Твой ледяной феникс

Наверное, я не должна думать обо всём этом. Я должна просто рассказать всё, что слышала и видела кому-то, кто разбирается в этом лучше меня, и перестать перематывать кассету воспоминаний на начало, чтобы выудить больше информации. В конце концов я должна выполнять свои обязанности подчинённого: доложить обо всём начальству и приступить к выполнению поставленной передо мной задачи. А я стою на посту, пялясь в одну точку и не замечая ничего вокруг. Мой напарник — четырнадцатилетний подросток, и надеяться на него нельзя. Я понимаю всё это, но всё равно не свожу взгляда со своих переплетённых пальцев. — Феникс, кто-то идёт. Тихий шёпот Дырочника заставляет меня испуганно встрепенуться и внимательно прислушаться. Через мгновение я тоже слышу шум приближающихся шагов, в утренней тишине звучащий особенно отчётливо. Он не один. Их по меньшей мере трое. Я смыкаю пальцы на дуге лука, готовая в любое мгновение выпрямиться и выстрелить в противника, завернувшего во двор. Время растягивается, превращая секунды в долгие-долгие часы, мне кажется, что моё сердце сократилось уже раз двадцать, и я буквально чувствую, как горячая кровь расходится по организму, окатывая меня жаром с головы до пят. С крыши дома, который мы выбрали в качестве временного убежища, прекрасно просматривается низкая арка — единственный вход в небольшой двор, общий для нескольких давно заброшенных домов. Идеальная позиция для стрелка. Нужно лишь спустить тетиву, и стрела попадет в самое сердце врага. И я готова сделать это, как только из-за поворота появятся три фигуры в золотых мантиях. Потому что они сами сделали свой выбор. Они выбрали его. И поэтому я спущу тетиву. Я выпрямляюсь в полный рост в то же мгновение, когда первый из идущих едва показывается в проёме. — Шебур! — выдыхаю я через сжатые зубы. Ещё одна доля секунды, и я бы выстрелила. Я бы выстрелила в пожилую женщину, которую под ручку ведёт её супруг. А ещё с ними их маленькая дочка или внучка, да, скорее внучка, ей лет десять по земным меркам, не больше. Ещё бы мгновение, и их близкий человек скорчился в муках в пыльном дворе под равнодушным взглядом пустых глазниц заброшенных домов. Я уже давно спряталась от посторонних глаз, распластавшись на грязной черепице крыши. Но я всё ещё вижу перед собой фигуры трёх гражданских, в одного из которых я целилась. Я знаю, что воспринимаю всё слишком близко к сердцу, знаю, что всё в порядке, что ничего не произошло. Но также я знаю, что, может быть из-за нервов, и я надеюсь, что это были только нервы. У меня дёрнулась рука, и я едва не выстрелила. Я успокаиваюсь, уверяя себя в том, что не попала бы, промахнулась. Да, я бы промахнулась, стрела бы до них не долетела. Она бы воткнулась в землю в паре метров впереди. Никто бы не погиб. Я бы не стала убийцей, я бы не стала убийцей, я бы не стала убийцей, я бы не стала убийцей. Я бы не стала такой как тот, кто убил мою мать. Я поджимаю губы и прикрываю глаза на секунду, пытаясь избавиться от дурацких образов красного и чёрного цвета, пытаясь перестать сотрясаться в мелкой внутренней дрожи. — Феникс, не нужно… — до моего напряжённого плеча мягко дотрагивается Дырочник. — Не кричите… Я хватаюсь за разговор с ним, как за спасительную соломинку, хотя мальчишка и говорит какой-то маловразумительный бред. Я нервно улыбаюсь: — Ты о чём? У меня был закрыт рот всё это время, как я могла… — У вас всегда закрыт рот, но вы очень часто кричите, как сейчас. И плачете, хотя ваши глаза сухие, — серьёзно отвечает Дырочник, слегка нахмурив пушистые светлые брови, — просто это мало кто слышит и видит… Стоило только сбежать подальше от друга-телепата, как пришлось дежурить с не слишком тактичным эмпатом. Я не даю его словам достигнуть той части моей души, что только их и ждёт, чтобы разреветься и начать жаловаться на жизнь. Достаточно было той внезапной вчерашней истерики. Если так пойдёт и дальше, я окончательно расклеюсь и превращусь в вечно ноющую развалюху. Коротко вздохнув, я отворачиваюсь от излишне внимательного взгляда глубоких лиловых глаз Дырочника. — Что им могло понадобиться на заброшенной окраине? Проследи за ними, я останусь здесь. Хорошо быть начальником. Бросив на меня очередной сострадательный взгляд, Дырочник поднимается и, низко пригибаясь к крыше, стремительно уходит за потревожившими покой пустынных заброшек обывателями. А пока он не вернулся, я приведу свою душу в порядок. Нам с тобой, Феникс, нужно почистить пёрышки от лишних переживаний. Как следует.

***

— Если ты откроешь глаза, то у тебя будет немного больше шансов заметить неприятеля раньше, чем он заметит тебя. Ну это так, просто на заметку. — Я тебя слышала, — оборачиваюсь на медленно идущего по крыше Ала. — Не ври, — недоверчиво прищуривает глаза тот и, улыбаясь, опускается на черепицу рядом со мной. Я беру его за руку и крепко сжимаю тёплую ладонь. — Ладно, я соврала. Я почувствовала тебя за пару секунд до твоего весьма остроумного совета. Алэрин закатывает глаза и смешно фыркает. Я ещё немного смотрю на его улыбку, неосознанно отражая её, а потом заставляю себя перевести взгляд на арку. Я же на посту всё-таки. — Где твой напарник? — спрашивает Ал, уставившись туда же. — Ушёл проводить трёх обывателей, шатающихся по заброшенным дворам в четыре часа утра по неизвестным пока причинам. — Как давно? — несколько напряжённо спрашивает Лорд. — Шесть минут назад, — бросив взгляд на часы, отвечаю я. — Если через тридцать секунд не вернётся… — начинает Ал. — Я нарушу покой Связного воплями о том, что мне требуется замена, и, дождавшись её, пойду искать мальчишку, — занудным голосом продолжаю я. — Мда, вот так приспичит среди ночи покомандовать, а тебе этого не дают слишком дисциплинированные подчинённые, — Алэрин улыбается и тянется взъерошить мне волосы. Я шутливо уклоняюсь: — Э-э-эй, я на посту, между прочим! — А это тогда что такое? — возмущённо восклицает он, приподнимая наши сплетённые руки. Я зажимаю другой рукой рот, чтобы не засмеяться слишком громко; смесь негодования, веселья и лёгкой обиды, отображённая на его лице, настолько смешно выглядит, что я жалею, что у меня под рукой нет фотоаппарата для запечатления этого момента. Я коротко целую Лорда в щёку и отпускаю его тёплую ладонь. — Пойду поищу Дырочника, что-то его и правда долго нет, — я встаю на ноги, закрываю глаза и сосредотачиваюсь, чтобы отправить мысленное сообщение Связному о том, что мне требуется замена. — Тебе определённо стоит подумать о том, чтобы взаимодействовать с окружающим миром с поднятыми веками, — скептически замечает Ал у меня за спиной. Проворчав что-то невразумительное, я открываю глаза и замечаю в паре десятков метров на одной из ничем не отличающихся друг от друга крыш угловатую мальчишескую фигуру Дырочника. Судя по всему, у него всё в порядке, поэтому, удовлетворённо вздохнув, я снова сажусь на своё облюбованное место, неосознанно копируя позу Алэрина: подворачиваю под себя левую ногу и притягиваю обеими руками коленку согнутой правой. Я смотрю на арку прохода и пытаюсь придумать, как начать не слишком приятный (наверное) разговор. Оставлять этот вопрос неразрешённым больше нельзя, а задать как-то неудобно. Но если не спросить сейчас, кто знает, когда ещё выпадет шанс. Поэтому, глубоко вздохнув, я тихонько окликаю Лорда: — Ал? Тот слегка поворачивается в мою сторону и вопросительно кивает. Ободрённая, я продолжаю: — Я очень надеюсь, что ты меня правильно поймёшь и не подумаешь, что я в чём-то тебя обвиняю или что-то в этом роде… — Я вскидываю на него взгляд, чтобы уловить его настроение. Ал слегка хмурится и закусывает щёку изнутри, будто пытаясь предугадать, о чём пойдёт разговор. Понимая, что долгими предисловиями делаю только хуже, я перехожу к сути: — Я о том моменте, когда ты мне помог удержать время. Это как-то связано с твоей способностью? Ты… никогда не говорил мне об этом, — Ал облегчённо вздохнул и провёл рукой по лицу снизу вверх, будто снимая с себя всё напряжение. — Твоя реакция заставляет меня думать, что ты скрываешь от меня что-то страшное, — настороженно замечаю я, и Алэрин издает короткий смешок. — Да, я уже давно должен был тебе рассказать, да всё как-то не получалось… — Ждал подходящего момента? Думаю, вряд ли будет ещё более подходящий, чем сейчас, — немного нервно улыбаюсь я, — вещай. Я крепко сжимаю руки, сложенные «замком». Не знаю почему, но меня не оставляет предчувствие какой-то пренеприятнейшей истории одного из шрамов на сердце Алэрина. — Ну, моя способность довольно специфична, думаю, ты уже и сама примерно понимаешь, в чём она заключается. — Есть определённые мысли… — неуверенно произношу я. — Тогда, на Совете, когда решался вопрос о моем даре, ты делал видимыми мысли и чувства окружающих, и кто-то сказал, что в Ордене есть иномирянин с такой способностью… — Да, а теперь я заморозил время вместе с тобой, — направляет мои мысли Шерен. Я слегка прищуриваю глаза и пытаюсь поймать блуждающий вокруг моего лица взгляд Ала. — Ты можешь пользоваться даром других людей? — Не совсем. Я могу как бы «скопировать» их силу на той её стадии развития, на которой она находится в момент «копирования». Но с каждым даром это работает только один раз, — объясняет Ал. — Вот оно что… А для процесса «копирования» тебе нужно находиться рядом с «оригиналом»? — Нет, достаточно один раз увидеть его дар в действии, чтобы в нужный момент, хоть даже через пару сотен лет, воспроизвести его силу. Пока всё звучит вполне безобидно, но что-то определённо не так. — Удобно, ничего не скажешь, — смеюсь я, — но мне кажется, ты что-то недоговариваешь. Ал улыбается. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Тебя выдаёт твой голос. Если всё так замечательно, почему так грустно говоришь об этом? Он вздыхает и после минутного колебания объясняет: — Дар является неотъемлемой частью личности человека, его сущности. Это квинтэссенция всего того, что заставило иномирянина порвать со своим миром навсегда, уйти, убежать, не оглядываясь, и практически никогда это не является чем-то положительным. И когда тебя всего наполняет это что-то, что-то невероятно сильное, — Ал морщится, будто от боли, — что-то, что вызывает у тебя в голове чужие отвратительные воспоминания, чужие негативные эмоции… — он снова вздыхает. — Это тяжело. Очень тяжело, Мин. Я очень долго, слишком долго, сдерживала своё желание хотя бы взять его за руку, подарить хоть капельку какой-то поддержки. Знаю, что сама заставила его сказать вслух всё то, о чём и думать не хочется, но это ведь не значит, что он не думал, не прокручивал всё это в своей голове постоянно. Я знаю, знаю, каково это, хоронить в себе эти переживания, как страшные тайны, не рассказывая, не делясь ни с кем своей болью, бесконечно корчась от одиночества где-то внутри себя. И кажется, что так лучше, что лучше пусть будет так, чем показать, вынести это на поверхность, тем более — доверить кому-то другому, пусть даже и очень близкому. Да только всё это — ложное, неправильное. Я это знаю. Ты доказал мне это. Мне отчаянно не хватает слов, я беспомощно внутренне мечусь в огромном эмоциональном порыве чувств, которые всё никак не складываются в слова, они все какие-то слишком большие, пятимерные и не умещаются в эти мизерные плоские звуки. Поэтому я притягиваю его к себе, укладывая его голову себе на грудь. Он обнимает меня и прижимается ещё сильнее, а я перебираю его волосы и, не спуская глаз с охраняемой мной арки, пытаюсь его успокоить: — Поэтому ты прибегаешь к своему дару так редко? Он не отвечает, но мне и не нужен ответ, и так всё понятно. — От моего дара… было очень больно? Ал вздыхает и снова молчит. Видимо, да. Я знаю, о чём он думает. Он не говорил этого, но я понимаю, что его мучит даже больше, чем чужая боль, испытываемая при использовании способности. Дар — это гиперболизированный талант из прошлого человека, его главная черта характера. А его способность в копировании чужих талантов. И он навеки заклеймил себя жалким подражателем, не способным сравниться с оригиналом, копией, которая никогда не сможет стать единственным, неповторимым и уникальным экземпляром. А сейчас он отчаянно нуждается в том, чтобы кто-то, ну хоть кто-то сказал ему, что это не так. — Знаешь, когда ты рядом, мне становится очень тепло, — тихо произношу я, перебирая пряди его волос, — это похоже на то чувство, когда после долгого затворничества в четырёх стенах выходишь на летний воздух, и солнце мягко-мягко касается кожи. И ты начинаешь жалеть, что не умеешь мурчать, поэтому просто закрываешь глаза и пытаешься подставить под солнечный свет всю свою душу и тело. И золото, золото вокруг!.. И тебе так тепло и уютно, что хочется раствориться, распасться на маленькие частички и затеряться среди пылинок, кружащихся в солнечном луче. — Красиво… — хрипло шепчет Ал и его дыхание слегка щекочет мне шею. — Вот такое счастье мне дарит каждый твой взгляд, — также тихо продолжаю я, — ты стал для меня солнцем. Большим, тёплым и золотым. И я надеюсь, что ты навсегда останешься со мной. Потому что… — я тихонько смеюсь, — Что делать человеку, если его личное солнце зайдёт? Закончив свою вдохновенную тираду, я беру его лицо в ладони, наклоняюсь и нежно целую Ала в лоб. Алэрин на миг прикрывает глаза, а потом поднимает на меня благодарный взгляд. Я открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но он поднимается на ноги: — Дырочник. Я оглядываюсь и действительно вижу приближающийся силуэт, он уже на соседней крыше. Оборачиваюсь к Алу: — Пойди поспи ещё хоть пару часов, прошу тебя. Тот улыбается уголками губ и, кивнув, размашистым шагом уходит к противоположному краю крыши, где предусмотрительно приставлена лестница.

***

— Знаете, Феникс, на самом деле очень многие кричат, плачут, у некоторых даже многодневные истерики бывают, просто никто не слышит, — раздаётся над моим правым ухом. Спустя мгновение на плед рядом со мной садится Дырочник с двумя мисками супа. — Держите, я вам тоже взял! — Спасибо большое… — растерянно произношу я, на автомате принимая тарелку. — Только я горячее не хотела… — А зря, нам надо сейчас как следует есть и набираться сил, — отвечает мальчишка, уписывая суп за обе щёки и каким-то образом умудряясь при этом говорить, — так вот, о чём я? Никто не слышит, но я слышу. И я хотел сказать, что вам не нужно держать всё это в себе, и вы всегда можете рассчитывать на мою поддерж… — Спасибо большое за предложение, — перебиваю его я и поднимаюсь с места. Дожили, Феникс. Нас теперь пытается утешить подросток. Кошмар просто. Я подхожу к единственном столу во всём доме, чтобы взять что-нибудь на перекус дежурящему Алу. Соорудив несколько бутербродов, я выхожу из дома, прохожу несколько метров в сторону лестницы и только тут замечаю увязавшийся за мной «хвост». Шебур. Резко разворачиваюсь и окидываю стоящего передо мной мальчишку максимально недовольным взглядом. А тому хоть бы хны — невинно смотрит своими фиолетовыми глазищами и улыбается. — Если ты подумал, что я иду сбрасываться с крыши, то нет, я всего лишь отношу Лорду перекус, можешь продолжать обедать, — я не могу контролировать яд в своём голосе. — Нет, что вы, я просто подумал, что вам действительно будет проще говорить на свежем воздухе, а не в переполненной людьми комнате, — спокойно отвечает Дырочник. — И я уже пообедал, не беспокойтесь. Или он действительно не знает, что такое сарказм, или умело притворяется. Я делаю глубокий вдох. А затем медленный выдох. — Так. Дырочник. Сейчас я пойду отнесу Лорду бутерброды, а ты вернёшься в дом и будешь ждать меня в дальней комнате, ясно? — Всё понял, — торжествующе улыбается тот. — Я знал, что вы обязательно воспользуетесь возможностью высказаться! С трудом подавив желание закатить глаза, я разворачиваюсь и направляюсь к спасительной лестнице.

***

— Послушай, Дырочник, — начинаю я с порога, едва распахнув дверь, — прошу тебя, не лезь мне в душу. Я правда не хочу рассказывать что-то настолько личное, давай будем честны, едва знакомому чело… — Да, знаете, я тоже так подумал! — Дырочник вскакивает с ведра, на котором сидел мгновение назад. — Действительно, если вы не рассказываете обо всех своих чувствах даже самым близким, почему вы должны говорить об этом со мной? Я облегчённо вздыхаю: — Я очень рада, что мы поняли друг друга… — я вроде уже разворачиваюсь к двери, но замираю, так и не покинув комнаты. И почему теперь я чувствую вину? Может быть, я была слишком резка с ним, может быть, не стоило так грубо… Он ведь на самом деле хороший парень, просто совсем мальчишка ещё, потому и не понимает, что может показаться назойливым и немного странным. Я не знаю, зачем это делаю, может быть, это дурацкая попытка избавиться от неприятного чувства вины, но я, вздохнув, прохожу в комнату и сажусь на старый плед рядом с Дырочником. Как будто если теперь я сделаю что-то «хорошее», то «плохое», что я сделала несколько секунд назад, сотрётся и исчезнет. Как будто если я поговорю с мальчишкой о какой-нибудь чепухе, он забудет о моих словах. Но я сижу рядом с ним и молчу, никак не не в силах подобрать правильную тему, правильный вопрос, правильное настроение. Неловкое молчание затягивается, и я уже собираюсь ляпнуть хоть что-нибудь, хоть похвалить погоду, хотя на улице жуткий мороз и сухой, шершавый, как наждачная бумага, воздух, который не получается вдохнуть, но тут Дырочник сам начинает говорить: — У каждого из нас есть история, которую мы никому не хотим рассказывать. История событий, которые заставили нас оставить то место, что мы считали домом, тех людей, которые представлялись нашей семьёй. Я слушаю его голос, неожиданно ставший каким-то глубоким и «взрослым», и начинаю сомневаться в том, что его обладателю всего четырнадцать, как меня уверял Тень. Большие лиловые глаза Дырочника смотрят куда-то очень далеко, как будто видят каждого иномирянина во всех мирах и временах. — Мы можем смириться с этой историей, принять её как часть себя, но мы никогда не перестанем натыкаться на то самое, что когда-то повергло нас в такой ужас, гнев или горе, что мы сбежали без оглядки. Это будет преследовать нас всю жизнь. Будут меняться главные герои, время и место действия, детали, но оно всегда будет появляться в сюжете. Я зябко передёргиваю плечами в момент, когда Дырочник замолкает. — Ты говоришь страшные вещи. — Истина всегда страшна, на то она и истина, — спокойно отвечает он. — Если это истина, то тогда мы обречены убегать от этого по кругу, и тогда просто нет смысла… — повышаю голос я. — Если убегать, то да. Жизнь не имеет смысла, — он рисует в воздухе замкнутый круг, — а если сражаться и побеждать… — Дырочник рассекает рукой границу круга и слегка приподнимает один из концов получившейся нити над другим, — то круг превратится в спираль, восходящую вверх. Я замираю на пару секунд, всё ещё не спуская взгляда с нарисованной в воздухе спирали. Потом перевожу взгляд на своего собеседника и осторожно спрашиваю: — А что заставило сбежать тебя? Дырочник опускает взгляд на серый пыльный пол и слегка хмурит светлые брови. — Мой мир совсем не похож на этот. — Мой тоже… — произношу я, пытаясь как-то приободрить его. — Нет, на Земле тоже есть небо и Солнце, есть свет и тень, у нас всё совсем по-другому, — возражает Дырочник. — Я бы мог сказать, что жил под землёй, но это значит, что было и «над землёй», но было только сплошное «под», потому что не было ничего кроме земли. А в ней множество разветвляющихся и перекрещивающихся тоннелей, нор, образующих улицы, города и страны. — Это как-то… — Уныло? Да, наверное, вам, тем, кто родился под Солнцем, это действительно кажется унылым… Но нам сравнивать было не с чем. Мы воспринимали это как норму, да для того мира это и было нормой. Нормой было и то, что мы ни разу в жизни не видели лиц своих родителей, друзей, да что говорить, даже о своей собственной внешности мы не имели никакого представления. Это мир слепцов, которые не придают зрительным образам никакого значения. — Но как же… Как вы различали друг друга, у вас же должны были быть хоть какие-то представления друг о друге? — Для людей света это действительно показалось бы адом… Практически всю информацию вы получаете с помощью зрения. Но в моём мире совсем другие законы. У нас главными были голоса. Понятие о красоте и эстетике измерялось в тембре голоса, в его громкости, эмоциональной окраске и интонациях. — Это… очень странно… — качаю головой я, — и действительно совсем не похоже на этот мир. — Вы даже не представляете, насколько, — коротко и грустно смеётся Дырочник. — Я родился с вполне рядовым голосом, как бы вам объяснить… Если проводить аналогию с внешностью, то не красавец, но и не урод. Всё было нормально, всё было как у всех. Я прожил семь лет, не зная печалей, и почти достиг совершеннолетия. Да, у нас люди живут не больше тридцати пяти лет, поэтому мы взрослеем гораздо быстрее, чем земляне, к примеру. — Но что же случилось? — Несчастный случай. Я ударился головой, — мальчишка неосознанно тянется к затылку и слегка взъерошивает свои светлые волосы, — сильно. Потерял сознание, а когда очнулся, то… я… Я не мог произнести ни звука. Я теперь тоже. Надо что-то сказать, надо что-то сказать, эта ужасная пауза… Боже, я даже взгляда на него не могу поднять, не то что произнести что-то правильное. — Последствия были ужасными. С тех пор, как я онемел, для всех окружавших меня людей я просто перестал существовать. Я был призраком, любая моя попытка привлечь внимание своих родных или друзей списывалась на совпадение. Я держал руку своей матери, а она приписывала это прикосновение одному из моих братьев. — Какой кошмар… — шепчу я, — но как же так? Ты же был рядом с ними, был физически ощущаем! — всё, что рассказывал Дырочник, просто не укладывалось в моей голове. — Представьте, что один из ваших друзей стал невидимкой. Звуки, доносящиеся ниоткуда вы будете приписывать своему воображению, явлениям природы, механическому движению, да чему угодно! — терпеливо объясняет мальчишка. — Потому что если вы кого-то не видите — его не существует. Этой же логикой пользовались окружающие меня люди. Хоть голос Дырочника и спокоен, нельзя не заметить маленькую морщинку между его нахмуренными бровями и напряжённые руки, сложенные на груди. — Это ужасно… Когда все считают тебя мёртвым. Когда никто не замечает. Когда все говорят о тебе в прошедшем времени. А ты вот тут сидишь, живой, и слышишь всё это. И спустя какое-то время ты уже и сам задумываешься: «А жив ли я? Может быть, я и правда… умер?» Мальчишка запрокидывает голову к потолку и часто-часто моргает. Я тактично отворачиваюсь, а через пару секунд слышу немного гундосый голос: — И я… поверил. Поверил, что умер. Когда сидел на собственных похоронах… Я больше не мог… не мог… Снова пауза, нарушаемая шумным и судорожным дыханием Дырочника. Я поджимаю губы. — И когда я поверил, на меня обрушилась вся земля нашего мира. Так я почувствовал, по крайней мере. Наверное, это была смерть, я не знаю. Было страшно и тяжело, очень тяжело дышать, хотя я, наверно, не должен был дышать, я же был мёртвый… А мне так захотелось быть живым, так сильно, что я закричал, закричал, что есть мочи, но никто не слышал, и поэтому я был мёртвым. Я осторожно поворачиваюсь лицом к мальчишке. Кажется, он переборол свою минутную слабость, и теперь слова льются из него потоком. — А я продолжал кричать, громче и громче, чтобы хоть кто-нибудь услышал, и я стал живым. И мой крик расчищал землю, творил туннель, огромную дыру, открывающую мне путь в место, где меня услышат. В место, где я стану живым, — твёрдо заканчивает Дырочник. — В Аргентум? — тепло улыбаюсь я. — Аргентум? — удивлённо переспросил он. — Нет, что вы! В Рэндл я попал шесть лет спустя. А тогда мой крик привёл меня в Великие Горы, вы там не были? — Нет, не доводилось, — смеюсь я. — Очень советую, там великолепные рассветы; когда всё это закончится, обязательно наведайтесь в этот прекрасный мирок, — серьёзно советует мальчишка. — Там ничего не понимающего меня подобрал один волшебник по имени Ала́рик. Он и объяснил мне природу моей способности — проникать через пространство. Любое. — То есть ты и разговариваешь с помощью дара? Ты так и остался… немым? — Да, Аларик научил меня этому в первую очередь, — кивает Дырочник. — Он сделал для меня очень многое… Аларик даже подарил мне глаза! Мальчишка на пару секунд поворачивается ко мне лицом и широко-широко раскрывает глаза, будто пытаясь показать их во всей красе, а потом еще и несколько раз демонстративно хлопает ресницами. — У меня ведь в том мире не было глаз… Они были там не нужны. А Аларик подарил мне возможность видеть, вернул способность говорить, научил путешествовать между мирами, а потом, найдя меня вполне себе самостоятельным иномирянином, отпустил в «свободное плаванье». Я молча качаю головой. Почувствовав на себе взгляд Дырочника, я поднимаю на него глаза и в ответ на его искреннюю, немного печальную улыбку, могу только так же улыбнуться. — Ну вот, я хотел вам помочь, а в итоге это я тут душу облегчаю, — немного смущённо смеётся он. — Ты умудрился выполнить обе задачи, — усмехаюсь я и, не удержавшись, взъерошиваю его торчащие во все стороны волосы.

***

Я лежу на своём одеяле, удобно устроившись под боком у Ала. Мои глаза закрыты, и в уютной бархатной темноте, охраняемой опущенными веками, неоновым зелёным светится линия круга. Я натягиваю тетиву лука и целюсь прямо в подрагивающую границу. — Если кричишь — значит ты всё ещё жив, — произношу сквозь сжатые зубы. — Если в этом истина, то я буду кричать от счастья, так, что вся Вселенная оглохнет, — припечатываю я, выпуская стрелу, рассекающую линию круга. — Прекрасный выстрел! — одобрительно хмыкает Лорри за моей спиной. Я оборачиваюсь и приветственно киваю старику, занявшему своё место в кресле. Он доброжелательно улыбается и делает приглашающий жест: — Продолжим нашу беседу? Я привычно сажусь на нижнюю пустоту: — Рассказывай, Лорри. Что там с Эриайн?