Твой ледяной феникс

Я сижу у камина, укутавшись в плед, забравшись в мягкое кресло с ногами. В руках чашка с напитком, напоминающим горячий шоколад. Восхитительный вкус и аромат, никогда в жизни не пила ничего подобного. Задумчиво смотрю на огонь: языки пламени вырисовывают причудливые картины. Сколько я уже здесь сижу? Не хочу уходить. Я знаю, стоит открыть вон ту тяжёлую тёмную дверь, как меня унесёт в совершенно другое место. Но это пока лучшее из всего, что я видела, где побывала. Здесь я чувствую себя гораздо спокойнее защищённее. Понятия не имею почему. Огромные стеллажи со старинными книгами вдоль стен. Золотая люстра на белом сводчатом потолке. У окна — письменный стол, на котором нет ни пылинки, а бумаги разложены в аккуратные стопки. Два кресла и журнальный столик у камина. Огромное зеркало в золочёной раме у дальней стены. Тёмное дерево и золото. Благородно и дорого, но при этом уютно. Смотрю в окно, в котором загораются первые звёздочки. Делаю ещё один глоток дивного напитка и жмурюсь от удовольствия, внутри разливается теплота. Вдруг резко чувствую знакомые неприятные ощущения. Комната плывёт перед глазами, я падаю с кресла и больно ударяюсь головой об угол столика, меня мутит. Вижу, как из зеркала появляются какие-то чёрные расплывчатые существа, они тянутся ко мне своими противными лапами, и я не могу сопротивляться. Они затягивают меня в зеркало, я плачу, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Не хочу обратно. Пустите…

***

Со стоном открываю глаза, обнаруживая себя в опостылевшей палате. Голова раскалывается, всё тело ноет. Хочу назад… — Хартберт! — кричу я, — мне нужна ещё доза! Знаю, что она меня услышит. Скорее… Я хочу уйти отсюда. Рид оказался прав, другие миры действительно существуют. В воображении наркомана. Усмехаюсь своим мыслям. Я действительно много где побывала, пока лежала здесь, в этой комнате. Входит санитарка. Со шприцем. От нетерпения у меня начинают дрожать руки. — Скорее, скорее… — хриплю я. — Чего ты там возишься?.. Почувствовав долгожданный укол, облегчённо вздыхаю. Сейчас я уйду отсюда. Тело становится необычайно лёгким, и я, жизнерадостно смеясь, ныряю в темноту.

***

Я лежу на чём-то мягком. Не открывая глаз, концентрируюсь на ощущениях. Ветер ласково обдувает моё лицо, чувствую приятный цветочный запах. Тепло. Светит яркое солнце — я понимаю это даже с закрытыми глазами. Слышу щебет каких-то мелких пташек. Оголённых рук и ног мягко что-то касается. Наверное, это трава. Поднимаю руку, чтобы её потрогать — не достаю до верхушки стебля. Видимо, луг давно не кошен. Воздух немного влажный, думаю, неподалёку есть водоём. Воспользовавшись ощущениями, рисую в голове полную картину окружающего пейзажа и лежу с сомкнутыми веками. Хорошо. Я спокойно дышу, моя память чиста, мозг услужливо блокирует ненужные воспоминания. Полностью расслабившись и успокоившись, открываю глаза. И сердце уходит в пятки. Вокруг меня одна темнота. Я падаю в пустоту, слышу оглушающие крики — наверное, это кричу я. Всё тело сковала паника, я в море чёрной тьмы и я не умею плавать, не умею плавать, не умею плавать…

***

Очнувшись, резко втягиваю воздух и захожусь в хриплом кашле. С трудом восстанавливаю картину перед глазами: белые стены всё время качаются, не желая принять устойчивое положение. Мне нужно вернуться. Скорее. Я уже чувствую наплыв воспоминаний, которые гораздо страшнее раскалывающейся головы, головокружения, тошноты и слабости во всём теле. — Хартберт… — сиплю я. Она не слышит. Она не должна опоздать. Мне нужна ещё одна доза. — Хартберт… Дозу… Ещё… — это всё, о чём я могу думать, единственные слова, которые я могу произнести. — Хартберт!.. — кричу я на пределе сил и снова захожусь кашлем. Алая кровь на белоснежных простынях. Наконец входит розовое пятно. Оно ничего не говорит, а я лишь улыбаюсь. — Наконец-то, Хартберт… Давай, давай… Почувствовав долгожданный укол, издаю блаженный стон.

***

Я стою за барной стойкой и протираю бокалы чистой салфеткой. Помещение скупо освещено белыми шарами-лампами, висящими над каждым столиком. Надо мной их целых четыре штуки, что выделяет стойку из полумрака. Сзади меня — стеллаж, заполненный бутылками. На них нет подписей, да я и сама понятия не имею, чем они наполнены — на тёмном стекле лишь наклеены номера. К стойке подходит огромный хамелеон. — Один 35, пожалуйста. Невозмутимо наполняю один из бокалов тёмно-бурой жидкостью из бутылки под номером 35 и подаю его ящерице, поменявшей цвет с зелёного на синий. — Благодарю, — улыбается уже золотой посетитель и, взяв бокал, уходит в сумрак зала. Следующий посетитель — невысокий лысый паренёк без глаз, но с огромным ртом и двумя дырками вместо носа. Человек, если его можно так назвать, облокачивается на стойку и немного развязно произносит: — Два 74, три 169 и микс 18 и 36. Молча достаю шесть бокалов и четыре бутылки, аккуратно наполняя два сосуда ядовито розовым, три — глубоким синим и один — зелёным и золотым напитками. Беру тёмно-коричневый поднос, выставляю на него бокалы. Вручаю пареньку. Он заискивающе улыбается, что с его огромным ртом выглядит весьма забавно, и отходит от стойки. Высокий табурет напротив меня бесшумно отодвигается, и на него садится молодой человек, лет двадцати, в тёмном мокром плаще. Благородные черты лица, пронзительный взгляд тёмных, почти чёрных глаз, чёрные волны ниспадающих на плечи волос, красивые руки с длинными тонкими пальцами. — Один 737, пожалуйста, леди, — глубокий бархатный голос. Аккуратно наливаю в бокал чёрную прозрачную жидкость, на дне образуются светящиеся золотым огнём маленькие искорки. Подаю напиток посетителю. Он бережно берёт сосуд из моих рук и ставит его на стойку. Пить не торопится, внимательно разглядывает меня. Стараюсь не встречаться с ним глазами — боюсь, что не выдержу пристального взгляда этих завораживающе тёмных омутов. Усердно протираю сверкающие чистотой бокалы. Украдкой бросаю взгляд на мужчину. Он делает глоток, а затем смотрит на меня сквозь бокал. Тут же отвожу взгляд. — Эй. Поворачиваюсь к нему. И случайно встречаюсь с ним взглядом. Заворожённо смотрю в его глаза. — Подойди. Послушно подхожу ближе. Он кладёт руку мне на лоб. — Ты задержалась, иди домой. Тебя ждут. Молодой посетитель отталкивает меня от себя, казалось, не прилагая усилий, и я улетаю в темноту.

***

Очнувшись, снова зову Хартберт. Дверь открывается по первом зову, но вместо привычного розового пятна в комнату входит Рид. — Рид?.. — ошарашенно пялюсь на него. Услышав мой голос, увидев моё лицо, он бледнеет, плотно сжимает губы, на которых недавно играла улыбка. В глазах ни искорки смеха. Он подходит ко мне. Отдёргивает простыню, покрывающую моё тело. Еле стоит на ногах, теряет дар речи. — Лягушка… — шепчет он одними губами. — Что они с тобой сделали?.. — в глазах непереносимая боль. Я горько смеюсь. Воспоминания уже накатывают на меня, потребность в наркотике тяжело стягивает грудь. — Рид… Рид, позови Хартберт, — сипло шепчу я. — Доза… Мне нужно ещё… Я не могу здесь… Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, не двигается с места. Застыл, как статуя. — Рид… — умоляюще смотрю на него, — пожалуйста… Он словно просыпается от глубокого сна, дёргается, его взгляд приобретает беспокойство, растерянность на лице сменяется деловитостью. Грин разворачивается ко мне спиной. — Прости, Лягуха, что решаю всё за тебя, но я не могу оставить тебя здесь, — бормочет он себе под нос. Поднимает руки вверх и, словно в каждой ладони у него по не очень острому ножу, а пространство вокруг — плотная ткань, разрезает воздух. Аккуратно вырисовывает контуры большого прямоугольника — перед ним, словно дверной проем, красная тонкая линия. Друг поворачивается ко мне лицом, на его лице извиняющаяся улыбка: — Прости, Квакушка, но так правда будет лучше. Берёт меня на руки и входит в дверь, очерченную красной сияющей линией. Боль в голове и головокружение становятся нестерпимыми, и я снова отключаюсь.