Просто он тоже любит дым...

POV Влад. Ну и Рыжик! Ну и отчаянная! Газосварщица блин! Вместо актрисы. Ужссс! И надо же, совсем другой человек, нежели час назад, когда только зашла в купе: сейчас она расслаблена, улыбается, даже чуть кокетничает. Пьём с ней ароматный чай с лимоном и сладостями, болтаем. Чёрт, а ведь я тысячу лет вот так с девчонкой не сидел: без пикапа, без мыслей, как бы её трахнуть быстрей. Эта, конечно, зачётная. Но блин, явно целка. Сейчас не даст. Да я и не буду предлагать. Сама попросит, если захочет, она ж вон какая: раз — и в чувствах парню призналась! Рыжая, чего уж тут объяснять! — Влад, ты в Греции, говоришь, был? — спросила Саша. — Фотки есть оттуда? Или видосы? Где был? Я на Санторини хочу побывать. — Я и на Санторини, и на Родосе был, вот, смотри. Я быстро перешёл на её полку, но сел не рядом, а чуть подальше, и так по-наглецки положил ей свою башку на колени. И, как ни в чём не бывало, включил на ай-фоне видос с Санторини. — Вау! Красотища! — ахнула она. Мы посмотрели весь «греческий» материал, перешли на фотки из Кемерово. И тут она спрашивает: — А ты, говоришь, песни пишешь? Есть записи? Или стихи свои почитай? Ну, если не против, — улыбнулась она. А я сразу понял скрытый смысл последней фразы: «Если это не очень личное». И ещё догадался, что она тоже пишет стихи, но мало кому их показывает, не хочет, чтобы посторонние люди вызнали её ранимую душу. Я сам таким был. Да-да, я тоже когда-то был неуверенным в себе, сомневающимся подростком. И тоже мечтал об актёрстве. Как же мы похожи с ней, чёрт возьми! — Выстрелом в сердце спасти себя, Сделать этот шаг в пустоту. В осколках памяти иду ко дну, Но я так сильно Сгорал в тебе, не видя смысла в них. Сердце небрежно сшито нитью. Твой хрупкий след не виден мне в ночи. Я в лабиринте брошенных иллюзий, — тихонько запел я, иногда переходя на шёпот, на речитатив, добавляя в голос драмы и боли. Я слышал, как сильно заколотилось её сердечко, как она несмело запустила свои пальчики в мои волосы и начала их медленно перебирать. Здесь я, здесь я, вырви моё сердце И оставь, оставь себе, ведь мне оно не нужно. Здесь ты, здесь ты, закрыв глаза едва, Найду тебя сквозь век и темноту.* Я не смотрел на неё, я прикрыл глаза. А открыл их уже на последних строчках песни, когда мне на шею упало несколько горячих слезинок… Она плакала. Она растрогалась. Этот огненный комок противоречий, оказывается, очень впечатлительная личность. Я ничего не спрашивал, хотя мне было безумно интересно её мнение. Я ждал, пока она успокоится и заговорит сама. А она не успокоилась, а ещё больше расплакалась. — Ну, Рыжик, ты чего? О чём-то своём вспомнила? — я поднялся с её колен, сел рядом и снова прижал её к своей груди. Обнимая её одной рукой, другой я гладил рыжее облако густых волос, вдыхая его апельсиновый аромат. И такая нежность меня охватила к этой девчонке, не желание, нет. Именно нежность. А ещё мысль: «Родная моя душенька.» — Владь, — впервые назвала она меня так ласково, — уходи оттуда. Не ломай себя, не участвуй в этом шоу. Ты ж потом ненавидеть себя будешь, что смалодушничал и попёр против своих желаний. Парни поймут тебя, если не сейчас, то позже. А может, они и сами пойдут вслед за тобой. Владь, это такая песня восхитительная! Не для вашей аудитории пищащих малолеток, согласна. Это для другой публики, более серьёзной. И я думаю, что у тебя большое будущее с таким репертуаром. И главное — это твоё. — Саш, Костя не разрешит мне петь. Он уже не раз повторял, что до 2021 года мы либо поём в группе, либо никак, — вспомнил я слова продюсера. Но в голове уже что-то щёлкнуло после её слов. Она права тысячу раз! — Что значит «Петь не разрешит»? Он может запретить тебе официальные гастроли, выпуск альбома, клипы на телевидении… Но не петь. А твоим поклонникам он не сможет запретить слушать тебя, интересоваться тобой, любить тебя. Есть ведь соцсети, туда можно выкладывать свои песни, клипы, трансы проводить. Владь, рискни. Ты не проиграешь, нет. Ты хотя бы останешься чист перед своей совестью, что не позволил помыкать собой. Представь, ты приедешь в детский дом, и какой-нибудь малыш назовёт тебя папой и обнимет, на ручки попросится. Как ты сможешь потом уйти оттуда? Он же сниться тебе будет! Я молчал. Обнимал её, смотрел в одну точку и молчал. В голове пронеслась вся история группы, все пережитые эмоции, и представились картинки будущего, детский дом этот, малыши… Нет, не буду я в этом участвовать. Уйду. Только как сказать? И кому сначала — парням или сразу Косте? И что потом делать? — Саш, спасибо тебе, — наконец вздохнул я. — Наверно, твоего слова как раз и не хватало для принятия решения. Слушай, ты давай себя в порядок приводи, я тоже покурю схожу и спать ляжем. Мне подумать надо. В тишине. POV Александра. Я пошла умываться, а Влад курить. Вернулась я раньше, быстро стянула с себя джинсы и рубашку, осталась в чёрном бельё и такой же чёрной футболочке. Быстро юркнув на свою верхнюю полку, я закуталась и набросала в телефоне черновичок: несколько строчек своих стихов. Влад зашёл минут через пять, был задумчив, разделся и тоже лёг под одеяло. — Сладких тебе, Рыжик, — шепнул он, выключив свет. — И тебе, Кросавчег, — ответила я с улыбкой. Но ночь выдалась совсем не спокойной. Проснувшись на рассвете, я увидела, как Влад мечется по подушке, стонет во сне, сжимает кулаки. Ему явно снилось что-то неприятное. Почему-то вспомнился случай из детства, как я, проходя по двору, увидела маленького котёнка, которого окружила стая собак. Они лаяли и бросались на него, а он лишь шипел на них, прижав ушки. Я не побоялась, швырнула в собак петарду и взяла котёнка на руки. Эта свора как-то быстренько рассосалась и уже лаяла на нас издали. Вот и сейчас так хотелось спрыгнуть со своей полки, разбудить его, вырвать из объятий Морфея и из лап каких-то там уродов, прижать к себе его голову и прошептать: «Ну, тихо, тихо, Владь, всё хорошо.» Хотелось, но… Не стала я этого делать. Постеснялась. Подумает ещё, что секс выпрашиваю у него таким образом, прискакала обниматься в трусиках и маечке, благодетельница. Так и рвала своё сердце, наблюдая за его метаниями, съедаемая противоречиями. Ладно хоть, что недолго: вскоре Влад повернулся на другой бок и успокоился. Я тоже задремала. Утром проснулась от стука в дверь купе. Влад открыл: — Вау! Наконец-то! Живём! — радостно произнёс он. Это Надя принесла ему две пачки «Парламента», купила на станции в кафешке. Надя окинула Влада весьма откровенным взглядом и закусила эротично губку. Понятно, там наверно «утренний стояк» такой конкретный. А потом она заглянула ему за плечо и… обезумела, увидев меня, спящей на своей верхней полке. — Саш, зайдёшь потом ко мне, я там договорилась с поездом до Питера, — произнесла она, а взгляд её красноречиво говорил: «Да, подруга! Дура ты последняя!» — Угу, — сладко потянулась я. — Надька просто офигела от этой картины, — рассмеялась я, когда Влад закрыл дверь купе. — От какой? — не понял он. — Что я не в твоей постели. — А что, ставки были сделаны? — он натянул джинсы и провёл рукой по волосам, приглаживая их. — Не, просто она думает, что иначе и быть не могло: парень и девушка одни ночью в купе, никто не зайдёт, секас неизбежен, — хохотнула я. — Неизбежен. Но ты ж рыжая. С тобой всё через пень-колоду, — растрепал он мои и без того лохматые волосы. — Я не вкурила, это комплимент или наезд? — поднялась я на локте. — Это аксиома, — рассмеялся он. — Одевайся, я — курить. Кипятку принесу, кофе попьём сейчас. Мы пили кофе, болтали, читали друг другу свои стихи, спорили, смеялись, выходили в тамбур курить и в вагон-ресторан обедать. Я постоянно ловила себя на мысли, что мне очень комфортно с ним, даже ни разу не хотелось сгруппироваться и выпустить колючки. Почему? Просто он тоже любит дым, И так легко, как с ним, Мне не было с другими Так просто, Всё просто… На перроне московского вокзала мы попрощались. — Саш, а мы бы могли и не встретиться с тобой, если б ты была чуть повнимательней, и села бы в свой, питерский поезд, — приобнял меня он. — Или если бы ты не плёл Косте про нелётную погоду, а спокойно купил бы билет на самолёт, — кивнула я. — Но мы встретились. И я благодарен Богу за это. Я всё решил. Спасибо тебе, Рыжик, — он привлёк меня к себе и нежно чмокнул в губки. — Владь, ты… Сообщи как-нибудь, как всё прошло. Волнуюсь уже за тебя, как за родного, — залившись румянцем от этого поцелуя, попросила я. — Конечно, я позвоню! Ну пока, родная! — крепко обнял меня он. И мы разошлись. А тот поцелуй горел на моих губах до самого Питера. И парфюм этот сумасшедший преследовал меня до самой ночи. И мысли о нём…