Твой ледяной феникс

Белый дым. Он везде. Перед глазами. В глазах. В моей голове. Я сама дым. Белый, лёгкий, клубящийся. Свободный. Меня подхватывает ветер. Он уносит далеко-далеко. Я смотрю вниз, вдаль… Пусто. Пустая равнинная местность. Слышится только завывание ветра. Он поднимает пыль, кружит её, образовывая небольшие смерчевые воронки. Тусклое солнце. На небе ни облачка. Абсолютная пустота. Ни одного живого существа. Где… Где все? И вдруг, непонятно откуда на меня снисходит осознание. Их всех уничтожил этот туман. Этот белый дым. Он ядовитый. Я вся состою из яда. Я яд. Я начинаю задыхаться. Дым душит меня. Я не могу дышать. Перед глазами всё плывёт. Слёзы текут по щекам. Острая боль пронзает всё тело. Распахиваю глаза. Белый потолок. Качается. Волнуется. Стойка с капельницей исчезла. Голова раскалывается. Меня тошнит. Перевожу взгляд вниз. Кожаные ремни на руках потемнели в нескольких местах. От крови. Видимо, я пыталась вырваться. Выше. На локтевом сгибе кровоподтёк. Тц! Точно… Наркотики. Меня здесь накачивают наркотиками. Вчера мне ввели дозу, поэтому я себя так плохо чувствую… Вчера ли? Одну ли дозу? Сколько я здесь?! Я хочу закричать, но из груди вылетает лишь сдавленный хрип. Открывается дверь. Входит Хартберт. Меня мутит. — Хартберт… Она понимает. Непонятно откуда достаёт белый тазик, бежит ко мне. Лихорадочно расстёгивает ремни на шее и талии. Я сдерживаюсь изо всех сил. Как только она отскакивает от меня, я наклоняюсь над тазом. Меня выворачивает наизнанку. Не знаю, кормили ли меня, но сил нет совсем. Хочется пить. Наверное, мне нужно ещё и поесть, но от одной мысли о еде меня начинает тошнить с утроенной силой. Снова откидываюсь на подушки. Санитарка торопливо застёгивает ремни. Я смотрю на неё умоляющим взглядом. Я прошу: — Миссис Хартберт, — я сиплю и срываюсь на шёпот, — пожалуйста… Не надо… Она смотрит на меня даже с некоторой жалостью, но всё равно идёт ко мне со шприцем в руке. Её лицо мерцает, иногда становясь физиономией тётки Розалии. Это сводит с ума… — Пожалуйста… — хрипло шепчу я. Она подходит ближе. И мне сносит крышу. — НЕ-Е-ЕТ! НЕ НАДО, НЕТ! — я ору и беснуюсь на койке, расшатывая кровать. — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ХАРТБЕРТ! РАЗВЯЖИТЕ! ОТПУСТИ-И-ИТЕ-Е-Е! НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! Укол. Перед глазами всё качается. Краски сливаются. Хартберт окончательно превращается в Роббинсон. Я пытаюсь дотянутся до неё, ударить, но я связана. Я кричу ей проклятья, рвусь к ней, рычу, ремни трут кожу, но я не чувствую боли. Мои ногти многократно удлиняются, они растут с огромной скоростью, превращаясь в острые когти. Мои руки приобретают невероятную гибкость. Я выгинаю запястья и пальцы под немыслимым углом и разрезаю ремни лезвиями ногтей. Мне доставляет несказанное удовольствие ощущение собственной силы, тело становится необычайно лёгким. Я перерезаю путы на талии, шее, тянусь к застывшей в ужасе Роббинсон и погружаю пальцы в мягкую плоть. Меня накрывает волна наслаждения. Я снова и снова кромсаю тело Розалии. В ушах звенят её крики. Я закатываю глаза от удовольствия. Её кровь забрызгала всё вокруг меня. Красные капли на серых стенах, белых простынях, моём лице… Я лежу в луже её крови. Слизываю солоноватые капельки с губ. Зачерпываю ладонями алую жидкость, поднимаю руки и выливаю её на себя. Я счастлива так, что начинаю громко смеяться. Подползаю к голове Розалии, отделённой от тела моим новым оружием, заглядываю в безжизненные глаза. Улыбаюсь. — Ну здравствуй, тётя, — не узнаю своего голоса. Касаюсь пальцами с уже вернувшимися в нормальное состояние ногтями её лица. Стою перед ней на коленях, перебираю красные от крови короткие волосы. Улыбаюсь. — Теперь ты понимаешь, каково это, быть мёртвой? — говорю очень тихо, переходя на шёпот. — Ужасно, правда? — тихонько смеюсь. Потом резко хватаю голову за волосы и кидаю её в стену со всей силой, на которую способна. — Да?! — перехожу на крик. Подбегаю к голове, ставшей просто куском кровоточащего мяса. Нежно беру её в свои руки. — А я умерла в семь лет, Розалия. Так рано, правда? — мой голос мягок, в нём слышится искренняя печаль. Я бросаю голову и отхожу к кровати. Ложусь на пол, прямо в центр кровавой лужи. Я купаюсь в алой жидкости, стараясь омыть ей каждый сантиметр моего тела. Став полностью красной, резко вскакиваю на четвереньки, отползаю к дельней стене. Подтягиваю к себе колени, обхватив их руками. Начинаю считать, раскачиваясь вправо-влево. Уши режет какой-то пронзительный звук, и только на 1739 секунде до меня доходит, что всё это время я вою на одной ноте. Перевожу взгляд вниз, уставившись на кровь на моих руках. Глаза расширяются от ужаса, и я понимаю, ЧТО я наделала. Вой превращается в крик. Задыхаясь, я пытаюсь куда-то ползти, срывающимся шёпотом умоляя: — Прости, прости, прости… Пожалуйста… Хватаюсь руками за голову; меня охватывают ужас и паника, я хрипло кричу, повторяя снова и снова: — Прости, прости, пожалуйста, прости! Моё лицо мокрое от слёз, перед глазами всё плывёт. Я оправдываюсь, говоря: — Я не хотела, я не хотела её убивать… Нет! Тётя! — истерика не прекращается, — я не хотела, не хотела… — И сама понимаю, что лгу. В тот момент я жаждала убийства. Я скулю, как побитый щенок, сворачиваюсь клубочком в дальнем углу, пытаюсь успокоить дрожащее тело и кричащую душу. Отключаюсь.

***

Я снова лежу на кровати. Снова привязана. Палата из красной снова стала белой. Мои руки снова чистые. Меня снова тошнит. Кружится голова, перед глазами всё плывёт, в ушах звенит, совсем нет сил. Снова. Я жду, когда откроется дверь, и в комнату зайдёт Хартберт, чтобы ввести мне новую дозу. Снова. Теперь я жду её прихода с нетерпением. От воспоминаний о тёте бросает в дрожь. Я понимаю, что всё это — действие наркотика, что всё произошедшее было не более, чем моя галлюцинация, но тело всё ещё помнит то ощущение эйфории. Счастье от совершённого убийства. Я уговариваю себя, настаиваю на том, что радость была вызвана психотропным веществом, вспоминаю и привожу себе аргументы, используя все свои знания о наркотиках. Но ничего не могу с собой поделать. Я знаю. Я убийца. Хочу забыть. Забыть то соблазнительное наслаждение от греха. Сейчас меня передёргивает от отвращения, но тогда я была счастлива… Я понимаю. Я действительно убила её. Я хотела этого. Хотела её гибели. Уверена, Роббинсон сейчас жива, но я все еще вижу её голову, смотрящую на меня с безумной улыбкой на губах. Слышу скрип открывшейся двери, приподымаю голову насколько это возможно. И замираю. В дверях стоит мама. В своём любимом голубом длинном домашнем платье. С распущенными золотыми волосами. Она улыбается. — Мама? — хрипло шепчу я. Всё также лучезарно улыбаясь, она подходит ближе ко мне. Садится у изголовья, берёт мою привязанную за запястье руку в свои ладони. Я жадно всматриваюсь в её глаза, поглощаю взглядом каждую чёрточку её лица. Она совсем не изменилась за эти десять лет. Я так хочу её обнять, положить голову ей на колени, чтобы она, как раньше, перебирала пряди моих волос и рассказывала об отце. — Мама, развяжи меня, — тихо прошу, — пожалуйста… Мама… Но она лишь улыбается и гладит мои руки. — Мама… Пожалуйста, прошу… — умоляю я. Она смотрит прямо мне в глаза. Потом опускает взгляд на мои ладони. Тихо, мягко спрашивает, не прекращая тепло улыбаться: — Зачем ты это сделала? Моё сердце уходит в пятки. Она знает — Я… Мама, я… — Какая мерзость… — она не отрывает взгляда от моих глаз, заставляя держать зрительный контакт, улыбка не сходит с её лица. — Как ты могла? Ты говорила, что любишь меня, что помнишь… А сама… — Мама… — Меня убил человек с такими же безумными глазами и улыбкой, что и у тебя… — Мама, нет! Я не такая… — Ты сошла с ума, Миндалия. Ты убила меня — Нет… — по щекам текут слёзы. — Ты убийца, Миндалия. Ты убила собственную мать… Как жестоко, — она тихонько смеётся и гладит меня по голове. — Всё хорошо. Не плачь. — Мам, прости, прости меня, — шепчу я, заливаясь слезами. — Тебе больно, доченька? Судорожно киваю. Да, мне очень больно. — Это хорошо, — она улыбается. — Запомни эту боль на всю жизнь, и каждый раз, когда будешь счастлива, вспоминай её. А сейчас… Хочешь, я избавлю тебя от страданий? Ненадолго… Я киваю. Да, мама, скорее, я больше не могу. Неизвестно откуда она достаёт шприц. Секунда. Чувствую несказанное облегчение. Падаю в темноту.

***

Я купаюсь в чёрном. В огромном чёрном море. Море страха. Боли. Ужаса. Паники. Я млею от удовольствия, ведь все эти чувства чужие, не мои. Чей-то тёмный шёлк отчаяния скользит между пальцами. Чей-то предсмертный крик ласковым псом лижет мне ноги. Чьё-то безумие нежно обнимает меня со спины. Я чувствую себя королевой. Я иду по чёрной дороге. Моё тело состоит из лоскутков тьмы. Чёрные длинные волосы развеваются на ветру. Вокруг меня пустота. Лишь чужие эмоции верными спутниками следуют за мной. Мы входим в город. Всё здесь чёрно-белое. Я вижу тёмных и светлых людей. Чувствую их ужас. Страх передо мной. Они боятся меня. Меня охватывает какое-то безумное веселье. Осознание собственной силы и власти кружит мне голову. Мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы вон тот мужчина не смог вымолвить ни слова от ужаса. Чтобы вон та девушка сошла с ума от отчаяния. Чтобы вон тот ребёнок завопил от боли. И я дёргаю одну за одной видимые лишь мне нити. Город наполняется криками.

***

Мама сидит в невесть откуда взявшемся глубоком кресле у дальней стены. Вышивает. Заметив, что я очнулась, улыбается. Она всегда улыбается. Странно. — Мам? — хриплю я. Она молчит. — Мам, где папа? Смотрит мне прямо в глаза. По-прежнему улыбается. — Ты же знаешь. Он обещал, что вернётся. Мы должны ждать его, Миндалия. Я всматриваюсь в её лицо. Что-то не так. А потом понимаю. С тех пор, как ушёл отец, мама никогда не улыбалась так. Так легко и беззаботно. После исчезновения папы её лицо улыбка озаряла очень редко, и даже тогда она не трогала глаз, они всегда оставались печальными. А сейчас мама улыбается как ни в чём ни бывало. — Уходи, — шиплю я сквозь зубы. — Вон отсюда. Она смеётся. — Миндалия, Миндалия… Зачем же ты гонишь меня? — Прочь, — повышаю я голос. — Зачем ты так с матерью? — Ты мне не мать. Моя мама умерла. И Миндалия умерла вместе с ней. — Глупышка, — она кладёт мне руку на лоб. — Тебе дурно, успокойся. Мотаю головой, пытаясь сбросить её руку. — Вон! — кричу на неё я, и она впервые перестаёт улыбаться. — Кого же ты гонишь, дура? — спрашивает она меня неожиданно холодно. А потом я вижу, что у моей койки стоит не мама. Я смотрю на себя. На сильную и властную себя. На чёрную себя. — Вот какой ты стала, Миндалия… — ласково произносит моя… копия? Нет… — Кто ты? — слышу в своём голосе панические нотки. Она смеётся. — Я это ты. Вот во что ты себя превратила, — она показывает рукой на себя, я замечаю длинные ногти. Когти, которыми я убила Роббинсон. И понимаю. Убила не я — она. Замучила целый город не я. Она. — Ты многого натерпелась, Миндалия. Но все эти беды только закалили тебя. Ты вырастила меня. Теперь всё хорошо. Я расправлюсь с твоими обидчиками, все они получат по заслугам, обещаю, — она смотрит на меня честными чёрными глазами. — Тебе понравилось то, что мы сделали с твоей тётей? Так это только в мечтах… — она улыбается. — Я воплощу мечты в реальность. — Ты сказала… мы? — ошарашенно выдавливаю я. — А ты думала? Записала себя в хорошие девочки и решила всё свалить на меня, да? Глупо, подруга. Мы одно целое. — Нет… Она разрезает когтями связывающие меня ремни. Я встаю. Она ласково касается моего лица. — Всё будет хорошо, Миндалия. Я отомщу им всем. Обещаю, — нежно обнимает меня. — Уходи, — хрипло шепчу я. Она резко отстраняется. — Почему? — смотрит жалобно, с видом побитой собаки. — Я бы защитила тебя. Ты была бы счастлива! Просто дай мне убить тебя. И мы отомстим. Ты будешь самой сильной и властной. Ты ведь чувствовала это?! Чувствовала это торжество победы?! Чувствовала чужой страх, панику, боль?! Ты ведь чувствовала себя королевой?! — Прекрати! — взрываюсь я. Она дёргается, как от пощёчины. — Перестань… — я опускаю голову. — Уходи, — смотрю в пол, — или мне придётся тебя убить, — поднимаю на неё глаза. Она плачет. — Почему? — её голос дрожит. — Почему, Миндалия? — Я не хочу становиться сильной так. Я… — отворачиваюсь. — Подумай, что бы сказал отец, увидев меня такой? Она опускает глаза. Что-то бормочет. Прислушавшись, разбираю: «Я должна защитить тебя, должна отомстить за тебя, должна стать сильной ради тебя…» Выхода нет. Я должна убить её. Я подбегаю к ней и хватаю её за шею, пригвоздив к стене. Меня пронзает боль. Да, я забыла. Она это я, а я это она. Я должна уничтожить эту маниакальную часть себя. Из-за всех сил сдавливаю ей глотку. Девушка брыкается, мольба застыла в её глазах. Я зажмуриваюсь и сильнее сжимаю руки. Из глаз текут слёзы. «Прости…» Не знаю, кто из нас это сказал. Я убила её.