Ein Anderer Tag

Все распадется в прах – разлезется во все стороны - Не останется ничего, что можно измерить. Буря – всемирная буря - уже ворвалась через порог нашего дома И перевернула все вверх дном в наших душах. Когда они твердили мне «покайся, покайся», Интересно, что они имели в виду?

(Леонард Коэн. Будущее)

Март 1947 Плечом к плечу молодые мужчина и женщина неторопливо шли по боковой аллее, что выходила на Keibelstraße. Если бы не холодный мартовский ветер и морось, их можно было бы даже принять за гуляющих без всякой определенной цели или направления. Мужчина заговорил первым. «Где ты туфли потеряла?» Женщина взглянула себе под ноги и будто только сейчас заметила свои разорванные, промокшие от растаявшего снега и грязи чулки. «Подумаешь, туфли. С тобой жить – последний разум потеряешь.» Мужчина отвернулся и внимательно посмотрел на свою затянутую в перчатку правую руку. Казалось, он пересчитывает оставшиеся на ней пальцы. «Я должен попросить у тебя прощения.» Сказал он наконец. «За то, что пришел вчера за тобой в комнату Чарли. И за то, что ввел в заблуждение.» Женщина устало усмехнулась. «Ну и кому ты это говоришь? Уж будто не знаю, зачем ты приходил на самом деле. Попрощаться, так ведь? Чтобы со спокойной совестью сказать себе, ну да, она меня теперь будет ненавидеть, и я заслужил. Получил отпущение – теперь можно и сюда… На войне не удалось сгинуть, так что за беда – можно сдаться теперь. Пусть себе.» «Так что скажешь?» «Ты о чем?» «У меня получилось? Обещаешь меня ненавидеть, как тогда, в Бохмервальде?» Дрожь по спине прошла. Вскинула глаза – а там, в конце аллеи, высокая фигура русского солдата. «Не выйдет у тебя ничего. Не рассчитывай. А теперь, пошли отсюда.» Плечами пожал. «Куда и зачем? Я теперь не единственный на крючке. И не собираюсь ждать, пока они затянут петлю над нами обоими. Не хочу, чтобы из-за меня они и дальше висели у тебя над душой. Ты этих людей не знаешь. Компромисса тут быть не может.» «Верно говоришь. Только меня ты не спросил. Я ведь тоже на крючке. У них ко мне свои счеты. Что бы ты ни делал, меня это не спасет. И еще вот что... не хочу я спасаться такой ценой.» Ничего не ответил. Вместо ответа, опустился на одно колено и принялся расшнуровывать ботинки. «Ты что делаешь?» «Обуйся. Ты же замерзла босиком.» Отступила на два шага. Поднял голову и сердито. «Не упрямься. Давай же, надевай чертовы ботинки.» «Не хочу. Ты меня даже не слушаешь, почему я с тобой считаться должна? А скажи мне, Фридхельм, я вот понять хочу, каково оно? Разбрасываться людьми – только потому, что тебе, видите ли, так легче? Сначала мать оттолкнул. Теперь вот меня. А о Вильгельме я даже не говорю. Он теперь до конца своих дней будет винить себя, что его младший братишка оказался военным преступником, а он ничего и поделать не мог.» «При чем тут моя семья? Вильгельм за меня не отвечает.» Светлые глаза. В них нет ничего – только холод и тяжесть. Ну как же на покойного герра Винтера похож бывает. Невидимая колючая проволока, натянутая между ними. Опутывающая и утягивающая его все дальше. И все-таки… что-то теплеет, что-то еще живое в этих глазах появилось, когда взглянул снова на ее босые ноги. Выдохнула горестно. «Видишь, оно как бывает, Фридхельм? Ты ведь сам себя хуже любого тюремщика казнишь. И всегда так будет.» Зубы выстукивают от холода. Ничего. Пусть поглядит. Куртку снял и набросил ей на плечи. «Точно решила? Ведь не год и не два в бегах.» «У меня и выбора никогда другого не стояло. Только что я одна могу? Что я знаю?» Подступила ближе. Почти дотронулась. «Скажи, куда нам теперь?» «И ты еще спрашиваешь? После того, как сама со мной через лес и все караульные посты? Теперь и море должно быть по колено.» Еще один прохожий любопытно взглянул на странную парочку. Стоят, нахохлились – спиной к ветру – и оба босиком, с парой ботинок рядом в снегу. И снова Фридхельм заговорил первым. «Ну что ж, конец – отправная точка.» «Что за?» Улыбнулся бледно. Снова наклонился, чтобы помочь ей зашнуровать ботинки. «Один мой знакомый, американский военный, увлекается поэзией. Вот дал мне Элиота почитать. Полностью это звучит так: Что мы считаем началом, часто - конец,а дойти до конца означает начать сначала. Конец - отправная точка.» Какая-то ерунда из пыльных книг. Самое ей время… Как это похоже на Фридхельма. Нет, на этом новом пути море по колено не будет, и волны перед ними не расступятся. Бранка это точно знала, и Фридхельм знал, что она знает…. Чтобы двоим исчезнуть потребуется больше, чем удача. *** Выписка из судебного протокола Дело номер .... Категория: военные преступления Обвиняемый: Унтерофицер, В., Фридхельм Срок: 10 лет Постановление суда: LG/BG Magdeburg .... Страна, где было совершено преступление: Польша Место: Замосць Год: 43 – 44 Представляет: 174 резервная пехотная дивизия вермахта (Heer) Состав преступления: участие в расправе над мирным населением после партизанских атак; участие в карательных акциях _____________________________ Дело номер .... Категория: донос Обвиняемая: В., Бранка Срок: 5 лет Постановление суда: LG/BG Magdeburg .... Страна, где было совершено преступление: Чехословакия Место: приграничная территория (бывшая Судетенланд) Год: 44 Представляет: частное лицо Состав преступления: Донос, повлекший за собой массовую казнь партизан и мирного населения* *** Лето 1961 В ночь на воскресенье, в четыре утра, маленький, тускло освешенный бар на Курфюрстендамм уже почти опустел. Бармен подремывал в дальнем углу за своей стойкой. Неоновые огни большой гостиницы напротив, через дорогу, отражались в окошках бара, мерцали на полированной поверхности стойки и вспыхивали на гранях стаканов. Трое засидевшихся посетителей, что расположились за столиком у окна, казалось, времени не замечали. Пиво в их бокалах давно выдохлось, и пепельница была полна окурков. Разговор то замирал, то подхватывался снова, как это часто бывает среди друзей, которые слишком давно друг друга не видели и все никак не могли наговориться. Запас новостей первостепенной важности, наконец, исчерпан, и настала пора по-настоящему взглянуть друг на друга. Признать знакомые черты юности в лицах, которые не то чтобы состарились, а скорее преждевременно затвердели. Повзрослели не с годами, а с опытом и тревогами. «Как там твоя мать поживает?» Спросил человек, чьи темные вьющиеся волосы были уже тронуты сединой. Его приятель – невысокий худощавый человек, чья выправка выдавала бывшего военного – пожал плечами. «Все еще наотрез отказывается переехать. Честно говоря, мне эти еженедельные поездки туда и обратно в восточный сектор уже до смерти надоели. После всех усилий, что я приложил, чтобы найти ей новую квартиру и все уладить с документацией, она могла бы быть и посговорчивее. И я даже не хочу сейчас вспоминать о проверках паспорта и ухмылках этих ребят из Circus Aljosha**.» «Кстати, о них… Я, признаться, обеспокоен количеством военных на улицах.» Ответил темноволосый мужчина. «Ты бы поостерегся.» «Мда…» Его собеседник нахмурился. «А что по этому поводу говорят твои коллеги, Виктор?» Виктор поморщился. «Как будто не знаешь. Официальное заявление прессе было таково: Niemand hat die Absicht, eine Mauer zu errichten!*** [Ни у кого нет намерения возводить стену!] А что там на деле – ты сам видишь.» Он оглянулся на спящего бармена и прибавил уже тише. «Мне не положено делиться неопубликованной еще информацией, но я бы хотел поставить вас в известность. Один из моих коллег недавно брал интервью у одного из ответственных лиц... Советская сторона столько запасла колючей проволоки, что хватит целый город огородить, если потребуется.» «С каждым днем все интереснее живется. Кажется, мы с Чарли вовремя оттуда сделали ноги. Вот если бы только не мать…» «Мы не можем ее обвинять. Она всю свою жизнь провела в той квартире.» Негромко сказала женщина, сидящая рядом с ним. Ее серо-голубые глаза мягко сияли сочувственным пониманием. «Что ей еще остается, если не эти воспоминания.» «Тебе хорошо говорить. Это не тебе приходится вставать ни свет ни заря каждое воскресенье – мой единственный выходной – тащиться в восточный сектор, затовариваться продуктами, чтобы ей хватило на всю неделю, и слушать ее болтовню. Что хуже всего – она без умолку говорит о Фридхельме.» Молчание. Виктор Голдштайн рассеянно выцедил остаток пива. Шарлотта Винтер – глаза опущены – перебирала крошки на столе. Ее муж выкурил еще одну сигарету. «Все еще ничего нового?» Осторожно спросил Виктор, будто опасаясь ненароком задеть старую рану. Строгие черты Вильгельма стали еще суше и жестче в ответ на этот не то вопрос, не то констатацию факта. «А я вот надеюсь на лучшее.» Проговорила Чарли. «За десять лет две открытки без обратного адреса? Как же…» «Ты совсем позабыл о том американце, который появился ниоткуда и вдруг вот так вот просто одолжил тебе денег на переезд – как раз во время беспорядков, когда тебя уволили из университета. Вот скажи мне, много ты знаешь американских бизнесменов, которые «простили» бы долг?» «Мы ведь уже это сто раз обсуждали. У него могли быть десятки причин, чтобы внезапно уехать. Глупо думать, что он как-то связан с Фридхельмом. Так же глупо, как и надеяться, что советские военные покинут Берлин.» «Глупым было принимать участие в тех бессмысленных университетских забастовках. А верить в то, что твой брат в безопасности и в один прекрасный день вы снова встретитесь, – это совсем другое.» «Тогда в университете я совсем не надеялся на лучшее. Я просто верил, что нам нужно начать бороться за наши права. Все, чем я рисковал тогда, - это загреметь в Hohenschönhause [Высокий светлый домик]****. И поверь, даже такая участь для меня предпочтительнее, чем позволить себе надеяться, если потом придется оставить эту надежду. Ведь так уже было, помнишь, после того, как мы получили первую открытку.» «Я все понимаю, но верить все равно нужно.» Сказал Виктор, и Чарли сразу заметила, как переменился его голос. «Ты что-то узнал, Виктор?» Он покачал головой. «Нет. Так, пустяк. Не собирался даже говорить вам об этом, но раз уж речь зашла о Фридхельме… Год назад, мы с Мириам только прибыли в Сан Франциско. Наш медовый месяц…» «Я помню фотографию, что ты нам тогда прислал.» Просияла Чарли. Виктор неловко улыбнулся. «Да, ничего себе новобрачные. Нашей старшей пришлось стать подружкой невесты, а младшая была как раз на подходе. И все равно Мириам продолжала твердить, что не желает меня связывать, что будет мне обузой. Даже сейчас она иногда называет наши кольца звенами цепи, а меня – Агасфером… Так вот… о чем это я?... Мы сразу взяли на прокат машину и как раз ехали из аэропорта. Застряли в траффике на мосту. Душный жаркий день. Малышка Грета ныла и клянчила, пришлось открыть все окна. И вот я выглядываю из своего окна и вижу новехонький Шевроле Корвет с открытым верхом. Скользит себе в противоположном направлении. Поравнялись… Всего на несколько секунд… Но мне показалось, что узнал водителя. Вернее даже не узнал, а вспомнил. 44й год. Польша. Фридхельм за рулем, Химер – на пассажирском сидении. Мы тогда вот так же на миг встретились взглядом… Вот… всего несколько секунд, и потом этот чудо-автомобиль – мечта любого пижона в Штатах, между прочим, стоит кучу денег, наверное… - вильнул и скрылся себе в противоположном дальнем ряду. А я по-прежнему в пробке… Мне сигналят со всех сторон. Жена и дочь визжат, потому что, видите ли, я всерьез пытался развернуться в противоположном направлении и догнать этот чертов Корвет.» Он замолчал и кивнул бармену. Его друзья не говорили ни слова, пока платили счет и подзывали такси. Уже в машине – плавно мелькают свежевымытые тротуары, тенистые аллеи, спящие новозастроенные жилые кварталы и возводящиеся офисные здания – Вильгельм тихо сказал. «Шевроле Корвет… Фридхельм всегда знал толк в машинах. Еще маленьким был – уже коллекционировал игрушечные машинки.» «Те самые, которые теперь собирают пыль на полках в квартире твоей мамы.» Улыбнулась Чарли. «Нужно будет упомянуть Корвет в новой открытке от Фридхельма.» «Открытке от Фридхельма? Вы ведь только две получили, и те давно.» Озадачился Виктор. «Это все Чарли. Ее идея.» Объяснил Вильгельм. «Видишь ли, у матери плохое зрение – она разбирает только крупный шрифт. Вот Чарли и решила… Теперь раз в несколько месяцев почтальон приносит маме открытку от Фридхельма. И я притворяюсь счастливо-удивленным, и зачитываю потом ее вслух.» В его смехе отчетливо звучала горькая нотка. «Я поеду с тобой к твоей матери сегодня.» Решила Чарли. Одну руку она положила на плечо Виктора, а второй – осторожно накрыла руку мужа. «Ничего с детьми не будет – позавтракают сами. А фрау Винтер я и правда давно не навещала. «Я тогда с вами.» Виктор наклонился к шоферу. «Это ведь в восточном секторе.» Нахмурился тот, услышав новый адрес. «На вашем месте я бы подождал с визитами день-другой. Я тут целую ночь на смене, и еще с двух утра у них там какое-то движение. Volkspolizei перекрывают дороги. Военные. Кажется, даже водометы в одном-двух местах.» «Пусть только попробуют перекрыть дорогу корреспонденту Нью Йорк Таймс.» Виктор лихо подмигнул Вильгельму и Чарли. «Так… все затвердили назубок – мы тут с секретной дипломатической миссией.» Машина завернула за угол… Было светлое тихое утро 13 августа 1961 года. КПП «Чарли» пока еще был всего лишь одним из 80 безымянных пограничных пунктов в окрестностях Берлина. Берлинцы только-только просыпались и планировали обычные воскресные визиты в восточном и западном секторах. Volkspolizei проверяли готовность своего оружия – просто так, на всякий случай. В районе Митте, в квартирном комплексе, уцелевшем еще с довоенных времен, в старой квартире на первом этаже – окруженная скрипучими громоздкими предметами мебели в стиле 30х годов – пожилая женщина, терпеливо перестрадавшая еще одну ночь возрастной бессонницы, перелистывала листы альбома. Пожелтевшие черно-белые фотографии и открытки. Подслеповатые глаза щурились на страницы, с которых беззубо улыбались щекастые младенцы и стояли по стойке смирно подростки в форме Гитлерюгенд. Старший мальчик строго смотрел прямо в камеру. Младший – худенький и невысокий - едва заметно хмурился. Всего лишь в нескольких кварталах от ее дома поблескивала на ярком утреннем солнце колючая проволока. Где-то в начале ранних 2000х Рука пожилого мужчины дрогнула, когда он неловко попытался прокрутить колесико мышки. Сквозь толстые стекла очков – в мешанину экранного текста. За его спиной голубоглазая яснолицая женщина и двое юношей – едва ли старше двадцати – обменялись встревоженным взглядом. «Ich hab' dir gesagt, Mum, das war keine gute Idee. [Говорил тебе, мам, плохая идея] У старика в конце концов поедет крыша.» В голосе старшего мальчика не было совсем уж бесцеремонной жесткости. Скорее, он рисовался, и глаза его азартно поблескивали, выдавая привычку отстаивать свое мнение тем упорнее, чем сильнее было ответное возмущение. «Вилли, а ты что скажешь, а?» Младший нехотя оторвался от огромной папки с документами. Застенчивая, чуть ли не девичья улыбка. Нотка британского акцента. «Я ведь просил не называть меня Вилли.» «Как насчет Билли? Билли der Bücherwurm [книжный червь]. Здорово. Твоим ботанам из Оксфорда понравится.» Их мать – быстрый тревожный взгляд на мужчину за компьютером – шепнула. «Тише. Дедушке это важно. Ты ведь знаешь, в честь кого тебя назвали, Фридхельм.» Угрюмо в ответ. «Угу. Мумии атакуют. Старик достал своими сказаниями временных лет.» «Это его жизнь, а не сказания. То, через что твоему дедушке пришлось пройти в твоем возрасте…» «Да знаю я, расслабься… Такая, в общем, фигня, я как бы этого имени не достоин, ты это имела в виду? Все потому, что я не ботан как Вилли, и не заморачиваюсь учебой. Жизнь вообще-то и так короткая. И нервные клетки не восстанавливаются. И вообще, мне как-то параллельно, что там было пятьдесят лет назад, меня тогда еще в зародышах не было.» «Ты, как я вижу, очень гордишься своим свинством.» «Оставь его.» Неожиданно вмешался мужчина. «Это даже хорошо, что мальчику все равно. Это лучшее, что я могу пожелать для своих внуков. Никогда не знать и никогда не заботиться о войне.» «Извини, дед, не знал, что ты вообще слышишь.» «Обычно я действительно не слышу. Но так уж получилось, внук, сегодня я приобрел новый слуховой аппарат.» Голос мужчины был надтреснутым, и дыхание хриплым, но за стеклами очков его глаза оставались неожиданно яркими. Тревожный и полный надежды взгляд мальчишки на морщинистом сером лице. «Неужели ты думаешь, что эти данные из третьих рук верны?» Женщина замешкалась. В улыбке мужчины – грустная нежность. «Как же ты похожа на мать. Чарли никогда не могла мне солгать.» Женщина заморгала, и губы ее жалко вздрогнули. «Я… Я, конечно, не уверена. Но я наводила справки. Посылала запросы. Я советовалась со знакомыми экспертами. Конечно, точных данных не достать, но все указывает на то, что твой брат действительно мог принимать участие в операции "Кровавый камень"*****. «Ах эти запросы…» Мужчина вздохнул. «Ты и твой брат совсем маленькими были, вот и не помните. Мы посылали десятки запросов тогда, в 60х – 70х. Даже несмотря на Железный занавес. Нам даже удалось связаться с одним чешским журналистом, Томаш Новак, так кажется. Он когда-то знал подругу брата и ее семью… Виктор связывался с иммиграционными службами в Америке и Великобритании. Все бесполезно. А теперь уж, через столько лет…» «Вот именно.» Вилли захлопнул папку. «Именно теперь, через столько лет, они как раз и могут начать рассекречивать документы. Вот увидишь. Стоит только подождать.» «Подождать? Вообще суперстратегия для старика, который скоро загнется.» «Фридхельм! Папа, не слушай его.» «Что ж, он прав, Töchterchen [доченька]. Я и в самом деле могу скоро загнуться. Чего ж тут пугаться?» «Я не выношу, когда ты так говоришь.» «Отчего же? Знаешь, в старости полно преимуществ. Вот, например, можно не расстраиваться зря из-за молодых невежд, а попросту взять да и отключить слуховой аппарат.» В глазах мальчишек сверкнули веселые огоньки, но женщина, взгрустнув, только головой покачала. «Самое главное, под старость я выучился одной простой истине.» Сказал мужчина, решительно отворачиваясь от компьютера и разбросанных по столу папок. «Знаете какой? Все – абсолютно все – относительно. Жизнь и смерть. Зло и добро. Имеет значение только то, во что мы сами выбираем верить. Вот я, например, могу верить документам, которые черным по белому говорят, что мой брат и его подруга сгинули где-то в сибирских трудовых лагерях. А могу верить твоим сведениям – что они и в самом деле добрались до Америки. Что мой брат какое-то время работал в военной языковой школе в Монтерее, штат Калифорния. В безопасности. В достатке, раз мог себе позволить новый Шевроле Корвет… Я могу сидеть и читать все эти доклады восточно-немецких и советских судебных разбирателей. Верить, что мой брат и вправду хладнокровный преступник, а эта девушка из Чехии – коллаборационистка, сотрудничавшая с СС, и один бог только знает, что там еще понавыдумывали… Или… Я могу вспоминать о том Фридхельме, которого я знал. Der Bücherwurm, который до такой степени не хотел убивать, что как-то сам подставился под огонь русских. Который с самого начала понимал и знал о войне все, в отличие от нас, бодрых идеалистов. И все-таки он не уклонился от своего долга… Который знал меня гораздо лучше, чем я сам себя… И вот что, дочка, учитывая все, что я испытал в жизни, я последую примеру твоей покойной матери. Я предпочитаю верить в хорошее.» Март 1947 … Бранка точно знала, что на этом новом пути море по колено не будет, и волны перед ними не расступятся. И Фридхельм знал, что она знает…. И все-таки улыбнулась ему. «Знаешь, а я еще никогда в своей жизни не видела океана. Думаешь, теперь увижу?» «Думаю, какое-то время нам с тобой придется плыть в очень темных водах. Но сначала, давай-ка уберемся с глаз вон того товарища военного, пока любопытство не взяло над ним верх.» Наигранная легкость. И взгляд вглубь. Так, наверное, археологи смотрели на статую Ники, обнаруженную при раскопках. Что это? Кто я? И кто ты? Не нужно было слов. Ответила взглядом. Это мы. Мы выжили. Может быть, нам за это не расплатиться. И пусть посмеют бросить в нас камень… Так должно было быть. Моя ли, твоя ноша. Ты – по приказу, а я – меня все устраивало. До тех пор, пока не беда не постучалась в мои ворота. …Ревнивая рыжекосая девочка-подросток, всхлипывающая и сердито шепчущая своей подушке в ночь свадьбы ее старшего сводного брата. «Джолана, жидовка, вот прийдут и заберут тебя…Вот увидишь…»… … Мальчик, марширующий в школе под поощряюще-суровым взглядом Фюрера на портрете. Упаковывающий в вещмешок книги Гессе и Юнгера под сочувственно-снисходительным взглядом старшего брата. Застывший под разочарованно-презрительным взглядом отца. «Прости, что пуля не прошла левее.» Стреляющий под одобрительно-жесткий взгляд начальника. «Время охоты на зайцев.» Шагнувший под огонь под испуганным взглядом таких же мальчишек, только чуть младше… Без даты Настоящее зло –это не любить других потому, что они другие, или потому, что у них есть то, чего нет у нас. Это преступление всегда совершается сначала в мыслях. Все, что случается потом, - разбитые витрины магазинов в Хрустальную ночь, сапоги, марширующие по городам и селам, слишком сильно чувствующие и слишком много знающие мальчики, которые становятся солдатами, и солдаты, которые становятся убийцами, - все это только последствия того первоначального преступления нелюбви, в котором повинны все. Сейчас мы живем…Немец и чешка. Может быть, мы - жертвы, а, может быть, преступники. Нам не дано понять, зачем мы живы, и зачем все это было, все это время тьмы. Урок и напоминание следующим поколениям? Груз вины на их плечах? Или есть все-таки что-то еще?… Что-то, что только предстоит в будущем? Нас легко обвинить. И все-таки… кто первый бросит в нас камень?

КОНЕЦ… …ОТПРАВНАЯ ТОЧКА

____________________________________________________________ * Схема протокола взята из базы данных судебных учреждений Восточной Германии: http://www1.jur.uva.nl/junsv/ddr/DDRDienststellenengfr.htm Примерный срок наказания и состав преступления тоже был вычислен на основе похожих протоколов в базе данных. Номер дивизии вермахта, в которой служил Фридхельм, находясь в Польше, не был упомянут в фильме. Но так как по историческим данным, 174 дивизия находилась в это время в Польше и участвовала в антипартизанских рейдах, было бы естественно предположить, что Фридхельм мог быть зачислен в ее состав. Согласно Гагской конвенции 1907 года, пойманные партизаны не считались военными пленниками и могли быть расстреляны. Однако карательные акции по отношению к мирному населению рассматривались в составе военных преступлений. ** Circus Aljosha - Цирк Алеша (так в западном секторе называли советскую армию, следуя аббревиации СА) *** Официальное заявление представителя ГДР на интернациональной пресс-конференции непосредственно перед возведением стены в августе 1961 **** Hohenschönhause [Высокий светлый домик] - так иносказательно называли Штази ***** Операция "Кровавый камень" (Bloodstone) - координировалась ЦРУ в конце 40х - начале 50х годов. Среди всех прочих целей операции была помощь лицам, принадлежащим к различным военным и гражданским организациям Третьего Рейха, которые представляли интерес и пользу для Запада. Им изначально оказывали помощь как беженцам с территорий, контролируемых Советами, потом вербовали и задействовывали в операциях, проводившихся как на территории самой Германии, так и в других странах Восточной Европы.