Сквозь строки

Цветы распускаются на лозе, усеянной шипами. Кровавые дорожки стекают по лбу, опускаясь на щёки, словно кисти раскрашивая их, преображая. Цветы, много цветов покрывают до этого мрачный, иссушенный венок. Он такой лёгкий, он так сильно источает сладкий аромат, он так легко ранит нежную бледную кожу. Его так не просто снять. Цветы начинают давить на голову, шипы — путать небрежно постриженные льняного цвета волосы, кровь начинает бежать обильнее день ото дня. Но рука не подымается на венок. Потому что он нужен для того, чтобы не засыпать, ведь горячая кровь, которая пахнет сладкими-сладкими цветами, отрезвляет и не даёт сну водой пробраться в горло. Ведь венок не даёт захлебнуться. Алые дорожки стекают по шее, переходят на плечи. Жидкость вязкая и такая горячая. Она греет, но, тем не менее, холодная. Горячая и холодная одновременно. Какая ирония. Стекает на предплечье, скользит алой лентой на запястье, окольцовывая его, но с новыми силами касается пальцев, с них уже срываясь в бесконечное падение. И тут попробуй объяснить, что эта кровь — твоя. И тут попробуй растолковать, что руки белые от холода. Кровь кормит внутренние цветы. Они сначала спят, затем дремлют, изредка колыхая свои лепестки, а затем неожиданно рвут кожу, оказываясь снаружи. На золотых лепестках та самая кровь, росой стекающая вдоль них. И красиво, и больно. Но зато отрезвляет, не так ли? Алая лента продолжает опоясывать уже вторую руку, она скапливается на внутренней стороне ладошки, после чего устремляется вниз, вытягивая за собой всё новые и новые цветы, которые оживают, стоит им вкусить горячей вязкой воды. Золотые лютики вспархивают из-под рёбер, опутывают своими корнями каждый хрустальный позвонок, бережно строя стеклянную клетку. Корни уже опутали собой лёгкие, сжали сердце аккуратной, змеиной хваткой. Алые дорожки струятся не только по рукам и щекам. Цветы растут не только на венке, но и на такой хрупкой спине, плечах, рёбрах. Они так сладко пахнут, лепестки их такие бархатные, что кровь кажется по сравнению с ними каким-то бездушным острым предметом, напоминающий шприц. Сон медленно подступает к горлу, что заросло цветами. Изнутри хлыщет кровь, бордовыми фейерверками окрашивающая всё вокруг. Глаза полыхают золотой пыльцой, разгоняя мрак ночи. Последняя попытка не уснуть. Последнее сражение, после которого победитель точно установится. Вот только как долго оно будет длиться? И когда начнётся? Хрусталь рёбер тихо трещит в стеклянной клетке, чистоту благородного материала омрачает сеть искажений. В каждую прогалину скользят зелёные лозы цветов, ломая ещё больше. Лепестки вместе с кровью вырываются из горла, наполовину наполненного сном. Жидкий, пахнущий ночью и смертью, он пробирался всё глубже, но из-за кашля неожиданно выплёскивается наружу, веером забрызгивая пространство, окружающее её. Позвоночник крошится вместе с рёбрами, сердце с лёгкими сжимаются так сильно, что воздух снова с громким звуком выходит прочь, а вместе с ним и лепестки с кровью, сном. Ноги подкашиваются, ладони, поросшие паутиной цветов, с глухим стуком касаются чего-то твёрдого, но чего, увы, она развидеть не в силах: перед глазами лишь пыльца, что окрасила собой до этого алые глаза в безмерно чёрный. Что-то внутри с треском ломается, на грудной клетке распускаются новые цветы, крупные, бархатные. Сон наполняет собой рот, гортань, скользит внутрь, расширяя изорванные в клочья лёгкие, заставляя те с болью заработать вновь. Очередной кашель, но не кровавый, нет. Она захлёбывается ядом ночи. Темно-синяя, немного прозрачная жидкость вливается в маленькое тело, наполняя каждый его уголок, вытесняя кровь и занимая её место. Лепестки будто раскрываются ещё больше, по их прожилкам течёт изумрудно-синяя жидкость, она стекает по ним росой, что до этого была кровью. На руках всё ещё виднеются высохшие красные дорожки, которые, словно чешуйки, спадают с тела, обнажая ещё нетронутую кожу. Шумный выход, и ресницы, испачканные алой водой, падают на глаза. Лёгкие в последний раз с шумом выливают из себя сон, сердце гулко стукнуло в ушах, после чего душа, красная, как кровь, выпархивает и… Не трескается. Лишь как будто тоскливо замирает над хрупким телом, после чего и вовсе перестаёт даже едва шевелиться. С него стекают красные ручейки до тех пор, пока оно не становится серым, бесцветным. Тихий шелест — мрак заходится кругами, — едва различимый вздох — душа наполняется тьмой, стучит гулко, медленно, но сильно. Губы складываются в подобие улыбки, с уголка стекает что-то чёрное, имеющее изумрудный отблеск. На чёрном полотне глаз вспыхивает алое солнце. Оно светит тускло, не имеет лучей и отблесков, как будто мёртвое, но всё же освещает. С треском поднимаясь на ноги, она вырывает из себя цветы, корни, что оплели все её кости. Вырывает и улыбается тому, как из глубоких ран не течёт кровь. Вместо неё — мёртвый сон. Поднимает голову, прикрывая рукой один глаз и начинает смеяться. Гулко, с булькающим, хриплым звуком, отчего рёбра начинают гореть, как и позвоночник. Горло будто режется обо что-то острое, но смех продолжает вырываться жжёными обрывками потрёпанных страниц дневника. В воздухе запах чего-то палёного и сладкий аромат лютиков. Венок соскальзывает с головы и прямо в падении распадается, превращаясь в белую горстку пепла. Что ж, теперь руки и впрямь белые не из-за холода. Смех утихает в высоком небе, унося с собой белёсую пыль и пару жёлтых лепестков. «Какого это — умереть?» Просто прекрасно. *(Своя смерть действительно сделала меня счастливой. Счастливой, но одинокой.)

Длинные пальцы перебирают тёмные пряди, изредка ноготками касаясь кожи головы. Фриск каждый раз вздрагивает от этого и чувствует жар на своих щеках, но упрямо молчит. Чара замечает всё это, но лишь молча усмехается, продолжая занятие. Они наконец-то могут насладиться своим обществом, не торопиться и не общаться непонятными обрывками фраз, которые больше похожи на загадки, по сложности определяемые уровнем «мировой». Ториэль долго не могла выпустить из своих объятий Чару, отчего свитер на плече насквозь промок и лип к коже. Но девушка сама не смогла сдержать пары слезинок, что, конечно же, видела только Фриск. Тори сразу же приняла старшую девушку к себе без лишних разговоров и упрёков, не задавала ненужных вопросов, лишь первые несколько дней часто пила с ней чай и тихо разговаривала, но о чём, юное дитя не знала, потому что понимала, что вмешиваться не стоит. Им нужно уладить всё между собой. На третий день жительства Чары в этом доме её определили в ту же школу, что и Фриск, но двумя классами старше. На четвёртый было закончено обустраивание комнаты. *(Вы понимаете, что всё время как-то злобно смотрите на эту дверь. Вы чувствуете досаду, потому что хотели, чтобы Чара жила с вами.) Осознав мысли, девчушка заливается румянцем и решает быстро шмыгнуть в свою комнату, но, стоило этому произойти, как она видит на своей кровати вторую девушку, лежащую на животе. Стоило ей заметить хозяйку комнаты, как рука сама притягивает к себе пискнувшую от неожиданности девушку. Чара прижимает свою соседку к себе, обнимая со спины и выдыхая в район шеи, сдувая пряди отросших волос, утыкаясь туда носом, бубня что-то вроде «как я устала за эту неделю» или «у меня совсем не было времени касаться тебя вот так». Иногда юное создание ловило себя на мысли, что выражения Чары слегка старомодны, и слова, которые она употребляла, сейчас мало кто использует. Но, несомненно, это словно бы красило речь старшей, придавало ей изюминку и делало её ещё старше положенного. Хотя, о возрасте была отдельная тема, которую не решили до сих пор. По бумагам обладательнице светлых волос восемнадцать, и она должна окончить последний класс старшей школы, однако, точного возраста никто не знал. Впрочем, не это волновало сейчас Фриск, а тёплое дыхание, наполненное свежестью дикой мяты и цедры лимона. Бесконечная мягкость свитера пропала, уступив место бесконечному теплу, исходящему от тела Чары. Поджарое, даже слегка худое, с выпирающими острыми рёбрами, оно было невероятно тёплым. И каким-то по-особенному родным. Личный демон (как назвала она сама себя) продолжал что-то бубнить, но разобрать слов было невозможно из-за оглушающего стука сердца. Ведь с воспоминаниями пришли и забытые чувства. Как будто обновлённые, они ожили в маленьком теле и засветились ещё боле, разгоняя мрак одиночества. Фриск даже об Азриэле забыла в этой постоянной беготне (документы, экскурсия по городу, покупки и тому подобная повседневная чепуха). А эти руки, окольцовывающие её талию, напрочь отгоняли о нём хоть какие-то мысли. Их отношения не изменились особо, если подумать. Осталась та же мягкость и аккуратность, которую Чара всегда будто источала, когда касалась Фриск, разговаривала с ней. Они продолжили поддерживать какой-то загадочный уровень общения, но старшая всегда с интересом слушает истории школьницы, когда та приходит домой. Кусочек пирога всегда добавляет какой-то сладости, а аромат травяного чая успокаивает. Их разговоры изредка затрагивали тему случившегося и тем более — прошлого. Потому что обе всё прекрасно знали. Потому что обе знали, что прошлое они строили сами, что каждый шаг они делали вместе. И даже первый поцелуй был обоюдным решением, одновременным, но всё равно внезапным. *(Вы чувствуете, что руки, словно в подтверждение вашим мыслям, смыкаются чуть сильнее. Ваша душа вспархивает вверх, освещая первые июньские сумерки, которые пахнут полевыми травами и едва-едва — мятой.) — Фриск? — Девушка поворачивается лицом к Чаре и тут же отводит разноцветные глаза в сторону. Наверняка демон чувствует жар, исходящий от её щёк. — На самом деле, кое-что не давало мне покоя до сих пор. — Её рука поднимается к лицу напротив, очерчивает скулу, опускаясь на уголок губ, шею, замирая там. — Я видела, что Азриэль делал с тобой. У людей это является чем-то особенным? — Фриск краснеет ещё сильнее, сглатывает, но кивает головой, не в силах вымолвить и слова. — Значит, он для тебя кто-то особенный? *(Вы говорите, что Азриэль очень хороший друг, но также отмечаете, что не помните, чтобы вы с Азриэлем находились в тех самых «особенных» отношениях.) — Хм, — задумчиво произносит старшая девушка, её взгляд такой же. Она смотрит на губы Фриск. Но это не затягивается надолго. Потому что до этого красная радужка становится алой, на дне этого кровавого океана царит целомудрие и спокойствие, после которого Чара придвигается вплотную и выжидающе ждёт. Дитя понимает, чего именно от неё хотят, и от этого душа начинает быстро и урывками биться, нарушая тишину комнаты. Зажмурившись и сжав губы, Фриск подаётся вперёд, на секунду касаясь чужих губ своими. Приоткрыв один глаз, она видит, как Чара улыбается. — Ты такая невинная. — После чего уже сама целует её. *(Вы чувствуете, как чужой язык скользит по нижней губе и, совершенно не думая, приоткрываете рот. Язык скользит внутрь, вы задыхаетесь, но пытаетесь ответить на поцелуй, не замечая, как вас прижимают к постели.) Июньские сумерки прекрасны. Они не такие тёмные, не светлые, прохладные и свежие, словно им жара совершенно ни по чём. Они дышат чем-то свежим, чем-то неуловимым, но этим так приятно дышать. Наверное, Фриск была бы не прочь задохнуться в этом, совсем как сейчас она задыхается в Чаре, в её мятном аромате, смешанном с цедрой кислого, но душистого лимона, в её тёплом дыхании, которое по сравнению с её казалось прохладным; она задыхалась в июньских сумерках, которые пропахли перечной мятой.