Сквозь строки

Рука Азриэля такая тёплая, даже горячая, от чего становится даже немного грустно, ведь своё тепло девать некуда, а переизбыток грозит повышением температуры. Конечно, повышение это будет совсем незначительным, но всё же будет чувствоваться. По крайней мере ладошки Фриск уже вспотели, но принц не обращал на это никакого внимания, продолжая рассказывать о том, как его увлекло садоводство и как отец очень обрадовался, что у него и у сына есть что-то общее. Он рассказывал это так эмоционально, что, увлекшись, перестал замечать девушку, но она не сильно беспокоилась на этот счёт и слушала лишь часть того потока информации и комментариев, что произносил паренёк. Их первое свидание ничем не отличалось от стандартного: прогулка по аллее, сладкая вата или мороженое, продолжение прогулки до самого вечера, прощание, лёгкий поцелуй в лоб, и они расходятся по домам. Но Азриэль всегда провожал юное создание до дома, так что беспокоиться о сохранности Фриск незачем. После первого свидания наступило второе: поход в кино, небольшая поздняя прогулка, прощание, поцелуй в щёку, нежные слова и уход. Затем третье: парк аттракционов, многочисленные фото, прогулка до дома девушки, прощание. Поцелуй. *(Азриэль медленно наклоняется к вашему лицу. Вы не особо возражаете, но стоило пройти пару мгновений, как в вас вселился страх чего-то. Вы аккуратно закрываете свои губы рукой, отчего белоснежный монстр целует ваши пальцы, затем непонимающе смотрит. Вы тихо говорите, что смущены этим и предлагаете немного повременить с этим. Азриэль соглашается, целует вас в лоб, щёки, гладит по голове и уходит. Вы смотрите на его уже широкую спину.) В таком размеренно-любовном темпе прошла неделя. Странные провалы в сон больше не тревожили Фриск, в её голове не возникало странных фрагментов, которые ввергали всё в пучинный, зыбкий хаос. Но было одно обстоятельство, которое беспокоило её. Очень сильно беспокоило. Уже давно ей на глаза не попадается потрёпанная, но такая знакомая обложка, она не слышит сладковатый запах лютиков, не чувствует своими пальцами чернильные строки и не окунается с головой в чей-то мирок, который так любезно кто-то приоткрыл его ей, нет тихого шелеста, что убаюкивал её на ночь после прочтения нежнейшим шёпотом. С дневником ушло смутно-знакомое чувство. Его отсутствие сначала было незаметным, совсем неважным и таким мелочным, ведь Азриэль заглушал в ней всячиские позывы к тревоге, одиночеству, головной боли. Теперь её окутывал не мятно-карамельный запах, а приторно-цветочный, с толикой мужского одеколона. Его одеколона. И этот запах глушил в ней абсолютно всё: мысли, образы, фантазии, чувства, память. Фриск снова засыпала под беззаботные речи принца монстров, не особо задумываясь над тем, испытывает ли она к нему такие же чувства. Да, ей нравился Азриэль, потому что девушка всегда была с ним. И если любовь — это всего лишь следующий уровень дружбы, то дитя не против. Так и заканчивались все рассуждения, а потом они медленно расстворялись в нежном тембре её друга, который снова повествовал о том, как важно выносить лютики под лучи солнца, ведь они становятся ярче, будто впитывают солнечный свет в себя. *(Вы не хотите спать, но состояние у вас как будто сонное, вялое. Вам совершенно ничего не нужно, вас усыпляет голос монстра с пушистой шерстью. И вы поддаётесь.) Приоткрыв глаза, Фриск осматривает пространство вокруг себя: темно (уже как часа два назад наступил глубокий вечер), шкаф, тумба, ваза с цветами. Золотыми цветами. Она понимает, что их до этого не было; пара лепестков осыпаются, медленно падая на поверхность тумбы. Словно бы это был знак, дверь отворяется: на пороге показывается фигура. Тонкая, гибкая, но кто это, понять было невозможно. Во всём доме царил мрак, мама-Тори, должно быть, уже давно спит, поэтому девушка прикусывает язык, дабы не закричать. В темноте мелкнули алые огоньки, фигура пропала и появилась прямо на кровати, придавливая её к подушкам, держа руки. Голубые глаза привыкают к темноте, и уже можно разглядеть, кто же этот гость. Острые плечи, тонкие-тонкие руки, такая же талия, которую всё равно видно сквозь зелёный свитер, что явно больше на размера два-три, чем полагается. Каскад криво постриженных, более светлых, чем у Фриск, волос, румянец на щеках и красные глаза на чёрном нечто. Что-то капает на её щёку. Сфокусировавшись, дитя начинает мелко дрожать: чёрные-чёрные белки глаз, с ресниц капают чернила, с улыбающихся губ — тоже. Глаза напротив становятся алыми. — Хватит причинять боль моему партнёру, хватит дрыхнуть и не думать о последствиях, глупая девчонка! — Голос хоть и звучит тихо, но его искажённые нотки ввергают сознание юного создания в тот самый хаос, который начинает сжирать её изнутри, поглощая абсолютно всё. — Твоя бдительность, ты вообще помнишь о ней? — Увидев, как Фриск непонимающе и нервно отводит взгляд в сторону, девушка, нависшая над ней сверху, холодно выдаёт: — Ты вообще что-нибудь помнишь? *(И вы тут же проваливаетесь в темноту.) Снова резкое пробуждение, да такое, что голова начинает кружиться, а в глазах образуются тёмные круги. Фриск падает обратно на подушки, понимая, что она ничего не забыла, как это бывает обычно. Странная девушка, такие же странные вопросы и грубая хватка на запястьях, — дитя потирает их, подтверждая, что всё это было взаправду. Затем садится, прислоняясь к стене спиной и обнимая коленки, взгляд потухает, становится блёклым, пустым. По щекам катятся слёзы, горячие, солёные, они не способны смыть тьму, прилипшую к её душе. Которая начинает разрушаться сильнее и сильнее. Хаос уже не покидает её тело, лишь на короткое время отступает, ждёт удобного момента, чтобы наброситься вновь. Рёбра ломит изнутри, будто кто-то царапает их, но Фриск понимает, что это не остриё ножа, а какое-то чувство. Надрывное, оно бьётся внутри, пытается проломить путь наружу, глотнуть свежего воздуха и увидеть, наконец, свет. Не солнечный, а бледно-нежный лунный. Маленькие плечи мелко дрожат, спутанные волосы лежат на них, в темноте кажущиеся темнее обычного. Но юному созданию совершенно не до них сейчас. Спустя полчаса окно тихо закрывается снаружи, едва скрипнув. Шуршащие в ночной тишине шаги никого не в силах пробудить, поэтому можно было не переживать за то, что Ториэль проснётся и пойдёт проведать её. Обнимая себя за всё ещё дрожащие плечи, идя в одной лёгкой ночной рубашке, которую легонько колыхал прохладный ветерок, Фриск шла туда. Потому что больше ей некуда идти, потому что больше нигде она не получит бесконечной мягкости от бархатных лепестков, которые ночью словно светятся, излучают теплоту и убаюкивают по-особенному сладко. Руки уже не раздвигают привычным движением ветки кустов, девушка просто проходит сквозь них, слегка царапая себе лицо и путая непослушные волосы ещё больше; в них застревают пара молодых листочков. Прислонившись к стволу ивы, Фриск выдыхает, снова чувствуя, как по щекам бегут слёзы. В этот раз холодные. Она с какой-то немой грустью смотрит на свою душу: тусклая, едва бьющаяся, с неровными очертаниями, теряющая мало-помалу крошки себя, трескающаяся с каждой проведённой ночью всё больше. Дитя ощущало тупую боль из самой середины красного комочка, но нет никого, кто бы мог подсказать ей хоть что-нибудь. Да, никого нет. Никто не придёт ей на помощь, даже Азриэль. Он тем более не сможет ей помочь. Или сможет? Странно, но юному созданию совершенно не хотелось ему что-либо рассказывать, было чувство, что он не поймёт её, назовёт странной и посоветует обратиться к врачу, а этого ей хотелось в последнюю очередь. Холод стал ощутимее, девушка пытается сильнее обнять свои плечи, сжимается в комочек, продолжая тихо изливать немое горе золотой поляне, плачущему дереву и гладкой поверхности прудика. *(Вы слышите тихий шелест чего-то бумажного. Поднимаете глаза… И не можете им поверить: знакомый зелёный свитер, целомудренные, опущенные глаза, потрёпанный дневник и мятно-ирисовый запах, смешанный с золотистой пыльцой.) Фриск страшно, ведь перед глазами тут же всплывает устрашающие, безумные кровавые глаза, стекающая дорожками из них чёрная жидкость, капающая на её лицо, искажённая улыбка, как будто лицо той девушки треснуло. Она вжимается в твёрдый ствол, от чего тот едва скрипит. Неизвестная девушка, что стояла на некотором расстоянии от неё, появляется перед ней. Теперь можно было заметить, что она была полупрозрачной, не имела чётких граней, словно испарялась. Или была призраком. Дитя сглатывает, не зная, что и делать, в то время как девушка-в-свитере опускает печальный взгляд и садится напротив, видимо, подбирая слова. В руках она крепко сжимает дневник. — Это больно, не так ли? Просыпаться и понимать, что всё нормально. — Тихо выдыхает призрак, не поднимая взгляда. Под её голосом юное создание вдруг расслабляется, но не теряет бдительности. — …Терять то, не зная что. От этого тебе очень больно, да? — Неожиданно в руках девушки, сидящей напротив, появляется сердце Фриск. Кажется, трещин на нём стало гораздо, гораздо больше. Длинные бледные пальцы мягко касаются красного сгустка, от чего дитя вдруг чувствует тепло, уносящее боль. — Я понимаю тебя, Фриск. И я понимаю, что ты можешь всё это остановить. — Наконец, обладательница светлых волос поднимает на неё глаза. Яркие и красные, они смотрели внутрь, в самое сокровенное, но смотрели нежно, целомудренно. И дарили спокойствие, чувство защищённости и покой, безграничный и бархатный, как лепестки лютиков. — Ты можешь остановить свои боль и слёзы, сможешь исцелиться от хаоса, что ввергает тебя в пучины страданий. Ты же полна решительности. Ты же Фриск, та самая, которую я помню, да? — Из лучистых глаз текут слёзы, девушка снова улыбается ей сквозь горькие, должно быть холодные, слёзы. *(И вы вспоминаете абсолютно всё. И вы слышите какой-то звон в своей голове, как будто что-то стеклянное разбивается на маленькие кусочки.) — Чара!.. — Фриск набрасывается на неё, обнимая и прижимая к себе, утопая в бесконечной мягкости свитера и задыхаясь в сладком-сладком аромате, который успокаивает её даже лучше, чем колыбельные Ториэль. Она улыбается, а алые глаза излучают неверие. — Чара, Чара, Чара! Не было никакого пацифиста или геноцида. Не было ничего этого, потому что стоило пацифистке вновь упасть на золотые лютики, как слышится чьё-то ворчание, мол, «сколько можно падать сюда, я здесь вообще-то сплю». Затем она видит её: почти полностью прозрачную, потрёпанную временем, в кружащихся золотых лепестках и пылинках, с пустым взглядом. После очередного сброса и падения, эта встреча повторяется. На третий раз Фриск становится пацифисткой. Снова. Выходит на поверхность вместе со всеми. Спасает Азриэля, почему-то забывая о своём партнёре, который всегда развлекал её и не оставлял одну. Именно благодаря её комментариям, иногда колким и наполненными сарказмом, Фриск спасла всех. Кроме неё. Через только несколько лет чёрт дёрнул её вернуться на гору Эботт и найти в золотых цветах дневник, который, оказывается, принадлежит ей. Воспоминания, воспоминания врываются в её разум, заполняя собой каждую пустоту, каждую зудящую трещину, даря исцеление и прогоняя хаос. Крышка гроба с красным сердцем с громким треском ломается. Из него тут же невидимым нечто выскальзывает любовь*, принадлежащая Фриск. Чувство со скоростью звука летит к ней из недр Подземелья, несётся на всех порах, пока девушка жмётся всем дрожащим телом к Чаре, чьи руки неуверенно ложатся на спину девчушки. Очертания демона становятся чёткими, руки — тёплыми и осязаемыми, как и всё тело. Свитер начинает шуршать из-за постоянного ёрзанья пацифистки. Фрагменты прошлого продолжают слагать песню о минувших днях, а алые глаза продолжают излучать бесконечную привязанность, чистую и такую невинную, что юному созданию становится так легко дышать и жить в целом. Сердце наполняется РЕШИТЕЛЬНОСТЬЮ, с гулким звуком заполняя образовавшиеся трещины красной вязкой жидкостью. Любовь уже над прудом, колышет его гладь, от чего та плывёт кругами. Но что-то случается, и Фриск проваливается в темноту, просыпаясь уже у себя. Странно, но воспоминания всё также свежи, а ощущение тепла на своих плечах до сих пор чувствуется. Она хочет встать и позвать Чару, но чувствует, как руки саднило чем-то, поворачивает голову и видит, что те привязаны к кровати. Дверь тихо скрипит, и на пороге появляется Азриэль. Его взгляд сокрыт во мраке ночи, руки сжаты в кулаки, костяшки пальцев кажутся особенно острыми. Молчание, повисшее в комнате, едва ли можно назвать непринуждённым. Сердце Фриск гулко бьётся где-то далеко, голову наполняют непонимание и признаки страха.