Сквозь строки

Чара вскакивает, не сразу понимая, что произошло. Голова от резкого движения начинает кружиться, но девушка упрямо спрыгивает с места своего ночлега, осматриваясь по сторонам. Её комната, за окном — тёплые утренние лучи, ветерок едва-едва колышет бордовые шторы. Глаза непонимающе смотрят на них некоторое время, но бездействие быстро уступило место разуму, холодному и безжалостному. Версии одна за другой, как кадр в фильме, задребезжали в голове, пока ноги несли её в комнату напротив. Врываясь в чужую обитель, она будит тем самым свою соседку, которая сначала не может ничего понять. — Какого чёрта? Фриск? — Демон садится на кровать и берёт заспанное лицо в ладони, приближая к своему. На чужих щеках тут же распустился румянец, глаза приоткрылись. — Ты помнишь что-нибудь? *(Вы не понимаете, что такого творится с Чарой, поэтому лишь неуверенно мотаете головой, а после и перечисляете тихим голосом события прошлого дня. Также напоминаете Чаре о том, что сегодня придёт Азриэль.) — Что?.. Чару снова окутывает тьма. Такая родная, но такая запретная. Ей придётся сделать кое-что, ведь она уже прекрасно поняла, в чём тут дело. Ведь о ней, по сути, не знает он, а это только играет на руку. Старшая задумчиво смотрит сквозь Фриск, её руки уже не держат порозовевшее лицо девчушки, которая непонимающе смотрит на обладательницу красных глаз. Что могло такого случиться? Во всяком случае, она надеется, что случилось что-то хорошее. *(Как вы глупы.) — Послушай, Фриск. Я, — начинает Чара, делая небольшую паузу. Её голос тихий, глаза налились чернотой, а радужка пылает алым. Она готовится к чему-то серьёзному. Всё вокруг них будто замерло и потускнело, словно сама тьма вышла из своих укромных мест и медленно заполнила углы её комнаты. Так странно, но так знакомо. Только откуда может быть знакомым, если они знакомы так… А сколько они знакомы и как познакомились? Темноволосая хмурится от вмиг наступившей острой головной боли, прикрывает рукой правый глаз, опуская голову. От демона это не укрылось, но улыбка, что появилась недавно, стала лишь шире. Её догадки подтверждаются всё больше, однако… — Я собираюсь сделать кое-что. Это касается не только нас обеих, но и ещё нескольких личностей, но, прошу тебя, что бы не произошло, ты, — длинные пальцы проводят по щеке в успокаивающем жесте, — не отвернёшься от меня. Прошу тебя. *(Вы чувствуете все те чувства, которые Чара вкладывает в свои последние слова. Вы чувствуете в них сожаление и безмерную грусть, от которой слёзы наворачиваются на глаза.) Старшая девушка улыбается уже по-обычному, мягко и целомудренно, убирает руку Фриск от лица, наклоняется вперёд, целуя ту в уголок глаз, слизывая выступившие слезинки. После губы накрывают чужие. Также мягко, как и было до этого; также целомудренно, как и всегда. Чара словно подтверждает что-то этим касанием, словно подводит какую-то черту, за которую юному созданию выходить никак нельзя. Сердце трепетно отзывается на подобную ласку, красный комок не заставляет себя ждать. Стоило душе появиться между их телами, как Чара медленно отстраняется, уже руками касаясь влажного комочка, который является олицетворением РЕШИМОСТИ. — Прости меня за то, что было и что случится сейчас. С этими словами демон поглощает чужую душу, и Фриск погружается во тьму.

***

…Как же давно, действительно давно, ты не чувствовала подобного. Сила наполняет тебя, циркулирует по жилам вместо крови, утоляя вечную жажду, которую ранее могли приглушить только поцелуи этого потерянного в памяти бога. Но довольно этого наваждения, хватит этой чересчур приторной иллюзии. На каждого Бога найдётся свой Демон, а в этом мире, нет, в Мире и в Подземелье может быть только один демон. С чёрными глазницами, из которых струиться чёрная-чёрная кровь, алые огоньки, горящие предвкушением войны и привкуса крови на кончике языка; с треснувшей улыбкой, с которой тоже струиться смерть, самая настоящая, холодная и вязкая. Вокруг так пусто и мёртво, пространство вокруг слишком пустое, выцветшее, безжизненное. *(И мир содрогнулся во второй раз.) Чара не чувствует под ногами земли, более того: она не нужна ей больше. Время крошится на части от одного её щелка пальцами, а чья-то жизнь обрывается одним вздохом. Из порванных лёгких вырывается глубокий, медленный выдох, кажется, будто из чёрного подобия рта вырывается тягучий тёмный пар. Тишина кристаллическим звоном замерла и заморозила всё вокруг, даже время, такое, казалось бы, вечное и стремительное. Память воистину творит чудеса. Девушка сжимает руки в кулаки — с пальцев через пару мгновений начинает стекать кровь из-за перенапряжения, но улыбка от этого становится только шире, а огонёк в глазницах ярче, словно миниатюрные звёзды. Понимание абсолютно всего вводит окружающий мир в хаос, а Чару оно погружает в до безобразия идеальную антиутопию. *(И всё перестало существовать сейчас, кроме отзвука бьющегося сердца забытого, поглощённого всемогущим демоном, бога.) Искусство совершать полный и безвозвратный геноцид задребезжало внутри, посыпалось стальными искрами, издало протяжный рёв и вырвалось изнутри иссиня-чёрной души демона. Вырвалось и превратилось в громкий, звонкий, но поломанный и искажённый смех. Девушка выгибается назад в приступе и не замечает, пространство перед ней плывёт трещинами, из-под которых появляются золотые лепестки, порванные в некоторых местах и помятые. Зелёный стебель прочно пускает корни в остановившееся время. На Чару смотрят до боли в рёбрах знакомые глаза. Настолько маленький, но настолько проблемный. — Поздравляю с пробуждением Демона, Флауи. *(Цветок вздрагивает и с его лица спадает, наконец, эта надменная маска.) От такой демонической и необузданной силы, которая потоками вязкой тьмы вырывается наружу и заполняет собой каждую трещину в пространстве-времени, даже у бездушного появляется душа, которая, вскоре, постигает одну и ту же участь, что и у всех: она становится поглощённой и перестаёт принадлежать тому, чьей собственностью даже не является. О да, Чара сейчас горазда нарушать абсолютно все законы, кроме одного: рука мягко сжимает сердце РЕШИМОСТИ перед собой, как-то по-особенному благоговейно оглядывая его. Вернее, это даже не закон, а табу. «Ни в коем случае не превращать колыбельную для бога в мёртвую тишину». — Ведь это ты так отчаянно, будто находясь в полнейшем отчаянии, произносил моё имя, не в силах произнести другого слова? На что ты надеешься? На пощаду? — Стремительный рывок, за который незваный гость не успевает ничего понять, а когда до него доходит суть происходящего, то становится слишком поздно: крылья демона уже душат его. — Или на сражение?