Твой ледяной феникс

Я сижу на скамейке в сквере и отстранёно пялюсь на голые деревья. Так это выглядит со стороны. А на самом деле я рисую. Блокнот давно заброшен; мои руки не в состоянии угнаться за полётом фантазии, они слишком слабы и неумелы, чтобы изобразить всё так, как я хочу. Но я нашла себе новые карандаши, краски и фломастеры. Мои мысли могут превратиться во что угодно. Сейчас я рисую цветы на голых ветках. Те цветы, которые носила мама в своих волосах. Те цветы, которые сделал для неё отец. Красные резные листья. Я прорабатываю каждую жилку, каждый оттенок плавного перехода. Это ужасно тяжело — рисовать нереальное поверх реального. Удерживать существующую картину в сознании, добавляя воображаемые штрихи. Делать их конкретными, статичными, непрозрачными. Довести изображение до такого совершенства, чтобы оно возникало по мановению руки. Но мне это нравится. Красиво. Почти как у папы. Рид как будто понимает, что меня сейчас трогать нельзя. Я не рассказывала ему о своём новом увлечении, а он и не спрашивал. Он часами сидит со мной рядом и молчит. Не мешает. Не знаю почему, но у меня ощущение, что он всё знает и одобряет мои действия. Уже конец ноября. Каждую ночь мы приходим на крышу, и я засыпаю, вцепившись клещами в руку Грина. Он смеётся и саркастично утверждает, что всю жизнь мечтал стать сиделкой для душевнобольных. Я огрызаюсь и ворчу что-то типа: «Чья бы корова мычала!» Прижимаемся друг к другу, чтобы согреться. Не хочу думать о том, что буду делать, когда придёт зима. Однажды на крыше мы, как обычно, болтали перед сном. Вообще, болтал Рид, а я лежала рядом и то кивала, то мотала головой. Но вдруг решилась задать вопрос: — Рид? — М? — Что ты здесь делаешь? Его глаза на миг расширились от удивления, потом он тихонько прыснул и сказал: — Лежу. — Я знаю. — А чего спрашиваешь? — Я про другое. — Про что? — Сам знаешь. — Понятия не имею. Я фыркнула. Он хмыкнул. Посверлив друг дружку взглядами, выяснили, что победила я. — Ну… Моя история весьма романтична, как раз из тех, которые стоит рассказывать под ночным звёздным небом, — растягивая слова, начинает повествовать он. Получив от меня локтем в бок, Грин ускоряется, — у меня клептомания. Вопросительно приподымаю бровь. Мне это ни о чём не говорит. Он вздыхает. — Ну, лягушка она и есть лягушка, тварь необразованная… На этот раз я презентовала ему пинок коленом в пах. Рид взвыл. Произнося все те слова, которые мне запретили бы говорить родители, он катался по одеялам. Наконец успокоился. Посмотрел на мою самодовольную физиономию, снова вздохнул и продолжил: — У меня очень сильная потребность к воровству. Я нуждаюсь в том, чтобы что-нибудь стащить. Всё, что плохо лежит. Ценное, не ценное — абсолютно не важно. Я наслаждаюсь самим процессом. Получаю несказанное удовольствие от того, что украл вещь из-под носа владельца. А воздержание причиняет боль… Прямо как ломка у наркомана. Стоит сказать, что делал всё это я настолько искусно, что, — парень гордо задрал подбородок, — меня поймали всего один раз за 15 лет, — горько усмехнулся, — первый и последний… Мне бы дали хороший срок, если б не признали больным. Решили, что я бедненький-несчастненький и меня надо лечить, а не наказывать. Ну и упекли сюда. Вот такая история. — Хм… Ясно, — всё что я могла выдавить. — Но мне здесь нравится. Особенно с твоим приходом, Лягушка, — он улыбнулся и повернулся ко мне спиной. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи… — эхом отозвалась я. Клептомания… Мысленно усмехаюсь. Я рада, что у Грина нет заскоков типа «распятерений личности», но что-то мне подсказывает, что он не так прост. В его жизни тоже было что-то, что перевернуло всё с ног на голову. Иначе свободными не становятся. В животе начинает бурчать. Скоро ужин. Надо идти. Отвожу взгляд от деревьев, встречаюсь глазами со сверкающими изумрудами Рида. Уставился, не мигая. Принимаю вызов. Он отводит взгляд первым, что-то бормоча под нос. Потом снова подымает на меня глаза, вид у него донельзя загадочный. Мне это не нравится. Вдруг меня осеняет: — Что-то у меня украсть собрался? — подозрительно щурю глаза. — Только твоё сердце, детка! — смеётся он в ответ и подает мне руку. — Пошли, пяленье пяленьем, а еда по расписанию. Хватаюсь за его конечность и следую за ним к корпусу. «Пяленье»… Мысленно издаю смешок. Так он прозвал это постоянное сидение на лавке и устремление взгляда в одну точку. Не знаю, чем занимается он всё то время, что я трачу на рисование. Просто сидит рядом. Но почему-то есть ощущение, что он очень внимательно наблюдает и даже каким-то образом помогает. Во всяком случае, рядом с ним работать легче. Хотя после и во время завтрака, обеда и ужина, парень постоянно ворчит о том, что он точно свихнётся по моей милости. Пока я задумчиво разглядывала свой ужин, решая, чем есть жидкое пюре, ложкой или вилкой, Рид уже всё съел. Ложкой. Сделав выбор в пользу друга, я принимаюсь за еду. Меня сверлит пристальный взгляд. Блин, это невозможно! Шумно вздыхаю и подымаю голову, вопросительно изогнув бровь. Грин ровно произносит: — Кажется, это наша последняя ночь на крыше. Потом будет совсем дубак. Сердце эмигрирует куда-то в область пяток. На моём лице ноль эмоций. Взгляд ничего не выражает. — Ясно, — снова опускаю глаза в тарелку. — Это не значит, что я ничего не придумаю. В частности, у меня уже есть одна идея… — Всё в порядке, Рид. Не утруждай себя. — М? Не надо разыгрывать из себя героиню драмы. Для меня не проблема украсть ключи от комнаты досуга. — Ха? — не могу сдержать удивлённого возгласа. Ну Грин даёт! — Тебе что-то не нравится? Всё нормально будет! Секунду смотрю в его глаза, потом киваю. Да, хорошо. Он самодовольно улыбается. В конце концов, если его поймают, у него будет превосходная отмазка. — Жду тебя сегодня на нашем месте, — пафосно произносит Рид и, многообещающе улыбнувшись, выходит из столовой. Еле сдерживаюсь, чтоб не прыснуть. Ну и кому, спрашивается, этот спектакль?

***

Надо признать, что фигура Рида, сидящего на краю крыши, укутавшись в тёплое одеяло поверх куртки, выглядела весьма… кхм… своеобразно. Похож на нахохлившегося воробья. Грин оборачивается, услышав мои шаги. Мда… Ещё и сверкающие глаза из-под надвинутой на лоб шапки. Зрелище поистине фееричное. Парень хлопает ладонью рядом с собой. Я киваю, давая понять, что сейчас подойду. Сегодня видно звёзды. Красиво. Но холодно. Натягиваю шапку, сажусь под тёплым боком у Рида и укутываюсь одеялом. — Уверен, что заснём в такой холод? — сипло спрашиваю я. — А куда денемся? Ключи я ещё не спёр. — гундосит в ответ он. Прячу нос в одеяло. Мда, надо ложиться скорее, нечего прозябать на ветру. Кидаю красноречивый взгляд на Грина. Он кивает, и мы переходим в лежачее положение. Прижимаемся друг к другу, чтобы удержать тепло. — Эй… Лягушка, — неожиданно тихонько произносит Рид. — Что? — Мне не спится. Расскажи мне сказку, — а в глазах чёртики пляшут. Поворачиваюсь к нему спиной и молчу. Мне не до дурачеств. — Ну, Лягуууухаааа… Тихонько рычу. Он смеётся, но не отстаёт. Снова поворачиваюсь к нему лицом: — Я не знаю ни одной сказки, отвали. — Как не знаешь?! Что тебе родители на ночь читали? Отвожу глаза. — Я… не могу назвать это сказками… — бормочу себе под нос. — Хм?.. — он вопросительно поднимает бровь. — Ну… Отец рассказывал мне на ночь о… Ну… О других мирах. — Ха?! — глаза Грина расширяются от удивления. — Ну… Он говорил о дивных странах, городах… Но их нет здесь… Это не было похоже на сказку. Папа рассказывал так живо и в таких подробностях… Я верила ему, Рид. Я всегда верила, что он сам там побывал, что видел это своими глазами. — А сейчас веришь? — взгляд парня предельно серьёзен. Смотрю на коричневую черепицу крыши. Тихонько шепчу: — Не знаю… Он вздыхает и поворачивается на спину, устремив взгляд на звёздное небо. — Я слушаю. — Что? — Я готов услышать одну из историй, что рассказывал тебе отец. Секунд пять я ошеломлённо хлопаю ресницами. А потом начинаю говорить, пытаясь подражать интонациям папы: — Если пойдёшь прямо и не будешь останавливаться, если пройдёшь через три тьмы и две вечности, то, где-то там, за горами Сомнения и реками Нерешительности увидишь огромную долину, заросшую высокой травой, которая колышется на ветру, словно море. Оглянешься вокруг и увидишь, как среди зелени всплывают белые цветы. Их лепестки гладкие, словно шёлк, а аромат настолько тонкий, что им, как нитью, можно вышивать. Посмотришь на восток — увидишь высокие шпили башен замка, окружённого городом. Свистнешь — откуда-то с севера к тебе прилетит огромная белая птица. Сядешь к ней на спину, и она унесёт тебя прямо в звёздное небо, которое освещает целая дюжина лун, отчего ночи здесь невероятно светлые. А солнца тут и не бывает вовсе. Круглые сутки тёмное небо, светящееся миллиардами звёзд и двенадцатью месяцами. Пронесёшься по небосводу, сделаешь круг над городом; птица присядет на одну из башен замка, а ты увидишь длинноволосых мужчин и женщин с сияющими неземным светом глазами. Их светлые волосы таинственно мерцают в ночном свете, а походка настолько плавная, что не поймёшь, касаются ли они земли… Посмотришь в голубые глаза птицы — она поймёт тебя без слов и спустит на городскую площадь. Как заворожённый, уставишься на переливающиеся перламутром каменные мостовые, на длинные развивающиеся на ветру наряды горожан… Зачарованно остановишься у трактира, чтобы послушать пение бродячего певца. Потеряешь дар речи, испробовав местный традиционный напиток — рандиэль и, почувствовав его прекрасный вкус, долго не сможешь пить нашу воду. Забыв о времени, будешь сидеть у фонтана, наслаждаясь его не подчиняющимися законам физики переливами и восхищаясь языком здешних жителей. Вечно будешь слушать шум серебристой листвы, звонкий смех носящейся ребятни, подставлять лицо голубоватому прохладному ветру… А потом поймёшь — пора. И уйдёшь куда-то ещё дальше, чтобы увидеть что-то ещё более удивительное… Я замолкаю. На глазах слёзы. Это был мой любимый мир была моя любимая история. Смотрю на Рида. Он всё ещё смотрит в небо. Потом поворачивается ко мне. Встречаемся взглядами, и в его глазах я вижу что-то, что говорит мне — он понял. Он всё понял. — Они существуют, Квакушка. Они существуют. Шумно сглатываю. — Ты о… — Я о мирах. Ошарашено молчу. Он снова отворачивается, снова смотрит на звёзды. — Но это же не так, в это же никто не верит, я же… — Это всё равно, что всю жизнь не выходить из комнаты и уверенно утверждать, что ничего кроме неё не существует, — резко прерывает мои лихорадочные рассуждения Грин. — Кто-то продвинулся дальше. Он выходит за пределы комнаты и выясняет, что есть ещё и дом. Решает, что вот он, его мир, и не слушает тех, кто говорит ему о том, что есть ещё целая улица. А ещё города, страна, континент, планета. Но на этом тоже ничего не заканчивается! Дальше идет Солнечная система, галактика, Вселенная! Так кто сказал, что это предел?! — он смотрит на меня горящими глазами. Затем с болью в голосе продолжает, — мы заперли себя в одной комнате, Лягуха, и не хотим открыть дверь… А что за ней? Возможно, там ещё одна Вселенная, а может и не одна… Видя мои глаза, готовые вылезти из орбит, он усмехается и в своей манере меняет тему: — Спать давай, а то завтра не встанем, — Рид ерошит мне волосы и поворачивается спиной. Я тоже отворачиваюсь, прижимаясь к нему сзади. Заснёшь тут! Но стоит попробовать закрыть глаза, как я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь из-за солнца, режущего глаза даже сквозь веки. Стоп, солнце?! Резко подскакиваю. Рида нет, смылся вместе с одеялом, а светило прямо посреди небосвода. Проспала! А Грин меня не разбудил. Как я теперь отсюда спущусь?! Уходить нашим обычным путём по винтовой лестнице — сущее безумие. Без труда попадёшься на глаза санитарам, врачам, да и друзьям по несчастью. Этого ещё не хватало. На улицу выходить только мы с Грином такие дураки, а вот больница людьми кишит. Я попала. Рид, поганец, чего ты меня не разбудил?! Что ж мне тут, до отбоя сидеть? На моё отсутствие никто внимания не обратит, но тут всё-таки холодно! Да и есть хочется… Подбираюсь к краю крыши, окидываю взглядом сквер, как обычно никого… А, вот этот засранец! Угрожающе показываю ему кулак, парень в ответ ухмыляется. — Спускайся, чего ты! — кричит он мне, сложив руки рупором. — Меня поймают! — ору ему в ответ. — Хм… — он задумчиво чешет затылок. — Какой я идиот! — Рада, что ты догадался. Даже на высоте крыши четырёхэтажного дома чувствую его злобный взгляд. — Грузовик видишь? Он с бельём. Понимаю намёк. Прямо подо мной припаркована машина, верх открыт, и я вижу белые простыни, наволочки, пододеяльники и одеяла. Падение действительно будет мягким, но всё равно страшно прыгать с такой высоты. Не знаю, сколько стою на краю крыши и мотаю головой. — Ты чего, испугалась, да? — спрашивает Грин снизу. — Я не могу, Рид, не могу… — как заведённая твержу: «не могу, не могу, не могу». Страшно. — Ну и где твоё хвалёное хладнокровие?! Где твоё «всё равно»?! Насмешливый крик парня действует на меня, как ушат холодной воды. Я начинаю раздражаться. Да что он понимает?! — Жила себе в своей раковине, запершись от всего мира, укутавшись в свой кокон, сконцетрировавшись на воображаемых проблемах, не обращая внимания на реальные вещи, а как только столкнулась с каким-то препятствием, так сразу «не могу»?! Замолчи — Я бедненькая несчастненькая девочка с травмой детства, меня нужно пожалеть! — дразнит он противным голоском. Ты ничего не знаешь — Меня нужно холить и лелеять, оберегать от всех опасностей! Чувствую, как внутри подымаются злоба и гнев. Изо всех сил стараюсь их сдержать, а потом решаю, что прыгну. Ему назло. Понятия не имею, что я хочу этим доказать. Да и кому? Не важно. Эмоции застилают мне глаза, я не вижу ничего кроме грузовика и Рида, стоящего рядом. И я прыгаю. В полёте понимаю, что Грин всё это сделал специально, но это уже неважно. Мягко приземлившись на одеяла, тут же поднимаюсь на ноги. Мне не показалось. По подъездной аллее к нам приближаются две машины. Одна — белая с логотипом психушки, через лобовое стекло вижу белые халаты. Но ужас меня пронзает совсем не из-за них. За ними на парковочную зону выворачивает коричневый лэндровер. Машина Роббинсонов. Мои опасения подтверждаются, когда я вижу выходящих из автомобиля сестру отца и её мужа. Даже в мыслях не могу назвать их «дядей» и «тётей». Выскакиваю из кузова, подхожу к Риду. Из первой машины выбегают санитары и врачи, вместе с Роббинсами они бегут к нам, что-то крича. Грин бледнеет. И тут я понимаю. Меня упекли сюда за попытку суицида. А я спрыгнула с крыши на их глазах. Роббинсоны просто так этого не оставят. Дальше всё происходит, как в ужасном сне. Меня хватают под руки, я слышу обрывки фраз типа: «Новая попытка самоубийства!», «Она не может себя контролировать!», «Смена обстановки не помогла!», «Необходимо медикаментозное лечение!»… Меня ведут на третий этаж. Отпирают одну из комнат. Укладывают на койку. Запирают на ключ. Здесь нет окна. Что будет дальше? Только теперь я замечаю, что привязана к постели. За руки, ноги, шею, талию. Где Рид? Что со мной теперь будут делать? Если я на третьем этаже… Значит, меня не будут отсюда выпускать. Меня пробивает дрожь. Неужели здесь я и закончу свою жизнь? В голове сам собой возникает голос Грина. Всё-таки наш вчерашний разговор проник в мою душу гораздо глубже, чем я думала. Я не хочу делать своим миром одну эту комнату. Открывается дверь. Заходит Хартберт. Она подходит к койке, катя за собой стойку для капельницы. В её глазах виднеется что-то, похожее на сочувствие. — Мистер и миссис Роббинсон… — начинает она и замолкает в нерешительности, потом снова набирается смелости и продолжает, — они дали согласие на медикаментозное лечение. Теперь вы будете жить здесь. Всё хорошо, я буду приносить вам завтрак, обед и ужин, — она приобретает уверенность и даже улыбается. — Я же буду ставить вам капельницы. Сейчас и начнём! Зачем вы меня связали? Чувствую холодок на сгибе локтя от мокрой ватки. В палате ощущается запах спирта. Морщусь от неаккуратного укола иглы. Кажется, я всё поняла.