Твой ледяной феникс

Боль. Я думала, что знаю, что это такое, но теперь понимаю, насколько ошибалась. Кажется, что в каждую клетку моего тела впились миллионы острых игл с нитками. А теперь за эти нити тянут, выворачивая меня наизнанку. Огонь. Его пламя жжёт мои оголённые суставы и кости, ласково обвивает каждый миллиметр моего тела, с жадностью и страстью пожирает меня. Я любила смотреть на танцы этой стихии, но не ожидала, что она ответит мне столь пламенной любовью. Чувством, которое убивает. Красный. Этот цвет повсюду. Он в моих глазах, в моей голове, на моих руках, всё моё тело красное. И всё вокруг меня красное. Кто говорил, что красный цвет невозможно услышать, тот никогда не испытывал настоящей боли. Красный — это крик, исполненный ужаса и страданий, который звенит отчаянием в твоих ушах. Крик загнанной в угол жертвы. Страх. Он обвивает меня холодной скользкой змеёй. Что будет дальше? Когда это закончится? Но новая волна боли не даёт задуматься, заглушая мысли. Из кровавого месива, которое когда-то было моей глоткой, вырывается хриплый клокочущий крик. Белый. Он ослепляет меня. Белый — звук ломающихся костей. Всех. Во всём теле. Одновременно. Это не значит, что пытка страхом, красным, огнём и болью закончена. Нет. Я уже не могу кричать, из последних сил мысленно зову зелёные волны, тянусь к ласковой прохладе. Я не помню ни слова из стиха, что когда-то помогал, но концентрирую всё своё внимание на воспоминаниях об ощущениях. Я зову моё море спокойствия с таким отчаянием, с каким не звала никогда. И оно слышит. Я с неописуемым восторгом бегу ему навстречу, с разбега падаю в самую бездну… И перестаю дышать от ужаса. В зелёной воде плавают огромные сгустки тьмы. Зловонные и, кажется, живые. Они шипят проклятья и тянут ко мне отростки, отдалённо напоминающие руки. Мой источник спокойствия… Кто это сделал?.. — Кто?! — кричу я в бессильной злобе и резко замолкаю. Я. Это я. Обречённо опускаю голову. И падаю в темноту. Меня уносят эти противные тёмные существа, я несусь куда-то в глубину, где концентрация чёрного в зелёном гораздо выше. По щекам текут слёзы. Я уже не могу кричать, мной овладела прежняя апатия. Самое дорогое из всего, что у меня осталось, было уничтожено. Мной. Я лежу в темноте и плачу, плачу, плачу. Тишину нарушают лишь мои всхлипы. Вдруг на мой лоб и глаза аккуратно ложится прохладная большая ладонь. — Я так давно родился, Что если ты придёшь И руку положишь мне на глаза, То это будет ложь. А я тебя удержать не могу, И если ты уйдёшь,. Я чувствую прежнее спокойствие. Глубокий бархатный смутно знакомый мужской голос манит и зовёт меня за собой. Чья-то рука до сих пор закрывает мне глаза, но я не нуждаюсь в зрении. Без страха я иду вперёд, и вместе с голосом заканчиваю: — А я за тобой не пойду, как слепой, То это будет ложь… * Чувствую, как кто-то одной рукой обнимает меня со спины, удерживая вторую ладонь на глазах. Ловлю ощущение полёта: кажется, мы выныриваем. Облегчённо вздыхаю. Как хорошо…

***

Меня будит приятный запах, ласково щекочущий ноздри. С трудом открываю глаза: чувствую себя слабой и усталой, но это не сравнить с тем, что я перенесла недавно. Белое бельё. Большая мягкая кровать. Нежная ткань рубашки, приятная телу. Через огромное окно у изголовья льётся лунный свет, освещая большую комнату со сводчатым потолком. Справа — небольшая прикроватная тумбочка с лампой для чтения в кружевном абажуре. Слева — комод с несколькими выдвижными ящиками. Впритык к нему, вдоль стены — высокий шкаф для одежды и большое зеркало. Напротив кровати — окно поменьше с большим подоконником, использующимся, видимо, как письменный стол. Наверное, очень удобно. Окно с обеих сторон обрамляют встроенные в стену полки, достающие до самого потолка. В стенах слева и справа от меня по двери. Слева — побольше, видимо, входная, справа — поменьше, судя по всему, в санузел. Всё очень чисто, но не производит впечатления обжитого помещения. Сажусь, свесив ноги с левой стороны кровати. Смотрю в окно, выходящее в сад. Прямо передо мной толстая ветка дерева. Неверяще вглядываюсь, сильнее щуря глаза. Не может быть… Встаю и забираюсь на подоконник. Мрамор приятно холодит босые ноги. Во все глаза смотрю на растение. Тёмные ветки, резные красные листья, бело-розовые цветы с бордовыми тычинками. Не обманчивый лунный свет ли играет со мной злую шутку? Эти цветы сделал мой отец для мамы, она носила их в волосах. Он тогда сказал, что таких нет ни в одном из миров. А сейчас я стою и смотрю на целое дерево. Так хочется подойти и обнять ствол, ласково прикоснуться к цветам, нежно погладить листья. Волна теплоты, заботы и светлой печали подымается где-то в груди, такое чувство, что встретила мать. Почему-то понимаю, сейчас говорить нельзя, и пытаюсь донести свои чувства до дерева мысленно. — Кажется, получилось… — мелькает мысль, когда получаю ответную волну теплоты и ласки. Дерево тянет ко мне ветки, и я без сомнений шагаю к нему в объятия. Уютно устроившись в его листве, уткнувшись носом в источающие дивный аромат цветы, смотрю на луну. Нет. Мы смотрим на луну. Меня накрывает волна облегчения, и на глазах наворачиваются слёзы. Я выплёскиваю всё своё горе и печаль, свою тоску по родителям, ужас от пережитой зависимости, ломки и исцеления, а дерево колышет ветвями, словно ласково гладит меня по спине, утешая и успокаивая. Странное чувство охватывает всё моё существо. Это похоже на… возвращение домой. Сейчас я сижу и плачу на дереве, как когда-то ревела на груди у мамы. Как когда-то плакала малышка-Мин. Папа был прав, я феникс. Я умирала столько раз: была маленькая девочка Мин, погибшая вместе с мамой, и родилась Миндалия Смолетт, апатичная ко всему, которую убил Рид, превратив в свою верную подружку Лягушку. Последняя скончалась от передоза наркотиков, с трудом не превратившись в чистое зло. А теперь родилась я. Интересно, как меня теперь зовут? Наверное, мы с деревом молчим довольно долго, потому что луну сменяет ласковое солнце, и я понимаю: пора возвращаться. Просто знаю, что далее оставаться здесь, в ветвях, будет неправильно. Но так не хочется уходить. Больше всего я боюсь, что всё произошедшее окажется сном, и я снова окажусь в палате с мягкими стенами. С мольбой, мысленно, не произнося ни звука вслух, обращаюсь к растению, передавая всю палитру чувств, что сейчас испытываю. Буквально слышу понимающую усмешку. А затем в мои волосы аккуратно вплетаются бледно-розовые цветы, они же наполняют ладони, чувствую приятное покалывание на спине и запястье. Смотрю на руку: там, где бьётся жилка, красивым ажурным почерком написано: «Альдерами́н ним Шайн». Откуда-то приходит понимание: это моё новое имя. Изо всех сил пытаюсь отправить дереву волну благодарности. Похоже, меня услышали. Одна из веток обвивает мою талию и аккуратно возвращает на подоконник. Напоследок растение мысленно посылает знание: цветы, что я держу в руках, нужно съесть, тогда мне уж точно станет лучше. Благодарно киваю. «Спасибо», — стараюсь нежно коснуться мыслями веток. Спрыгиваю с подоконника на кровать, с кровати на пол. Подношу один из цветов к губам, аккуратно кладу в рот. Боже! Вкус в сотни раз лучше, чем аромат… Я чувствую прилив сил и энергии. В поле зрения попадает моё отражение в зеркале. Я меняюсь на глазах. Тощее и костлявое тело становится стройным и подтянутым, тусклые волосы непонятного мышиного цвета, висящие паклей, приобретают блеск и укладываются в каштановые локоны; неухоженная кожа становится гладкой, руки и пальцы — гибкими; мои когда-то мутные глаза смотрят на мир новыми линзами шоколадного цвета. В восторге смотрю в зеркало. Слышу отдалённый шелест листьев: «Так бы ты выглядела, если бы не умерла твоя мать. Я лишь восстановила то, что ты потеряла». «Спасибо», — отвечаю я. Чувствую чужое удовлетворение. Смотрю на оставшиеся цветы в моих руках. Маме бы понравилось… Подхожу к тумбочке и аккуратно выкладываю нежные лепестки на светлую деревянную поверхность. Слышу скрип входной двери. Оборачиваюсь. — Рид! Меня накрывает волна радости. Подумать только, как я по нему, оказывается, скучала. Бегом несусь к нему навстречу, кидаюсь ему на шею, непослушные губы разъезжаются в восторженной улыбке. Он прижимает меня к себе и смеётся. — Лягушка! Как же я рад тебя видеть! Вдруг он замирает. Я что-то говорю ему про то, как соскучилась, но он меня не слышит. Молчит. Я тоже замолкаю. Смотрю в его полные растерянности глаза. Кажется, прошла вечность, пока он очень тихо выдавливает: — Что же ты наделала, Лягушка?.. Что же ты натворила… Грин прижимает мою голову к своей груди, гладит меня по волосам, и смотрит куда-то вдаль. Я засыпаю его вопросами, но он не отвечает. — Сэр Фендеро́, отойдите. Только теперь понимаю, что мы не одни. Выпутываюсь из рук Рида, смотрю на мужчину худощавого телосложения. Острый длинный нос, бледно-голубые, почти бесцветные глаза, светлые сальные волосы до плеч. Грин медленно делает шаг назад, к двери. — Старший Магистр Лво́нтесс, я уверен, это всё какое-то недоразумение, мы конечно же можем всё объяснить… — Достаточно. Я замираю. Не по своей воле. Каждая мышца скована, я не могу пошевелиться. Что происходит?! Увидев в моих глазах панику, Рид снова подходит ко мне, берёт мои застывшие руки в свои ладони. — Всё хорошо. Лягуха, всё хорошо, слышишь? Никто не причинит тебе вреда. Я обязательно вытащу тебя, я всё им объясню. Ты ведь не знала, ты ведь ещё ничего не знала… — Сэр Федеро, вы свободны. Грин отходит от меня с сочувствием в глазах, произносит одними губами: «Всё будет хорошо, обещаю». Он выходит из комнаты. Сила, что недавно сковала меня, поднимает моё неподвижное тело вверх. Если бы я могла кричать, то издала бы пронзительный писк, но из моей глотки не вырвалось ни звука. Лвонтесс, как назвал его Рид, выходит в коридор, я плыву за ним по воздуху. Мужчина молчит, я не могу говорить, поэтому мысленно кричу: «Что происходит?!» Стараюсь успокоиться, прокручиваю в голове последние события, но воспоминания лишь путают всё сильнее. Тогда решаю ни о чём не думать, а сконцентрироваться на происходящем. Мы идём по узкому коридору со множеством деревянных дверей. Под потолком плавают жёлто-оранжевые светящиеся сферы, мягко освещающие стены из светлого камня, словно сияющего изнутри. Вдруг Старший Магистр останавливается, что-то бормочет себе под нос, возвращается на пару шагов назад, подходит к стене, стучит по камням, а затем сильно надавливает на один из них. А потом я несусь на стену. Самое ужасное, что я не могу даже зажмуриться, странно, что раньше я не обращала внимание на отсутствие возможности моргать. Я набираю огромную скорость, вижу каждую шероховатость и неровность в камне, чувствую момент соприкосновения… И ничего. Я снова в воздухе. Меня поворачивает лицом к другой стороне стены. Вижу, как буквально проходит сквозь стену Лвонтесс. Если б могла, то разинула б рот от удивления. Мужчина же с непроницаемым лицом вновь идёт по коридору. Запоздало оглядываюсь: обстановка более чем мрачная. Сыро, на тёмных стенах белые неподвижные сферы. Мы спускаемся по лестнице. Пролёт, пролёт, ещё пролёт… Из-за однообразия окружающей обстановки начинаю внимательнее разглядывать моего спутника и провожатого. Походка уверенная, он прекрасно ориентируется в этих лабиринтах. Кроме того, я подозреваю, что именно он управляет силой, что сковала моё тело и подняла его в воздух. Он опасен. Холодно, я до сих пор в одной ночнушке. А вот Лвонтесс, вероятно, не ощущает дискомфорта. Ещё в комнате я заметила их с Ридом странную одежду: белые рубашки необычного покроя, что-то типа жилетки из плотной ткани, свободные брюки, а сверху длинный, до пола плащ. Наверное, последний лучше назвать мантией. У Грина всё это было в оттенках коричневого, у Лвонтесса — голубого. Вообще, вся одежда его выглядела гораздо богаче. Золотой кант и узоры на мантии сияли даже в полумраке лестничных пролётов. Наконец мы достигаем самого последнего этажа. Снова коридор, снова двери, только на этот раз железные. Мужчина отпирает одну из них, распахивает её настежь, я вплываю внутрь. Меня резко кидает на пол, затем сила, так долго сковывавшая моё тело, забирает свои цепи обратно. Я со стоном распрямляю конечности. Подумать только, как затекли мышцы. Поднимаю голову, встречаюсь взглядом с Лвонтессом, а он будто бы только этого и ждал, чтобы с лязгом захлопнуть дверь перед моим носом.