Ein Anderer Tag

Краткая историческая справка Много букв и терминов (увы и ах), но все они необходимы для понимания этой главы. В 1946 – 49х годах постепенно увеличивался контроль за местным населением – в особенности в советской части Берлина и Восточной Германии. Развивалась сложная система секретной полиции под управлением Deutsche Verwaltung des Innerns [DVdI](Немецкая Администрация Внутренних Дел), которой в свою очередь заправляла советская военная администрация. Официально департамент занимался денацификацией и расследованием военных преступлений. Неофициально также велся поиск лиц, настроенных против советского режима, шпионаж в западном секторе и прочее. Агенты этой секретной полиции обычно присутствовали среди рядовых членов новообразованной народной полиции (Volkspolizei), на полицейских участках и в центральном Бюро Криминальных Расследований. Информанты набирались среди местного населения. Им обещали какие-либо материальные и социальные льготы или попросту принуждали к сотрудничеству угрозой. Позже, в 50х годах, эта система будет преобразована в печально известное Штази (Министерство Государственной Безопасности - Ministerium für Staatssicherheit). По другую сторону демаркационных линий, американская и британская разведка также вела работу по внедрению тайных агентов и системы слежки (уже в 45м году существовала Берлинская Операционная База). Они фокусировались на сборе информации о военной технике и общей социальной ситуации на восточных территориях. Их агенты проникали на черный рынок и в различные государственные учреждения в восточной части Берлина. Часто они вербовались среди бывших военных или членов национал-социалистической партии. И Восток, и Запад нередко использовали двойных агентов, в чьи обязанности входили как вербовка сотрудников на враждебной стороне, так и выявление перебежчиков внутри системы. Некоторые географические ориентиры в этой главе: Luisenstraße – улица, где располагалась центральная советская коммендатура Keibelstraße – улица, где располагалось центральное полицейское управление восточного Берлина Декабрь 1946 – Март 1947 Рождество окутывало город вьюжной пылью. Советская администрация – большинство из них вдали от дома и семьи - не особо жаловала тихую радость этого праздника. То ли дело - бурное новогоднее веселье с его сооблазнительной возможностью начать жизнь с чистого листа календаря. Но для послевоенной Германии хруст имбирных пряников и аромат еловой смолы был вкусом и запахом воспоминаний о тех, кого уже не было рядом. Полузабытые лица на черно-белых снимках. Полузабытые мелодии рождественских песенок. Некоторым счастливчикам Рождество принесло больше, чем терпкую сладость воспоминаний. Чарли и братья Винтеры уже третий вечер подряд обсуждали письмо Виктора Гольдштайна – самое первое с тех пор, как он уехал в Штаты. Для других воспоминания были все еще слишком острыми и болезненными. Две вдовы – фрау Винтер и фрау Беккенхауэр – до поздней ночи засиживались на кухне. Беседуя о своих обожаемых домашних тиранов, которым – увы – больше никогда не потревожить сон своих жен своим раскатистым храпом. А кое-кто и вовсе решил не будить лиха, пока спит тихо. Фройляйн Крюгер не покидала своей комнаты в последние несколько дней. Бранка проводила ночи в больнице на кушетке для дежурных сестер, и никакие призраки прошлого не тревожили ее крепкий сон. В ночь перед Рождеством семейство Винтеров и Беккенхауэров собралось в гостиной вокруг облезлой елочки и тощего кролика – только-только из духовки. Место фройляйн Крюгер за общим столом пустовало. «Все верно. Ее русский поклонник не одобряет наших праздников.» Хихикнула фрау Беккенхауэр. «Кстати, что-то давно его не было видно.» «Свалил восвояси.» Усмехнулся ее сын. «Может, его русская фрау прознала обо всем и затребовала муженька назад.» «Да будет вам. Оставьте бедняжку в покое.» Вмешалась фрау Винтер. «Она что-то в последнее время неважно выглядит. Сидит в своей комнате целыми днями.» «Эта страдалица, между прочим, отняла у вас кабинет покойного супруга и спалила все кастрюли на кухне.» «Ты бы помолчала и радовалась лучше, что вместо нее к нам не подселили ораву крестьян с кучей сопливых сосунков.» Проскрежетал старик Беккенхауэр. «Я пойду позову ее.» Подскочила добросердечная Чарли. «В конце концов, это же Рождество.» Фридхельм едва заметно покачал головой, но не сказал ничего. Только скривился в ответ на немой вопрос в глазах Бранки. «Ну что? Чем еще тебе не угодил?» Вот что прочитала она в его глазах и поспешно отвернулась. Да уж… она ожидала большего от этого первого своего послевоенного Рождества в семейном кругу. *** Хронику ключевых моментов Нюрнбергского процесса вперемежку с документальными кадрами из концентрационных лагерей торжественно крутили в кинотеатрах Берлина. Студенты, работники больниц и прочие государственные служащие посещали сеансы в обязательном порядке. Бранка могла бы и отвертеться. По документам - все еще чешка. Лишение продуктовой карточки не грозит. И все-таки она пошла вместе со всеми сотрудниками. Не хотелось оставлять Чарли наедине со всем этим. Давящее молчание в битком набитом зале. Чей-то надрывный кашель и сморкание. Изредка задушенный всхлип. Холодная рука Чарли в ее ладони. *** Когда вернулись из кинотеатра, квартира встретила темнотой и сыростью. Электричество по расписанию. Дрова для печурки пока экономили. Керосиновое масло тоже. Два брата молча сидят друг напротив друга за все тем же круглым обеденным столом. Обернулись. Лица - бледные расплывчатые пятна. "Вы сегодня что-то уж слишком. Все понимаю – цены на керосин кусаются. Но хотя бы свечу зажгли." Никто не ответил. Чарли сразу с порога, даже мокрого плаща не сняв, прилепилась к Вильгельму. Отстраненно обнял ее за плечи. Она уткнулась ему в рукав. "Тоже были на просмотре?" «Да.» Голос Чарли звучал жалобно и тонко. «Я уже не знаю – что хуже... То, что мне приходится смотреть на все это, или то, что я понятия не имела, что подобное существовало.» Фридхельм привычно затянулся незажженным окурком – новоприобретенная привычка немецких курильщиков, с нынешними-то ценами на табак. «Получается, я теперь один из всех вас, кто до сих пор не видел этот шедевр кинокомпании теперь уже бывшей Herrenrasse.» [Расы господ] Голос насмешливый, почти беспечный, но ей-то, Бранке, лучше знать. "Ох, помолчал бы, умник." "Бранка, бедняжка, а тебя за какие грехи в кино погнали?" "И вовсе никто меня никуда не гнал. Сама пошла." «В самом деле? И как тебе? Правда ведь, мы дали сто очков вперед старине Уолту Диснею?» "Фридхельм, ты перешел всякие границы.» Вильгельм нахмурился. «Естественно. И не я один. А ты разве не заметил? Мы эти границы перешли еще в ноябре 38го*.» «Да что с тобой сегодня такое? Мы с Чарли не для того из больницы пораньше ушли, чтобы ты на всех тоску наводил.» В кухне тоже темно и тихо. После смерти мужа фрау Винтер забросила готовку, фрау Беккенхауэр, конечно же, на работе, а фройляйн Крюгер порога кухни так не разу и не переступила за все месяцы. Бранка разожгла примус. Грохнула на подставку кастрюлю все с тем же неизменным мучным супом. "Bitte zum essen, meinen Herren." [Пожалуйста, к столу, господа] И половником через край плеснула. Руки все еще дрожали от злости. "Не обижайся, Бранка. Это во мне коллективное чувство вины некстати взыграло. Совесть кишки сводит." "Фридхельм, о несварении желудка не за столом, пожалуйста." Попытка перевести все в шутку не удалась. Никто не рассмеялся в ответ. «Кстати по поводу несварения желудка… Эмма сегодня отравилась.» Сказал Фридхельм обыденным тоном. Чарли ахнула, а Бранка все смотрела озадаченно. «Кто такая Эмма?» «Фройляйн Крюгер.» Пояснил Вильгельм. Бранка поспешно глянула на притворенную дверь бывшего кабинета герра Винтера. И потом на Фридхельма. Что ж, эта немецкая злючка – эта заноза – наконец получила по заслугам. Только и всего. Что же теперь притворяться, будто ее, Бранку, это хоть сколько-нибудь волнует? Не дождетесь. «Как это случилось?» Негромко спросила Чарли. «По всей вероятности она проглотила отраву, что мать держала для крыс. Зрелище не из приятных. Ее вырвало на полу в ванной, и потом она потеряла сознание. Нам пришлось выбить дверь. У старика Беккенхауэра в голове все спуталось – он решил, что нас снова бомбят. Не нашел ничего лучше, чем сигануть в окно. В его возрасте, понятно, такая затея добром не кончится… В общем, скорая увезла и его, и Эмму.» «Бедняжка. Почему она на такое решилась?» Чарли тоже оглянулась на кабинет герра Винтера. «Надеюсь, она поправится. Они ведь отправили ее в нашу больницу? Я за ней пригляжу.» «Не волнуйся ты так. Гадюки от яда не умирают.» «В чужом глазу соринку выискиваешь?» В груди похолодело. «Что ты только что сказал, Фридхельм?» «Я думаю, ты прекрасно меня слышала, Бранка.» Взглянул в упор. Остро и холодно. Вдруг напомнил покойного герра Винтера. Неуютное молчание. Вильгельм бровь приподнял. Чарли поежилась и отважно приняла огонь на себя. "Хотите хорошую новость?" "Они разве еще бывают?" Преувеличенно бодро и излишне поспешно вторил ей Вильгельм. "Бранку у нас повысили в должности. Со следующей недели будет в приемной в регистратуре. Прощайте горшки и градусники. Да здравствуют бланки и карточки!" «Мои поздравления, Бранка.» «Я вот только сегодня узнала…» Глазами ни с кем встречаться не хотелось. «Неожиданно как-то. Администрации понадобился человек, который знает русский… и вот…» «Ты как будто извиняешься. Зачем это?» Бодро затараторила Чарли. «Мы за тебя рады. Правда ведь, Фридхельм?» «Конечно.» Ответил безразлично. «Хорошо иметь хоть кого-то в семье с постоянной и неплохо оплачиваемой работой.» «А Вильгельма ты разве не считаешь? Вот как только он закончит университет.» «Если ему это позволят…» «Что ты имеешь в виду?» "Видишь ли." Насмешливо протянул Фридхельм. "Они теперь взялись поголовно арестовывать студентов, якобы членов подпольной нацистской организации. Но вот дело в том, что доказательств их причастности не существует. Никаких. Кроме факта, что бедолаги как-то высказывались против Социалистической Единой Партии. Бывший обер-лейтенант... руководство может призадуматься и на твой счет, Вильгельм.» «Фридхельм, помолчал бы.» У Вильгельма на виске заиграла голубая венка. «Об этом не говорят вот так походя. С этим не шутят.» «А я разве шучу? Я довольно-таки серьезен. И если бы я был на твоем месте, я бы немедленно взял академический отпуск. На годик так. Пока все не устаканится.» "Ты бы лучше о себе побеспокоился. В отличие от тебя, мои документы в порядке. И права работать у меня никто не отнимал." "Вот и будешь работать на сибирских необъятных просторах." "Что ты такое говоришь?" Вскинулась Чарли. "Это только слухи." «Слухи рано или поздно становятся правдой.» Все-таки прикурил от керосинки. Затянулся жадно и передал брату. "Не жалуйся." Спокойно ответил Вильгельм. "На американской стороне нам с тобой пришлось бы заполнять анкету из 131 вопроса. Это, говорят, похуже, чем..." "А тут мы и без всякой анкеты загремим. Наши русские товарищи позаботятся." «Ты всегда и во всем видишь только теневую сторону.» «Как же тогда быть с Беккенхауэром-младшим?» «А что с ним?» Поинтересовалась Чарли. «Ты разве не знала? Он отправился в западную Германию. Проведать каких-то там родственников. Его арестовали за просроченный пропуск.» «Его ведь выпустили на следующий же день. Это ничего не значит.» Вильгельм рассеянно давил окурок. «Ему повезло, вот и все. Запомни мои слова на будущее. Через несколько лет тут будет гетто – и наша часть Берлина станет эпицентром.» «Ты специально, что ли, нас провоцируешь, Фридхельм? Das kann nicht sein. [Этого быть не может] Половина населения работает в западном секторе города. Домой возвращаются только к ночи. Говорю тебе, пропуска только для союзных войск. Они что-то там между собой не поделили. Нам какое до этого дело?» «Русский офицер мне как-то жизнь спасла.» Тихо прибавила Чарли. «Не надо так про них, Фридхельм.» «Я разве сказал о русских что-то плохое? Наоборот, я считаю, Вильгельм должен последовать твоему примеру и начать изучать русский язык.» «Послушать тебя – так мы все должны бежать на Запад. И немедленно.» «А это уж как пожелаешь. У русских и американцев ведь гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Победителей не судят – это раз. Во-вторых, как и все победители, они думают прежде всего о собственном благе и как бы урвать большой куш. Судьба нации проигравших их не особенно волнует. Ни на Востоке, ни на Западе никому до нас дела нет.» "Was ist passiert? Wo würdet ihr gehen?" [Что случилось? Куда это вы собрались?] Фридхельм умолк, заслышав встревоженное шарканье домашних туфлей. "Nichts, Mutter. Gehst du zu schlaffen." [Никуда, мама. Иди спать] Присела у стола. Вздохнула. "Мальчики мои, ничего-то я теперь не понимаю, куда катится наша страна. Ничем вам помочь не могу. Эрнста больше нет, а я вам совершенно бесполезна. Только руки вам всем связываю." Вильгельм отвернулся. Фридхельм чуть заметно скривился. Чарли – слишком расстроенная и взволнованная за Вильгельма – едва ли заметила, что фрау Винтер вообще что-то сказала. Все они уже давно привыкли ко вздохам и причитаниям женщины. Бранка замешкалась, но все же обхватила ее за плечи. В сгустившихся сумерках немка как никогда напоминала тетю Петру. "Mutti, вы и так много для нас делаете. Да мы бы все с голоду давно померли, если бы не ваша стряпня. Главное, не волнуйтесь." Через голову женщины метнула яростный взгляд на Фридхельма, и тот неохотно шагнул к матери. *** Фройляйн Крюгер выписали из больницы только в конце марта. Бледная, ненакрашенная, с отросшими незавитыми волосами и острыми ключицами, она молча упаковала чемоданы и покинула Берлин ранним утром. Не попрощавшись ни с кем – даже с Чарли. Только Фридхельм провожал ее на станцию и помог погрузить чемоданы в вагон. Бранка ничего ему не сказала, но с того самого дня мысленно пообещала себе не быть такой уж недотрогой, если симпатичный русский солдатик пристанет по дороге домой или в приемном покое. Но времени претворить решение в жизнь у нее не осталось… *** "Kameradin… Fraulein... " На ломаном немецком. "Пожалуйста, вы можете со мной говорить по-русски. Я уже год как изучаю русский. Довольно многое понимаю." "Ну что ж, это похвально." Предложением воспользоваться не поспешил. Лицо круглое, веснушчатое, домашнее какое-то. Сидящий за столом человек казался самым обычным скучающим, словоохотливым клерком. Если бы только не взволнованное лицо дежурного, который, как только получил телефонный звонок, сказал ей бросить все и идти прямо в полицейский участок неподалеку от Луизенштрассе… "Скажите, а как так получилось, вы, чешка, из Судетской области, если не ошибаюсь, а живете в Берлине? Одна. Без родни." «Мне правда об этом рассказывать нужно? Понимаете, это как бы мое личное дело.» Веселое удивление промелькнуло на его лице. Мол, да что ты, девочка, шутишь, что ли? Это нам решать, какие вопросы задавать, а твое дело – отвечать как есть. Он даже ничего не сказал. Все смотрел с тем же добрым любопытством и спокойной уверенностью того, кто точно знал – ответ он получит на любой вопрос. «Я приехала вместе с гражданским мужем.» Вот так вот. Неохота, но выбора нет, кроме как петлять между былью и небылью. «Я думала, мы поженимся взаправду, но… в последнее время между нами не все так ладно.» Бровь приподнял. «Должно быть нелегко пришлось. Вам и вашему… кхм… гражданскому мужу. А кто он? В какой части служит? Если из наших будет – то сразу скажите, мы его живо приструним. Советские солдаты так безответственно с женщинами не поступают.» Некоторые немки, возможно, нашлись бы, чем ему возразить и привести свои доводы, но ей тут недосуг обсуждать поведение русских солдат. «Он, как и я, чех. В торговле занят. Кстати, член чешской коммунистической партии.» Припомнить бы, что там еще ей этот недавний знакомец – Лудвик, кажется – в приемном покое заливал. «Вы меня извините, товарищ, но я вам его имени не скажу. Он меня за это по головке не погладит.» Вот. Заглотни наживку или выплюни. Все равно ничего не докажешь. Сперва тебе придется перетрясти всех чехов, ведущих торговые дела в Берлине. Ее собеседник усмехнулся. «А что же ваши родственники на родине? Вы по ним не скучаете?» «Еще как скучаю. Их эсэсовцы убили. Мать мою, старшего брата, жену его. Я в лес убежала с их девочкой. И она там, в лесу, простудилась сильно и умерла. Сгорела за неделю…» Как странно. Рассказывать о тете Петре и Вацлаве – вот так, походя, какому-то незнакомому полицейскому, или кто он там. И все-таки не удержалась. Что-то теплое на щеке. Слезинка. Другая. Неожиданно что-то человеческое проблеснуло в его глазах. "У меня у самого всю семью... в оккупированной Белоруссии…" Вздохнул тяжко. Полистал бумажки на столе. Седеющие виски и серое лицо государственного служащего. Слишком много работы. Слишком мало времени для сочувствия – другим или самому себе – без разницы. Снова сухой официальный голос. "И живете одна?" "Почему одна? Снимаю вот комнату на квартире у хозяйки. Нас там несколько квартирантов." "А у хозяйки дети есть?" Вот оно что… И как ей теперь?... Хотела только Вильгельма назвать, но что-то такое мелькнуло… Точно кошка за мышкой наблюдает. Пришлось опять свою полуправду за правду выдавать. «Есть один сын. И еще его приятель на ночь часто остается.» «Как его зовут?» «Сына хозяйки?» «Нет. В документах сказано, его имя Вильгельм Винтер. Обер-лейтенант. Вот приятель его меня гораздо больше интересует.» «Его тоже Вильгельмом зовут. Они тезки.» «Надо же… Популярное, оказывается, имя.» «Да. Это в честь их кайзера, или кем он там был.» "Ну что ж… В каком же чине служил наш Вильгельм второй?" "Не знаю точно. Я с ним как-то не очень общаюсь." "Но уж форму военную или медали какие-нибудь, наверняка, краем глаза видели? А-то и документы, а?" «Если у них и есть, что прятать, они же мне не покажут, верно ведь?» Ох, сглупила. Вот разозлится сейчас. Ладно, не дрейфь, Бранка. Впервой, что ли. Глаза расширила, и шепотом. "А что, они, может, военные преступники, да? Ох, я недавно кинохронику смотрела, как там изловили того, что в Аргентину уже хотел..." Поморщился. Устал чужую глупость слушать? Все эти доносы от бестолковых, чересчур усердных информантов. Или опять переиграла? Но взял себя в руки быстро. Симпатичное сочувствующее лицо. "Вы, как я вижу, приметливая. Может, все-таки что-то видели? Знаете, человеческая память – прелюбопытная штука. Иногда вроде бы внимание сразу не обратишь, а детали-то – вот они, спустя месяцы всплывают в голове." Губу закусила. Лоб наморщила. "Не знаю... Сын хозяйки - студент. Все в своих тетрадочках строчит по вечерам. Как-то заглянула из интереса. Какой-то свод законов номер такой-то. Ничего не разберешь." "А друг его, что?" «Он-то? Мальчишка. Ему лишь бы за юбкой приударить. Не работает - целый день на диване валяется с книжкой.» Задумался. Что-то там в блокнотике... Может, все-таки обойдется? Может, клюнет и не станет больше вопросов задавать? Но нет… Быстро достал из папки какое-то фото и чуть ли не под нос. "А вот этот - похож будет?" Сощурилась. Черно-белое расплывчатое фото. Любитель снимал. В груди вдруг глухо стукнуло и замерло. Дохнуть нет как. Pane Bože... Požehnaná Matka...[Святый боже... Матерь божья... - чешский] Помоги, дай сил выдержать. Висельница. В ряд - пятеро. Белые рубахи. С плакатами на груди. Одна даже женщина. Перекладину под ногами, как видно, вот-вот убрали. А за веревку ухватился - вполоборота, лицо в тени от каски. И все же, ни с кем не спутать. Из тысячи бы узнала. Эти тонкие руки, узкие плечи, линии рта и по-детски припухлой нижней губы. Кашлянул тихо. Спохватилась. Что-то уж слишком долго молчание затянулось. Сколько уже она тут сидит и таращится на фото? И он все наблюдает. Все видит. Давай же, Бранка. Подними голову. Оторвись от этой мерзкой фотографии. Это легко. Ну же. Уж не труднее, чем день за днем закрывать глаза – закрывать сердце на затвор – твердить про себя как скороговорку, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю.. "С вами все в порядке?" Взгляд внимательный. Едва выдавила. "Н...нет... Не в порядке. Вот так же и моих односельчан..." Нахмурился. "Простите. Такая работа. Нужно было убедиться. Так как вам, кажется, похож он на нашего Вильгельма второго?" Не выдержала. Выдохнула резко. Смела эту гадость на пол и с размаху каблуком. "Сердце у вас хоть есть? Говорю, родных моих они поубивали. Да если бы я кого из них узнала, да я бы его собственными руками придушила бы!" Осторожно, но твердо под руку – и в сторону. Бережно подобрал фотографию с пола. Отстраненно заметила, жаль, не получилось каблуком изорвать лицо. Хотя... может, и к лучшему. Кто знает, у них, наверняка, копии найдутся. "Еще раз простите. Но вы должны понимать. У нас цель одна. Днем и ночью ищем, чтобы никто не избежал правосудия... Ищем военных преступников. Вот, например, данные, что нам удалось собрать, указывают на то, что этот молодчик, который на фотографии красуется, вполне возможно младший сын вашей хозяйки. И он не какой-нибудь рядовой, а правая рука самого штандартенфюрера Химера. Слыхали о таком? Да впрочем, откуда вам… Это в Польше он - известная персона. Руководил карательным полком. Очень уж у них любопытные методы поимки партизан. Бывало, с детьми расправлялись. С подростками. С женщинами вот. Не говорю уж об еврейском вопросе. Но это я так… Что скажете насчет фото? Припоминаете теперь?" «Младший сын моей хозяйки… он ведь вроде как погиб. Им извещение приходило. Я его никогда и не видела, так что мне трудно сказать.» Как он глядит на нее. Понимающе. С симпатией даже. «Выпейте-ка водички. Может, полегчает.» Больше всего на свете хотелось бы этот стакан выбить у него из рук. Но нельзя. Нельзя. У нас цель одна теперь. Мы заодно. "Это вы простите. Очень уж тяжело. Каждый день стараюсь забыть - понять. Среди них ведь тоже люди есть. Хорошие люди, как хозяйка моя. Сын ее, Вильгельм. Все они не могут плохими. Уговариваю себя.... Но все равно. То хронику недавно смотрела, то вот теперь это…" Ух каким холодом обдало. Взгляд как насквозь. «Вы, что же, оправданий им ищете? После того, как всю вашу семью вот такие вот?» «Моя-то хозяйка тут не при чем. Не она же…» «А что скажете насчет ее сына? Вот этого, на фотографии? Палача и пособника СД? А может, вам другие фотографии с его участием показать? Так это мы живо. У нас их полно – Химер сам снимки делал. Любитель был большой. Фотографированием увлекался. А хотите на жертв взглянуть? Вот… и вот… и вот еще…» Он небрежно бросал ей черно-белые снимки. А она не брала их… закрывала лицо руками… И фотографии рассыпались по столу – падали на ее подол – усеивали пол вокруг ее стула. Мертвые лица детей. Еще серия висельниц. Женщины с растрепанными волосами. «Никак не вспомнить, да?» То и дело переспрашивал следователь спокойным ровным голосом. «Вот беда-то какая. Память на лица, видать, отшибло. А правда-то глаза все равно колет. Еще как.» Нет. Неправда. Она помнила. Помнила все. Как будто вчера. __________________________________________ Здание комендатуры напротив сельсовета… Высокий военный… Пистолет, приставленный к ее голове… Окрики, внезапно сменяющиеся тихим, почти ласковым увещеванием, но стоит ей шевельнуться – даже взглянуть не так… «Пожалуйста, отпустите.» «Ну давай же, расскажи все, как есть. Где твой муж? Где остальные? Зачем тебе их покрывать? Они тебя защищать не торопятся. Сбежали. Оставили своих женщин. А ведь ты еще такая молодая – тебе жить бы… Говори, или хочешь, чтобы мы твою мамашу живьем сожгли? А может, мне сейчас взять да и стрельнуть твоей девчонке в ухо? Хочешь посмотреть, что с ней тогда случится?» __________________________________________ «Пожалуйста, не надо…Я вам все, что скажете…» Она и сама не заметила, что мешает русский с немецким. «Зачем вы так со мной? Я ведь даже не немка? Отпустите!» Ее собеседник вздохнул. С досадой? С облегчением? Она не знала. Не могла сказать. «Отпустить тебя? А куда ж ты пойдешь?» «На работу. Меня ждут в регистратуре…» Трясучка. Всхлипывает. Как ребенок, которого только-только выпороли. «А после работы?» Вот теперь уж точно – он смотрел на нее чуть ли не с жалостью. «Не знаю…» А ведь и правда. Она понятия не имела, куда податься. Только бы не обратно. Только не домой. Как ей взглянуть в лицо фрау Винтер? А потом – ночью – в одной постели с Фридхельмом? Мужчина как будто мысли прочитал. Сказал мягко. «Давайте не будем вот так сгоряча. В русском языке есть хорошая поговорка, не наломать бы дров. А по-немецки это, кажется, Das Kind muss nie erst in den Brunnen fallen... Забавно. У нас дрова, у них вот – ребенок в колодце. А у вас в чешском есть такая поговорка? А впрочем, какая разница. Это я так… Вы на меня уж не обижайтесь, что я тут вспылил немного. Наговорил вам всякого. Такая работа, что поделать. А я ведь вас очень даже понимаю. И знаю, что вы чувствуете. И даже могу предположить, что вы собираетесь делать… Вы съедете от вашей хозяйки от греха подальше, я прав?» Кивнула. Говорить не было сил. «Ну что ж, Бранка… Ничего, что я так запросто, по имени и на ты? Я ж по возрасту тебе в отцы гожусь… Так вот, как и сказал, я знаю, как тебе тяжело приходится. Живешь одна – на чужбине. Твои друзья-немцы с тобой приветливы, вроде как ты им родная. А на деле-то, ты для них завсегда чужая. Как бы человек второго сорта. Понимаешь, тут какое дело? Проигравшим никогда не полюбить победителей.» Он прав… Прав этот праведник-страж правопорядка… Фридхельм ни разу не сказал ей, что любит. Чарли никогда не откровенничала. Вильгельм вежлив, да и только. И даже фрау Винтер… Какой-то части ее души хотелось подхватиться и бежать, куда глаза глядят… Зато вторая половинка души едва удерживалась, чтобы не броситься на шею этому человеку с мягким, усталым, почти что отеческим взглядом и мудрыми словами. Признаться бы ему во всем. Поплакать… Что он сейчас ей говорит? «… Возвращайся после работы домой, Бранка. Живи себе, как и раньше. Только присматривайся. Примечай. Кто в больницу вашу лечиться ходит. Кто-нибудь из западного сектора? Может, иностранцы? Да и вокруг что творится. Соседи там. Письма, звонки, гости… В общем, такого порядка дела. И будем с тобой видеться время от времени. Скажем, раз в пару недель. В этом же кабинете.» Встрепенулась. Не зная, верить ли своим ушам. «Товарищ, я этого делать не хочу. Сами подумайте. Кем я тогда буду считаться? Я лучше все-таки съеду с квартиры, да и все тут.» Улыбнулся доброжелательно. «Бранка, ну ты же разумная девушка. Люди везде одинаковы. Ну съедешь ты от своей хозяйки, а у другой тоже может кто из родственников в палачах ходит. Да и потом, мне что-то кажется, ты меня не совсем правильно поняла… Я с тобой по-хорошему, с пониманием. А мои коллеги совсем по-другому говорить будут. Ты ведь вид на жительство и разрешение на работу потерять не хочешь, правда? А еще они могут не разобраться и арестовать тебя, как пособницу, покрывающую военного преступника. Вот только представь… Ну зачем тебе неприятности? Ты ведь хочешь жить себе спокойно в Берлине со своим немцем… кхм, прости, запамятовал… то есть, гражданским мужем-чехом. А может, тебя не только муж вдали от родины держит? Что-то мне подсказывает, тебе кое-что другое не позволяет в свое село вернуться.» Круглолицый веснушчатый человечек напротив нее улыбался. И неторопливо собирал рассыпавшиеся фотографии обратно в папку. «Так что, Бранка, через две недели жду тебя. То же время. То же место. Не забудь захватить лист имен. И, конечно же, график. Кто-где-когда… Такого плана информация. Alles ist klar?» Кивнула снова. «Вот и умница. Кстати, я тебе вот тут схлопотал у начальства… Как бы премия за то, что ты свой гражданский долг хорошо выполняешь.» И продуктовые талоны перед носом положил. Взглянула вскользь. Первая категория. Полный рацион мяса, хлеба и кофе. За такое фрау Беккенхауэр пришлось бы работать у себя на стройке целую неделю. «Мне можно идти?» «Еще один момент, Бранка… Помнишь поговорку? Не нарубить бы дров. Не делай ничего, о чем ты можешь пожалеть.» Рассмеяться, что ли? Раз уж слезы не помогли. «Что бы это такое могло быть? По-моему, я уже сделала кое-что, о чем мне придется жалеть.» Тридцать серебренников взяла. Спасла преступника. И не раз. «Вот так держать. Бодрячком.» Но мужчина больше не улыбался. «А о возможных последствиях сама подумай и догадаешься – ты у нас смышленная, я сразу понял.» *** Из кабинета вниз по лестнице. Опираясь о стену. Серые тучи все ширились над развалинами и почернелыми крышами. Все ниже и ниже. Вот-вот посыплются серыми камнями на ее голову. Нельзя тут на улице распускаться. Откуда знать, чьи глаза сейчас за спиной... И домой тоже нельзя. Невыносимо. Немысленно именно сейчас. Тогда обратно в больницу. И там уже забиться в укромный угол, чтобы никто не... Ночь на койке для дежурных медсестер. А завтра… завтра она что-нибудь придумает. Не отыскала осинки в лесу – найдется тут, в городе. *** «Branka, was ist los? Du siehst ganz zerstört aus.» [Бранка, что случилось? На тебе лица нет] Глаза Чарли как два чистых озерца в теплый летний денек. «Что ты? У тебя что-то болит?» Болит, Чарли. Под самым сердцем ношу. У других женщин так ребенок в утробе ворочается. А во мне – моя вина. "Ерунда. Пойдем покурим." "Ты же не куришь..." Но спрашивать больше не стала. На заднем дворике колючий кустарник обвил обломки стены. Бледные, почти прозрачные листики слабо трепещут на почерневших, скользких от измороси ветвях. Чарли… Глаза большие светлые. Неужто с такими глазами иконы она все знала? А Вильгельм? Неужто все они были в заговоре, и только она, Бранка… Что там Фридхельм говорил? «Никто и понятия не имеет, чем я стал...» «Я же тебя тоже люблю. И я знаю, кем ты стал теперь.» «Это тебе только кажется.» И сразу как пелена с глаз спала… Никто и понятия не имеет… Фрау Винтер. Вильгельм. Чарли. Даже она, Бранка… Что она о нем знала? Солдат вермахта. Ну да, стрелял. Приходилось. Подчинялся приказам. Бывало, что и мирному населению попадало. С этим она еще как-то могла смириться. Но вешатель? Каратель? Из тех, что Ваклава…Что там этот следователь говорил? Правая рука какого-то мясника в СД? Земля ушла из-под ног… Смутно знакомая девушка с большими серо-голубыми глазами – кажется, ее звали Шарлоттой - подхватила ее – не дала упасть. «Бранка… Бранка, слышишь меня? Посиди. Я мигом. Я за доктором.» «Все со мной в порядке. Останься.» «Что тебе наговорили в полицейском участке? Зачем тебя вообще вызывали?» Окурок дымится - пальцы даром обжигает. Нет, Чарли ничего говорить нельзя. Тот человек же предупредил, чтобы думала о последствиях. Но все-таки… «Чарли, послушай… У тебя смена ведь вечером заканчивается? Как только закончится – сразу домой. То есть к Винтерам… Мне нужно остаться в больнице на ночь. И завтра тоже… А ты, пожалуйста, поговори с Фридхельмом и Вильгельмом. Скажи, что я видела кое-какие военные фотографии, и что мне задавали вопросы о моих знакомых, которые служили в армии. Они поймут…Только смотри, чтобы фрау Винтер или кто из соседей не услышал.» Глаза Чарли расширились. «Это по поводу Вильгельма? Из-за штрафного батальона?» «Да неважно, кто и почему. Главное, не подавай виду, что что-то не так. И – слышишь – ни с кем об этом не говори, кроме Фридхельма с Вильгельмом.» Стоит. Губы кусает. Как ребенок, которого в наказание закрыли в темной комнате. Даже отпустило на миг. Уже не одна. Кто-то еще рядом вот так же трепещет от страха. Только вот… зачем ее зря пугать? Разве ее, Бранки, ноша от этого легче станет? «Успокойся ты. Твой Вильгельм тут ни при чем. Я же сказала… просто знакомые.» «Тогда я совсем не понимаю. Ты из-за знакомых так расстроилась?» Глаза Чарли засияли как прежде, и только губы еще вздрагивали. «А тебе чего тут понимать? Сделай то, что сказано, и все, без лишних вопросов. Ты вот раз уже так подставила ту еврейскую докторшу, или кто она там такая была? Все потому, что слишком много знать хотела. Теперь меня тоже решила подставить?» Взглянула обиженно. Но промолчала. Усталость навалилась. Как же они все надоели. И больше всех – эта немка. Тоже мне, Святая Мария мать божья выискалась. Прошла сквозь огонь, воду и медные трубы, и все равно, всепонимающая – всепрощающая. Стоит. Смотрит. Лицо – как поверхность озера в ветреный день. То тени, то солнышко проблескивает. Лепечет что-то. «Виктор… Нужно как можно скорее с ним связаться.» «Это еще зачем?» Глаза упрямо сверкнули. «Он даст показания, если потребуется. Фридхельм ему жизнь спас тогда, в Польше… Ну что ты смеешься, Бранка?» А она ведь не смеялась. Скорее поскуливала. «И с каких это пор показания одного лишь нищего еврея заимеют вес? Он и в Германии-то больше не живет.» «Не говори так. Уж тебе-то следовало бы понимать…» «Я и понимаю, Шарлотта. Я прекрасно теперь все понимаю. Фридхельм прав. Мы все вертимся по кругу, как белки в колесе, а ничего-то не меняется. Только названия улиц. А люди все те же. Друг другу в глотки вцепиться всегда рады. Всегда предавали и будут предавать.» Задохнулась. Обидой. Разочарованием. Только Чарли еще рядом. Рука по спине. Гладит. Тепло. Как будто бы она, Бранка, - одна из Krankenschwester Charlotte's Verletzten. [пациентов сестры Шарлотты] "Бранка, хочешь, возьми ключи от моей комнаты? Моя соседка на выходные в село уехала. Свои зимние вещи обменять на продукты. Так что никто тебя там не побеспокоит. Там тебе ночевать будет лучше, чем в больнице.» В горле ком. «Спасибо тебе, Чарли.» *** Через один, неровно горящий ряд фонарей. Звезд не видать, лишь беловато просвечивает луна сквозь дымную вязь облаков. Морось – не то снег, не то дождь. Черные зубцы и тени рухнувших зданий. Тени прохожих. Тени военных. По привычке побрела по направлению к Александровской площади. Заглянула в кафе-другое. Покружила среди ночных завсегдатаев. Несколько раз ее окликали - по-русски и немецки. Туже затянула платок. Подбородок в воротник плаща. Все дальше и дальше на запад, к реке Шпрее. Черная вода. Полуразрушенные перила моста. Патрульные вдалеке. Повернула обратно к покосившимся башенкам Nikolaikirche. Где-то неподалеку нестройные голоса выводили знакомое. "Ехал я из Берлина по дороге прямой..." Пока пробиралась наощупь в то, что осталось от маленькой старинной церкви, под каблуком хрустели обломки каменной кладки. Внутри было темно. Припорошенные снежком камни и кирпичи. А сквозь балки и остатки стропил – высоко над головой - все те же темнеющие облака. Нашла место в углу, где не дует. Прислонилась к стене. Вытянула ноги. Руки мерзли в тонких рваных перчатках. Пойти, что ли, переночевать у Чарли? Или домой вернуться?... Только где теперь ее дом? …Ехал я из Берлина по дороге прямой… Нет, не тут он, дом, не в Берлине. И не в Судетенланд. Ни своя, ни чужая. И дорога ее, хоть и дальняя, но не прямая. Далеко ее завела эта дорога. Убежать от себя хотела. Что глаза не ест, о том душа не болит. Только вина все равно за ней следом – идет и в спину дышит. Своя вина. И вина еще одного человека. «Никто и понятия не имеет, чем я стал...» «Я же тебя тоже люблю. И я знаю, кем ты стал теперь.» «Это тебе только кажется.» Нет, не знала она его. Зато он ее знал – насквозь видел. Все это время как по книге читал. Знал о ней худшее и не судил. Как же ей теперь быть его судьей? *** Она уснула быстро. И сон ее был непривычно долог и сладок, совсем как когда-то раньше, еще до войны. Во сне она видела океан, полный прозрачно-голубой водой. Никогда в жизни не видела океан. А вот поди ж ты… Во сне он был у ее ног. Вода смывала ее следы с белого песка. Такая холодная. Такая… Проснулась в полуночной темноте и тиши. Зуб на зуб. По телу хруст и ломота. Платок съехал с головы, и волосы уже заиндевели. *** Она заметила его еще издалека – при свете фонаря. Он сидел на груде камней неподалеку от подъезда, где была квартира Чарли. Поспешно и легко поднялся навстречу. Лицо бледное. Глаза запали. Знакомый незнакомец. Кажется, в толпе прошла бы мимо - не узнала. Среди других таких же, бывших солдат, с пустыми глазами. «Что ты тут делаешь?» "Kann ich mit dir bitte reden?" [Можно с тобой поговорить?] Голос спокойный. Тусклый. Лишь чуть более хрипловатый. Как будто и вправду мысли ее читал и знал, что ей хотелось сейчас быть как можно дальше от него – желательно на другом конце света. «Я устала. Спать хочу. Завтра мне опять на работу с утра. Давай как-нибудь в другой раз.» Уголок рта дернулся. В улыбке привычная насмешка над самим собой. «Бранка, отговорку ты могла бы и получше найти. Обещаю, надолго не задержу.» Вместе пошли - плечом к плечу – поднялись на верхний этаж. Осторожно прокрались в маленькую, чисто прибранную комнату Чарли в самом конце коридора. Электричество отключили по графику. Но так даже лучше. Можно спрятаться в углу, куда не дотянется огонек свечи. «Долго ты меня ждал?» Пожал плечами. «Я пришел сразу после того, как Чарли все рассказала. Где-то после восьми вечера. Хозяйка сказала, никто не приходил пока. Она не особенно хотела, чтобы я оставался в квартире, вот я и вышел. И потом просто бродил тут по улицам вокруг Александровской площади. Часа два-три. На обратном пути слышу – женщина визжит. Подумал, что ты. Глупо… Оказалось, зря вмешался в ссору сутенера и его малышки.» «Ты синяк, что ли, от него заработал?» Руку протянула – коснуться щеки. Отвернулся. Свеча ярче вспыхнула. Осветила нежные, почти девичьи линии рта. И сразу та фотография перед глазами встала. В темноте - светлые рубашки в ряд. Пятеро. Как? Как их соединить в одно целое - голубоглазого мальчишку, который прижимается так жадно ночью, который знает каждую нотку ее тела, как музыкант свою скрипку - и палача-карателя, что дернул веревку на фотографии. "Warum? Warum hast du mich nicht erzählt?" [Почему? Почему ты мне ничего не рассказал?] "Можно поинтересоваться, когда именно ты бы предпочла услышать этот занимательный рассказ? Во время нашего медового месяца в Бохмервальде? Или уже тут, в Берлине, на семейном застолье?" Рванулась все так же молча. И с размаху. Неумело. По губам этим. По лицу. Пальцы скользнули - под ними веко. Встрепенулось мягкими пушистыми ресницами. Стоит все так же. Руки опустил. Не шевельнется. И снова – кулаки сами собой. В плечо. По лицу. В грудь… Резко выдохнул и закашлялся. Вспомнила… Землянка в лесу. Пропитанные кровью бинты из старой рубахи Вацлава. Белая кость в глубине раны… И отступила… Откашлялся. Разогнулся. Вытер кровь с губы. «Ну что, спустила пар? Сама-то хоть не поранилась между делом? Теперь давай поговорим.» Завизжать бы во всю мочь. Пусть уходит. Глаза б не видели… Но только вот… Он прав. Есть дела и поважней, чем эта тупая боль, ворочающаяся в ее груди. «Как они о тебе узнали? Кто им сказал? Они, что, теперь придут и заберут тебя?» «Тише, Бранка, не надо истерики.» «Ах не надо? Да ты бы видел того человека в участке, и как он со мной говорил!» Объясняет спокойно. Как будто не о нем речь. «Скорее всего кто-то из соседей сообщил в полицию, что в квартире проживает незарегистрированный квартирант. С каждодневными склоками из-за тарифов на электричество этого следовало ожидать. Днем раньше – днем позже.» «Фройлян Крюгер? Ну конечно… эта маленькая хитрая с…» Как он смотрит. Не то с жалостью, не то с грустью. «Эмму нечего винить. Ей пообещали, что выпустят ее жениха из трудового лагеря. В обмен на то, что она будет информантом. А в конце декабря прошлого года она случайно встретила этого парня на Лертерской станции. Он был в лагере вместе с ее женихом. От него и узнала. Оказывается, тот умер еще летом.» «А как же тогда товарищ Колесов? И… подожди-ка… она разве не с тобой все это время шашни водила?» Не рассмеялся в ответ на ее ревнивые расспросы. Только отмахнулся, как от чего-то неважного. «Ничего между нами не было и быть не могло. Как ты себе это представляешь? Из ее кровати в твою, и все за одну ночь? До такого я еще не дошел. И тебя бы себе не позволил так унизить. А Эмма… она была очень предана своему жениху. Хоть посторонним и могло показаться совсем иначе. Она мне этим напоминает одну девушку… ты с ней не была знакома…» «И откуда ты так все хорошо о ней знаешь?» «Мы какое-то время были в одних кругах. Один парень узнал в ней информанта. Вот мне и пришлось… А потом разговорились. Она мне во всем призналась. Я ее убеждал уехать из Берлина. Хотя бы на время. Никто бы ее не искал. Маленькая рыбешка. Но она к тому времени уже увязла по шею.» «Ах она бедная. Так увязла, что заложила тебя?» «Это не имело такого большого значения. К тому времени обо мне уже знали.» «Что?! Да как же…» Голова кругом. Попятилась. С размаху на кровать Чарли. «Бранка, сама подумай… Если бы они хотели меня взять, ну зачем тогда им сначала тебя допрашивать, а потом еще и отпускать? Пустая трата времени.» «Но я не понимаю… Если, как ты говоришь, они все знают, почему ты тогда на свободе разгуливаешь?» «Я бы не назвал это свободой. Видишь ли, в официальных списках я числюсь как погибший. И этот удобный для всех вовлеченных лиц факт накладывает на меня определенные обязательства.» Уселся прямо на пол рядом с кроватью. Спокойный вопрос в глазах. «Обо мне мы можем поговорить позже. Сейчас, если не возражаешь, хотелось бы узнать, что именно ты сказала этому горе-ищейке, и что ему от тебя было нужно.» «Я сказала, что никто на фотографиях мне не знаком. Что ты – друг Вильгельма. Вы служили в одной части. И больше я ничего не знаю.» «Вот как?» Он нахмурился. «Это ты зря. Этим ребятам – если хочешь выйти сухой из воды - либо все, либо ничего.» Она чувствовала себя столетней старухой. Усталой и разбитой. "Ох, извини, с тобой посоветоваться времени не было. Понимаешь, так получилось, что этот человек взялся за меня сразу и без предупреждения. А так, конечно, ты прав… нужно было сразу тебя подставить. Что ж это я, глупая?" «Никого бы ты не подставила. Всего лишь исполнила бы долг и помогла обнаружить военного преступника. Было бы все по совести. Тем более, что да, ты совершенно права. Я не сказал тебе ничего о том, чем занимался во время войны. И после войны, кстати, тоже.» Ее передернуло. «Я и сама прекрасно могла бы догадаться. Только мне было удобнее – он прав, этот следователь, - я на все решила глаза закрыть и уши.» Протянул руку. Утешить? Обнять? Бессознательно отшатнулась. Ответный холод в его лице. «Ладно. Не будем больше об этом. Когда тебя снова вызовут, просто стой на своем. Снимала комнату. Понятия не имела, кто я такой. Мы с тобой не женаты. Они ничего не докажут, да и стараться особенно не станут. Это уж под мою ответственность. Теперь еще вот что…» Он ни разу не глянул на нее, пока говорил. «Чарли сказала, тебе можно остаться до понедельника, но когда ее соседка вернется…» "Ох, какой ты скорый. Может, позволишь мне самой решать, где и с кем оставаться? Или твоя квартира для меня уже под запретом?" Снова этот сочувственный понимающий взгляд мельком. «Тебе же самой так проще будет. Дома сейчас обстановка будет не из приятных. Когда вся эта каша заварится, мать будет причитать ночью и днем.» «Ты думай, что говоришь. Если с тобой что случится, это ее доконает.» «Переживет. Еще есть Вильгельм и Чарли.» «А ей вот ты нужен.» Мимолетная не то улыбка, не то усмешка. «Я вижу, ты к ней здорово привязалась.» «Почему бы и нет? Я и к тебе привязалась, но для тебя это, конечно, не новость.» Вздохнул. «Чарли и Вильгельм помогут тебе с поисками нового жилья.» Хотела сказать ему, что все зря. Даже если этот русский из полиции за ней и не последует, ее вина отыщет, где бы ни скрылась. Вместо этого, спросила только. «Чарли и Вильгельм знают про то, что ты принимал участие в карательных операциях?» «Догадываются. Но я их расспросы никогда не поощрял. Если случится худшее, чем меньше они знают – тем лучше. Чтобы не считали за пособников-укрывателей.» Улыбнулась. Вышло криво. «Выходит, я у тебя единственная пособница.» Передернулся, как будто снова его ударила. «Es tut mir sehr leid [Мне очень жаль]. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел – не должен был – вовращаться в Берлин.» Шагнул к двери. Спина узкая. Плечи прямые. Шаг тяжелый – до сих пор прихрамывает. И вдруг… Такое отчаянное желание – хотя б еще только раз – рукой по линии волос и вдоль острых лопаток. Такой отчаянный страх, что вот, еще секунда, и дверь захлопнется, и ей тут одной, в этой чужой темной комнате с оплывающей свечей. «Warte..» [Подожди] Обернулся не сразу. Напряженное застывшее лицо. «Фридхельм.» Одними губами. «Я боюсь… Ничего не понимаю, но я так боюсь… Тебя… Этих из полиции… Я не хочу никого предавать. Не хочу закончить, как фройляйн Крюгер.» Его глаза смягчились. Потеплели. «Этого никогда не будет. Обещаю. Я сделаю все, чтобы вытащить тебя из сетей.» *** Если бы попытался к себе притянуть - оттолкнула бы. Но он даже не шевельнулся. Только невидимые нити – оплетают - связывают – притягивают друг к другу. Ближе. Еще ближе. Что-то еще хотел сказать. Губы растрескавшиеся. Теплые. В спешке даже зубами столкнулись. Соленая, свежая еще кровь из садины там, где она его ударила. Скрипнула кровать. Запутавшись в тяжелых зимних одеждах – во всех этих простынях-одеялах. Звук рвущегося покрывала – зацепилось за что-то. Ох, Чарли, прости. Напрасно ты так выглаживала-выстирывала. Хоть тебе самой еще предстоит, когда к Вильгельму переедешь – кровать в комнате Фридхельма такая же скрипучая, и сон соседей так же чуток. Виском о железную раму кровати. Колени. Руки. И сразу - еще не улеглись как следует. Даже больно. И это хорошо, что больно. Пусть саднит. Сжала сильней. Пусть ему тоже. Пусть ему будет еще больней. Нет. Пусть ему будет хорошо… Ах, да какое мне дело... Судьи нашлись… чтоб вас всех... Кого всех?.. Про себя удивилась, что не вспомнить вдруг, как же звали того... что шептал когда-то на ухо "золотинка Бранка, малышка моя". Навстречу. Стиснула. Оплела. Обвила. Все равно. Все равно, что было - что будет. Это я тебя нашла. Я тебя обмывала от крови. Вот и все тут. Я тебя нашла, а ты - меня. И нечего больше прощать. Ни тебе, ни себе. *** Дыхание выровнялось не сразу. Но уже выстуживало холодом. Обратно – в одежду завернуться. Одеяла-покрывала сверху. Плечом к плечу. «Фридхельм, ты сказал, у тебя с фройляйн Крюгер ничего никогда?» «Ну?» «А другие? У тебя же были еще женщины после меня, верно?» «Да.» Укололо ревностью. Но лучше уж так. Чтобы точно знать. «И что? Было хорошо?» «Иногда… Наверное, это у человека в природе. Один раз попробуешь – хочется нового. Не потому, что ожидаешь найти что-то лучше, а просто так… другой опыт.» «Мне теперь обидеться, что ли?» «Зачем? Я ведь только что объяснил. Это так мало значит. Просто инстинкт.» «Так ты меня любишь?» Только бы дыхание не задерживать, пока ждешь ответа… «Что ты хочешь от меня услышать?» «Да или нет. Простой же вопрос.» «Не такой уж простой. Скажу «да» - и это будет обещанием. «Нет» - как-то совсем уж гнусно получится. Ты заслуживаешь большего.» На спине лежит и смотрит в потолок. Лицо такое спокойное. Задумчивое. А у нее в самом нутре что-то будто опустело. «Расфилософствовался. Я уж и так все поняла.» «Не думаю.» Повернулся. В глазах то ли огонек свечи отражается, то ли смех играет. «Ну что ж, попробую тогда объяснить по-другому… Когда я в тебе, знаешь, это такое странное ощущение. Я точно понимаю в этот момент, что да, я все-таки жив. И может быть… не точно, но может быть… живым оставаться стоит.» Пустота в самом ее нутре наполнилась теплом. Бранка быстро повернулась на живот. Не хотелось, чтобы он сейчас видел ее лицо. «Конечно стоит. Я всегда знала. Но это ты меня заставил вспомнить.» Его ответ был прост. «Спасибо.» *** Дуновение воздуха на лице. Стук в дверь. Чьи-то тяжелые сапоги выбивают ее из петель. «Halt! Стой! Ни с места!» Самое окончательное на свете слово. По-немецки и по-русски. Ах... и проснулась. Но нет, все тихо. Из-за стены похрапывание соседа Чарли. Ходики тикают. Светлеет потолок. И как удар под дых - Фридхельм. На подушке отпечаток его головы. Вскочила. Пальто набросила. Где же туфли? Ах, все равно, нет времени… Как была – босиком, вниз по лестнице. "Фрид..." Сковырнулась-таки на последнем пролете. Но тихо и на улице. Сереют груды щебня. Мерцают кое-где окна. Светлеет небо над серыми крышами. Хрустит лед под ногой. Прохожие. Почерневшие стены. Целый лес стен и торчащих к небу балок. Как в Бохмервальде… Нелепые собачьи прыжки через камни и подмороженные лужи. Переполненный вагон трамвая. Чужие сгорбленные спины. Чужие серые лица. На трамвайной подножке повисла. Чьи-то руки подхватили. "Spinnst du? Mädel, bist du lebensmüde?" [С ума сошла? Девушка, тебе жить надоело?] “Danke.” Вот и дожили, наконец, до конца войны - немец руку помощи протянул. Не из тех ли, кто в черных глянцевых сапогах раньше выхаживал по чешским деревням? Ах, какое ей дело теперь... Попыталась протиснуться сквозь толпу, но застряла посередине. Чьи-то спины, животы, локти в опасной близости от ее носа. И там – впереди – едва виднеется макушка Фридхельма. Что, если он видел ее, бегущую со всех ног за трамваем? Что если сейчас возьмет и спрыгнет на следующей остановке? С каждой остановкой трамвай постепенно пустел. Только двое все еще стояли, уцепившись за поручни в противоположных концах вагона. Глаза в глаза. Без слов. Оба сошли на конечной. В двух кварталах от центрального полицейского участка на Keibelstraße. «Я так боюсь… Тебя… Этих из полиции…» «Этого никогда не будет. Обещаю. Я сделаю все, чтобы вытащить тебя из сетей.» _________________________________________ * Ноябрь 38го года - имеется в виду Ночь разбитых витрин, антиеврейских погромов, прошедших в Германии, Австрии и Судетской области.