520

Подбородок Тома уперся в плечо Диаза, когда тот тщательно списывал номер отца Люсайтора в свой телефон. Занятие не из весёлых, в темноте цифры отсвечивали и это превращалась в головоломку: «а какая это цифра?». Том из принципа молчал. Не нужен ему тут отец, Люсайтор еще та капризная принцесса, и не собирается он ради какого-то там старого хрена жертвовать Диазом. Знает он методы отца: приедет, увидит, продекламирует свои права и заберёт Тома туда, где его вскроют и подарят отцу его лёгкие в баночке, в коллекцию персонального гербария. А Том так не хочет. Он хочет с Диазом. Вот и все. Все причины. Марко мнется, оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на Тома. Тот неотрывно смотрит на экран парня и замечая его взгляд, лишь морщит нос и посылает все нахуй. Марко же просто звонит, послав все туда же. Хорошее же место. Будь оно плохим, не было бы такого большого уровня посещаемости. — Здрасти… — и вся бодрость в голосе Диаза сходит на нет, когда на том конце трубки просто молчат: загрузка мозговой активности в два ночи все медленнее, чем днем. — Вы кто? Марко думает, что стоило звонить с телефона самого Люсайтора, но трещина на экране упрямо не давала набрать номер на дисплее. Том мрачно подытожил, что кабзда котенку. Ну одному котенку, так точно. Диаз поборов стеснительность мерно сообщает, что он друг Тома и у того небольшие проблемы. Том пытается перечислить все эти небольшие проблемы, но Марко во время затыкает ему рот рукой. Том стонет, челюсть простреливает болью и хочется ударить кого-то или что-то, лишь бы избавить от всего этого. Диаз смягчает хватку, но руку не убирает. — Вы бы могли подъехать?.. — спрашивает Марко, пытаясь вспомнить точный адрес, потому что кроме как сказать — езжайте в гетто, там есть деревянный дом с красной машиной въехавшей в сарай — он и не может. — В районный или городской участок? — перебивает отец и Марко удивленно пучит глаза: ах, вот что он думает о нем… хрен старый. — О нет-нет, — торопит Диаз, и поджав губы, виновато взглянув на Тома, мол, сорян чувак, но это блядская жизнь, — в Вест Нейборхут. И кажется после этих слов все осознают в какой клоаке жизни они находятся. Вот просто стоит раз, что-то сказать вслух и ты понимаешь насколько были глупы все твои рассуждения. Раз и все подчистую. Не слов, не мыслей, ничего. Клоака, она по жизни клоака. И тишина. Такая неприятная, словно отец мысленно готовит команду спецназа, чтобы вытащить Тома из черного района живым и невредимым, хотя частично. Марко осторожно сообщает частичный адрес, состоящий из «ну там здание такое… там машина красная у сарая… в сарае». — Я понял, — и кладет трубку. Марко отрешенно думает, что вот оно точно ничего не понял, и надо радоваться хоть за кого-то кто разбирается в этой ситуации. Убирает руку от лица Тома и вытирает ее простыней на кушетке. Том хмурится и говорит, ничего-ничего, подумаешь все вокруг в его крови, пусть и слюнях еще будет. Диаз устало усмехается и просит прощения, не особо думая. Нет, ну, а вдруг и правда спецназ, а потом объясняй почему он был в притоне и почему сидел на одной кушетки с парнем в его сережке. Нет, ну, а вдруг… — Я сделал только хуже? — устало спрашивает парень, повернувшись к Тому, тот удобнее мастится на подушке и подумав, кивает, пожимая плечами, мол, с кем не бывает. — Ну хуже точно не будет. Том вздыхает. Язык словно лишняя часть в его теле едва движется и он надеется, что это просто реакция на лекарство, хотя у него по жизни — в голове одно, на словах другое. С заторможенностью в речи вообще на больного тянет, справку дадут и не заставят выпускные экзамены писать. Красота же. Ну. — Это… — Том напрягается, пытаясь выговорить следующие слова, потому что чувство, что язык просто не помещается во рту, не покидает его, — по шкале, на скок все хреново? — Что? — Диаз оборачивается, между бровей вырисовывается складочка, которую почему-то хорошо видно при плохом свете. Джонас запретил включать свет, только ночник, ночь все же, многие, как попугаи, засыпают только когда темно — тюремная привычка, — шкала от — «ну можно», или «по странам»? Здоровая рука Тома ответ показывает два пальца и Марко легко улыбается, кто бы сомневался, вкусы в «ну можно» у них серьезно разнились, ругаться никому сейчас из-за такой мелочи, как литература, не хотелось. — Снизу Азия? Том фыркает, Марко после такого сразу обижался, вот будь у него нормальный язык он бы все высказал, а так терпи, глотай обиду и слюни с кровью. Марко залезает с ногами на кушетку, подмяв их под себя, скинутые кеды валяются под кушеткой и в экстренной ситуации Марко вряд ли успеет их быстро натянуть. Он сидит практически на ногах Томаса и мнет пальцы, его косточки хрустят, и Том правда бы хотел схватить его за руку и просто сжать пальцы, сказать — дурак, ну не делай, даже мой тренер ругается за такое, пожалей суставы, но если он потянется вперед еще хоть чуть-чуть, его легкие выкинут в окружающую среду еще с десяток лепестков с кровью, вряд ли это хороший перегной. Хотя железо же… Парень мнется, все время облизывая губы, челка спадает на его глаза, местами выбившись из хвостика. Том с каким-то извращенным удовольствием смотрит на красное от сережки ухо и думает, что это даже… мило. Нет, не мило-мило, а мило. Вот. (Прим. comely — lovely. Снова игра слов, по другому можно сказать: Нет, он не хорошенький\милый, а миленький-любименький) Марко подается вперед и словно случайно кладет руку поверх ладони Тома и слегка сжимает. — Тогда Шекспир, Томас, — шепчет тот, не отрывая взгляда. Тому кажется, что вот сейчас настала клоака.