Твой ледяной феникс

Я сижу в сквере на скамейке и пытаюсь нарисовать цветок, взяв за прототип увядающее растение, расположенное прямо передо мной. Хмурю брови. Ничего не получается. В моей голове детально проработан образ прекрасного бутона, резных листьев. Я тщательно разработала каждую чёрточку и оттенок, но мои руки отказываются перенести это на бумагу. Это начинает раздражать. Рядом сидящий Рид откровенно потешается над моими потугами. — Что это? — смеётся он, — что это за загогулина? — Это лепесточек, — цежу сквозь зубы и бросаю на него злобный взгляд. Он разражается хохотом. А начиналось всё так. После того случая на крыше я стала относиться к Грину немного теплее. Каждый день мы проводим вместе. Встречаемся на завтраке, расстаёмся на ужине. Я попросила его раздобыть мне тетрадку и карандаш. Почему-то мне вдруг захотелось рисовать. Вот только я не учла то, что таланта во мне, видимо, никакого. Но мной овладело несвойственное мне упрямство, и теперь каждый день в период с завтрака по обед мы прозябаем в сквере на территории больницы. Уже начало ноября, но верхнюю одежду нам так и не выдали. Мы сидим на улице в тех же кофтах с длинным рукавом. Холодно. Устало зеваю. Как же я хочу спать. — Хэй, Лягуха! — поворачиваю голову, — ты чего ночью делала? Сидишь тут, на сонную муху похожая. Поворачиваюсь к нему спиной. Этого никто не должен знать Его не касается. — Эй, земноводное, я с кем разговариваю?! — настаивает он. — А ты как думаешь? — резко огрызаюсь я. Чего он прицепился? Может, я просто не выспалась. — Дай угадаю! Сидела в самом тёмном углу, свернувшись клубочком, и дрожала от страха! Я замираю. Хорошо, что он не видит моего лица, иначе заметил бы, как я побледнела. Прочищаю горло, только открываю рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, как он продолжает: — В точку, да? — и на этот раз в голосе нет и намёка на улыбку. Молчу, повернувшись к нему спиной. Вдруг на мои плечи ложатся тёплые руки, и в следующее мгновение я уже лежу на лавке, а моя голова покоится на коленях Рида. — Ты что тво… — Заткнись и спи! — кидает он на меня грозный взгляд. Зелёные глаза буквально сверлят во мне дыру. Что же, может, действительно попробовать? Прошло пять дней с моей последней истерики, и всё это время я дико боялась заснуть. Паника окутывала меня с наступлением темноты. Казалось, что сейчас меня снова начнёт одолевать отчаяние и тоска. Так я и сидела до рассвета, уткнувшись носом в колени и шепча, как молитву, стихи, которые уже переставали действовать. А потом целый день ходила сонная, время от времени где-то засыпая. Рид явно злился и уже начинал догадываться, в чём дело. Видимо, сегодня и догадался. Ну и ладно. Я попробую. Вспоминаю прохладу воды, нежность волн и уплываю в сон.

***

— Хэй, Квакушка! Ты на обед идти собираешься? — сквозь дрёму слышу голос Грина. Я наконец дорвалась до сна, и теперь меня даже обед привлекает не так, как возможность полежать ещё. — Неа-а… — протягиваю я. — Тогда хоть меня отпусти! Приоткрываю один глаз, и тут же получаю в него солнечным кулаком. Какого…! Заметив мою скривившуюся физиономию, Рид смеётся. Принимаю сидячее положение. Боже, как всё затекло! — Так что, пойдёшь? — интересуется парень, уже встав с лавочки. — Будет затруднительно… — бормочу я, сосредоточенная на том, чтобы встать. — Но я буду стараться, — заканчиваю более уверено. — Я помогу вам, моя… кхм… прекрасная Лягушенция, — Рид галантно предлагает мне руку. Я несильно пихаю его локтем в бок, но не брезгую протянутой мне конечностью. Зайдя в зал, по традиции Грин отправляется за едой, а я усаживаюсь за наш столик. Возвращается он с весьма довольной физиономией. Вопросительно приподнимаю бровь. — Сделай комплимент поварихе — получи двойную порцию, — мурлычет он. Фыркаю. Рид в своём репертуаре. Сегодня у него явно хорошее настроение… Смотрю, как он с энтузиазмом уписывает за обе щеки куриный бульон, а потом, закончив, расслабленно откидывается на спинку стула, закинув руки за голову. Я уже давно заметила, что Грин всегда делает перерывы между первым и вторым, а также вторым и чаем. Дождавшись, когда он блаженно прикроет глаза, решаюсь задать давно мучавший меня вопрос: — Рид? — М? — приоткрывает он один глаз. — Слушай, это ведь психбольница, да? — Лягуха, я тебя поздравляю, ты сделала величайшее открытие! — саркастично восклицает он. Я морщусь. Мог бы и дослушать. — Значит, здесь живут психи, да? — тороплюсь договорить, чтобы он не успел вставить очередную колкую фразу. — Но в здешней столовой тише, чем в школьной. Вообще, все эти люди — я обвожу рукой зал — абсолютно не похожи на сумасшедших. Что они тут делают? Что здесь делаешь ты? — Хм… — он меняет свою расслабленную позу, поставив локти на стол и положив подбородок на переплетённые пальцы. — Ладно. Вообще, у нас не принято говорить на эту тему, но я готов сделать для тебя исключение. — Смотри. Вон тот парень, — он указывает на мужчину лет 35, аккуратно подстриженного брюнета приятной наружности, — ненавидит геев. Я чуть не поперхнулась. И из-за этого его упекли в психушку?! Неверяще уставилась на Рида. Он усмехается. — Ну… Одного он спалил, другой отделался сильными ожогами… А, теперь ясно. — Вон у той девчонки, — он тыкает пальцем в молодую девушку с длинными рыжими волосами, — шизофрения. Она разговаривает с одной ей видимыми людьми, смеётся ни с того ни с сего. Могла бы спокойно жить дома, она абсолютно не опасна, но родня не хочет с ней возиться… Надо же. Ситуация совсем как у меня. — Вон та женщина, — я вижу пожилую леди, сидящую через два столика от нас, — пришла сюда сама, решила подлечиться. У неё частые резкие смены настроения и приступы неконтролируемого раздражения. Видя моё удивлённое лицо, Грин смеётся. — А ты думала, у нас здесь обитель маньяков? Забавная ты, Лягушка! Он принимается за еду, я всё ещё разглядываю зал. Мда… А что с этой девушкой? Я сверлю взглядом черноволосую особу с короткой стрижкой и очень светлыми, почти бесцветными голубыми глазами. А вот с тем благообразным старичком? А что случилось с этим молодым мужчиной?.. Я перевожу взгляд с одного человека на другого, пристально вглядываясь в черты лица, походку, жестикуляцию. Иногда мне удаётся услышать обрывок разговора, взрыв смеха, чьё-то бормотание… И в какой-то момент я чувствую всепоглощающее безразличие и… Презрение? Нет… Я понимаю, что не хочу иметь ничего общего с этими людьми. Нет, бери выше. Я не хочу иметь ничего общего с этим миром. Отворачиваюсь. И натыкаюсь на непривычно серьёзный взгляд Рида. Он кивает своим мыслям, залпом осушает стакан с компотом из непонятных фруктов. Встаёт. — Вы готовы, моя Лягушенция? — Да, да… Мои мысли слишком спутаны. Каждая вещь, каждый человек в моём окружении вызывают у меня дикое отвращение и протест. Ко всему. От одежды на мне и до серого неба надо мной. Ко всему, кроме Грина. Наоборот, рядом с ним я чувствую себя гораздо более спокойно и комфортно. Я уже давно поняла, что неосознанно привязалась к нему тоненькой ниточкой, но она совершенно не отягощает меня, в то время как я не хочу, чтобы меня называли по имени, боясь этой связи. Связи с этим дурацким миром. —…и сходить к мистеру Дукенту, напомнить ему о том, что уже ноябрь, а мы всё мёрзнем. Нам, вообще-то, полагаются куртки! Пошли? — Оказывается, в то время, как я занималась самокопанием, Рид со мной разговаривал. Ну, ничего, суть я поняла. Киваю. Куртки — это хорошо. Можно ещё и одеяла по-теплее попросить. Только пускай сам идёт. Не хочу я с ни с кем разговаривать. Дёргаю парня за руку, заставляя остановиться. Он вопросительно на меня смотрит. Не хочу ничего говорить. Пытаюсь передать всё взглядом. Наверное, получилось, потому что Грин ухмыльнулся, кивнул и продолжил путь по коридору один. Я сажусь на широкий подоконник, вытянув ноги и откинув голову. Закрываю глаза. Пытаюсь увидеть знакомую зелень воды, но ничего не выходит — перед глазами темнота. Вызываю воспоминания ласковых прикосновений волн, но и этого не получается — я чувствую лишь пустоту. Меня пронзают острые нити ужаса. Я не могу открыть глаза. Паника держит меня в железных тисках. Я вижу только темноту, пустоту и, что хуже… Я сливаюсь с ней. Меня колотит, по спине стекает холодный пот. Я взываю к прохладной воде, но она не приходит. Открываю рот, чтобы произнести слова стиха, но не помню ни единого слова, и с моих губ срывается лишь душераздирающий крик. Наверное, он меня и спасает. Я снова сижу на подоконнике. Вижу всё очень расплывчато, но ужасной темноты больше нет. Глажу поверхность стекла, касаюсь своего лица, ног. Я чувствую, вижу. Всё хорошо. Но понимаю главное. Без Рида я заснуть не смогу. Меня всё ещё колотит внутренняя дрожь, но руки больше не трясутся. Интересно, кто-нибудь слышал, как я кричала? Или это те крики, которые не слышны никому? Такое часто бывает. И было со мной. Ты рвёшь горло в кровь в попытке докричаться до людей, попросить их о помощи, но тебя никто не слышит. Все видят лишь твою улыбающуюся маску, слышат твой голос, повторяющий, как заведённый: «Всё хорошо, со мной всё в порядке». Они слышат и видят фальшь всех твоих эмоций, всей твоей игры, но не хотят сломать ту куклу, в которую ты себя посадил. Не хотят прислушаться, присмотреться. Они лишь скользят взглядом, предпочитая не замечать кричащую и кровоточащую душу и не терзаться потом муками совести. Потом душа срывает голос. Её губы раскрыты в беззвучном крике, она ещё борется. А потом она погибает от потери крови. И остаётся лишь кукла, всё ещё повторяющая: «Со мной всё хорошо». Всё ещё корчащая гримасу, которую у людей принято считать улыбкой. Кукла с безжизненными глазами, в которые общество старается не смотреть. И эти куклы на удивление живучи. Они гораздо более жизнеспособны, чем слабые души. Я знаю, о чём говорю. Всё ещё помню, как лежала на холодном полу, пытаясь зажать руками огромную рану, и кричала от отчаяния и невыносимой боли. Я умирала. Медленно, мучительно. Из моих глаз текли кровавые слёзы, я ничего не видела и не слышала. Только мой крик звенел в ушах. Но я спаслась. Я заморозила саму себя, заставив застыть в вечном льде маленькую девочку и её боль. Я утопила её чувства в зелёных водах. Она и сейчас где-то внутри меня, малышка-Мин, холодная и ничего не чувствующая. Пусть спит, она достаточно натерпелась. Я доиграю эту партию за неё. Отстранёно пялюсь в стену перед собой. Серая, с трещинами. Мои размышления прерывает голос Рида: — Лягуха, возрадуйся! Я содрал с него не только куртки, но и тёплые одеяла, и шапки! Не оборачиваясь, произношу: —Хорошо. — Хм… — задумчиво протягивает он. —Знаешь что? Я пойду закину вещи и к себе, и к тебе, а ты пока иди в комнату досуга, я догоню. Киваю. Время после обеда и до ужина мы всегда проводили там. Так же пялясь перед собой, говорю: — Куртку мне оставь. Спиной чувствую, как он приподымает бровь. Оборачиваюсь. Смотрю прямо в его зелёные глаза. — Мне холодно. Соскакиваю с подоконника, подхожу к нему, забираю из его рук одну из серых мешковатых курток. Сухо бросаю «Спасибо» и ухожу. По-моему, он смотрел мне вслед.

***

Я сижу в своей комнате в полной темноте. Электричество здесь отключают сразу после отбоя, небо затянуто тучами, и даже через окно не пробивается ни частицы света. Я надела куртку, укуталась сверху тёплым одеялом, но всё равно трясусь от холода. И страха. С Ридом мы перекинулись лишь парой слов. Зайдя в комнату досуга, он застал меня за тупым разглядыванием стеллажа с книгами. Он уселся в кресло рядом со мной и стал так же усердно пялиться в ту же точку. На семнадцатой минуте он сдался, взял книгу с того же стеллажа и стал читать. А я всё сидела, не отводя взгляда. Книги стояли в откровенном беспорядке, не отсортированные ни по какому признаку. Поэтому я мысленно расставляла их по полкам. Сначала по росту. От больших к маленьким. Потом наоборот. От тонких к толстым. От толстых к тонким. Потом всё перемешивала и сортировала по цветовой гамме, дотошно сравнивая оттенки. От светлых к тёмным, от тёплых к холодным. Чрезвычайно сложно держать перед собой мысленную картинку, одновременно с этим редактируя её, но при этом не упускать из виду реальный прототип. Однако у меня есть хороший опыт. Мысленно саркастично улыбаюсь. Стаж в десять лет. Грин делал вид, что ничего не замечает. Спокойно сидел и читал. Потом он отвёл меня на ужин, проводил до комнаты, пожелал спокойной ночи. Он был непривычно серьёзным. И, кажется, злился. Плевать. Откидываюсь на подушки. Главное — пережить эту ночь. Внезапная мысль белой сверкающей нитью пронзает моё сознание. Я вскакиваю с постели, беру с собой одеяло, на ощупь выхожу из комнаты. Выбегаю в коридор. Теперь сюда. Поворот, поворот… Вот она! Взбегаю по узкой винтовой лестнице, выбираюсь на крышу. И замираю. Он здесь. — Ну привет, Лягушка! — улыбается. Как всегда. Молча подхожу к нему, стелю одеяло так же как он, вдоль, чтобы, если захочешь, можно было сразу откинуться и лечь. Сажусь, свесив ноги с края. И немного запоздало отвечаю: — Привет. Он обнимает меня за плечи одной рукой. Я кладу голову ему на грудь. Мы смотрим вдаль. Звёзд не видно, но я могу их нарисовать. Хорошо. Так же спокойно, как в моём сне. — Да ты совсем спишь! Ложись давай! — восклицает Рид, отталкивая меня на одеяла. Сам ложится рядом, берёт меня за руку. Смотрит в глаза. — Не бойся, я рядом. Киваю. А потом… Из-за всех сил пытаюсь улыбнуться. Улыбка получается похожей на кривой оскал. Грин дёргается. — Никогда больше так не делай! — говорит он срывающимся голосом, — мне ещё ни разу не было так страшно! Возмущённо упираюсь в него взглядом. Идиот! Я в первый раз за десять лет пыталась нормально улыбнуться, а он… Рид смеётся. — Спи давай, Квакушка! — и отворачивается. Закрываю глаза. Кажется, я поняла, почему его присутствие в моей жизни меня полностью устраивает. Почему рядом с ним мне хорошо и спокойно. Он такой же, как и я. Абсолютно свободный и ни к чему не привязанный. У него тоже нет ниточек, связывающих его с этим миром. Уверена, его «Ридий Грин» не больше, чем моя «Лягушка». Да и Ридом его называю только я. Остальные зовут только Грином. Я потеряла всё, но обрела свободу. Она всё, что у меня осталось, и отдавать её кому-то я не намерена. А Рид единственный, кто её не требует. Он свободный, как лихой ветер, носящийся по бескрайним полям. Ни в ком и ни в чём не нуждающийся. Сам по себе. Такой же, как я.