Through deep waters

— Михалаш Горбов, Измей Сарунок, Лефастас Вольф… Эрих Кёрн. Голос Герды дрогнул, она поджала губы, выше подняв голову. Закутанная в многослойную мантию, колдунья напоминала увядший бутон чёрной розы, чуть держащийся, прежде чем упасть со стебля на пол. В зале стояло гробовое молчание, какое обычно сопровождает вынесение приговора. Фрау Кёрн уже выплакала все слёзы. Под её огромными блеклыми глазами за плотной вуалью — следы бессонных ночей и неустанных рыданий. — Мертвы. Ещё двое тяжело ранены. Состояние Таврия Ниёлова вызывает опасения у колдомедиков, но Тави боец, он выкарабкается. Герр Гриндевальд не оставил родителей мальчика наедине с их бедой, по его просьбе лучшие целители день и ночь выхаживают Таврия, — женщина крепче сжала в руках носовой платок. Полупрозрачная кожа обтянула суставы пальцев, как если бы ей приходилось кого-то душить изо всех оставшихся сил. — Несчастные дети стали жертвами немыслимой, неоправданной жестокости. Их жизни не должны были оборваться так рано, им прочили великое будущее профессора Дурмштранга, а матери и отцы возлагали на них свои надежды и чаяния. Всего один миг… и мы лишились… магический мир лишился… четверых юных волшебников, достойных наследников и любящих сыновей. Эта трагедия должна многому научить нас, показать, что магглы от слабости и невежества становятся подобны диким животным. Осознавая собственную слабость, они бьют по нашим уязвимым местам, по безвинным сыновьям и дочерям сообщества волшебников. Мы должны держаться вместе… и приглядывать друг за другом. Пусть наши дети отомщены, но новая катастрофа может произойти уже сегодня. Берегите себя и своих близких. Присутствующие на собрании опустили взгляды и стихли, чтобы почтить молчанием память об усопших. Грэйвс последовал примеру стоящих по левую и правую руку, всех тех, кто сзади и спереди, хотя и не определился до конца, следует ли магическому миру горевать о погибших юношах. Это случилось посреди позапрошлой ночи. Послание Гриндевальда разбудило Персиваля незадолго до рассвета, ударившись сонмом искр в оконное стекло и проступив колдовским светом сквозь задёрнутые шторы. К тому моменту Грэйвс успел выпроводить Криденса из спальни. К сожалению, успел и уснуть. Щурясь, с третьей попытки прочёл выведенные быстрыми росчерками палочки строки. Дело было срочное. Наскоро одевшись, Персиваль аппарировал в указанное место. Его не встречали, хотя никто из собравшихся по зову лидера магической революции не был занят. Маги разбрелись по углам, поглядывая в сторону дома с нараспашку открытой дверью, как смотрят на карлика, встретив того на оживлённом проспекте: со смесью отвращения и любопытства. Их лица в холодном свете магических огоньков на кончиках палочек выглядели восковыми. У порога Грэйвс переступил линию, отделяющую человека от аврора. Не аккуратную белую меловую черту, а петляющую изжелта-коричневую змейку свежей рвотной массы. Неподалёку корчился схватившись за живот один из любителей совать длинный нос туда, где тот может хватануть невыносимой вони. Другой, постарше, без энтузиазма похлопывал несчастного по плечу. Грэйвс встретился с ним взглядами и получил разом все подтверждения своим худшим опасениям. То, что он увидел внутри, было местом преступления. Тусклые огоньки Люмоса, зависшие под потолком, словно сбитые с толку светлячки, бросали на стены полужидкие тени. Всё окрасилось в бордовый, как будто здание было неестественной формы утробой гиганта, где не до конца переварилась страшная пища. На жаре, неослабевающей даже в ночной час, смрад быстро стал невыносимым, вынуждая прикрыть нос и рот платком. С оглушительным жужжанием роились мухи. Не появись маги, скоро плоть закопошилась бы белым. Вонь можно было убрать заклинанием, но ещё на заре карьеры Персиваль получил от бывалых авроров ценный совет не спешить размахивать палочкой там, где лежат мертвецы. Они не могли рассказать, что причина их гибели нередко оставалась поблизости. Не человек, но проклятие. Ловушка. Магическая эфемерная сеть, натянутая до предела и готовая среагировать на любое колебание волшебства поблизости. Риск не стоил того. Первая из жертв окоченела в причудливой позе, запечатлевшей предсмертную агонию. Женщина сорока с небольшим лет была рассечена пополам повыше пупка. Верхняя половина туловища напоминала пустую выскобленную кадку, в которой стояла дождевая вода, идущая мелкой рябью. Сквозной ветер терял силу и свежесть в раскалённом воздухе, преисполнившемся запахом смерти. Торчали острые грани рёбер — целых и сломанных. Оставалось лишь догадываться, куда делись внутренности, зачем было их извлекать. Скрюченные руки и брошенные рядом ноги напомнили о том, как прозаично под крышкой старых сундуков завершаются марионеточные представления. Чутьё подсказало Персивалю, что это важнее всего, и он наказал бы младшим аврорам внести своё наблюдение в рапорт, да только в таковом уже не было необходимости. Сквозь громадную дыру в потолке тёплый недавний ливень залил общую комнату, но не смыл кровь. Следов на ней, впрочем, не осталось. Убийца не перемещался по помещению. Брезговал. Вряд ли коснулся скрипучих рассохшихся досок хотя бы раз, не желая замарать обувь. В крестьянский дом мучителя привела крайняя нужда, без которой он не заставил бы себя и приблизиться к этому бедному безынтересному месту. Отголоски полурассеявшейся магии на полу и стенах указывали на приблизительное время происшествия. Убийца явился ранним утром, когда женщина не ушла доить коров, а её муж и дети собрались на завтрак. С тех пор прошло чуть меньше суток. И за всё это время никто из местных не заглянул в дом, проходя мимо? Никого не привлекли крики? Да, расправившийся с семьёй маг мог использовать подавляющие звук чары, мог прибегнуть к мороку, но Персиваль был уверен — даже с почтенного расстояния с улицы отлично видно тела, а собаки почуяли бы запах мертвецов уже к полудню. Скорее уж нужда в маскировке отпала. Вопреки не отпускающей сонливости, Грэйвс приказал себе собраться и закончить осмотр, а уже после строить предположения. Отстранив оторопевшего неестественно бледного болгарина из числа подпевал Геллерта Гриндевальда, Персиваль перешагнул через ноги убитой, чтобы увидеть её мужа. Тело было нагим, опалено до того, что от одежды остались редкие прижарившиеся лоскуты, под чёрной коркой проглядывали сдувшиеся ожоговые пузыри, из которых ушла жидкость. Ему недоставало обеих рук. Этот человек несколько месяцев назад приходил к порогу дома, где жили обскур и его воспитатель. Грэйвс не помнил, чтобы тот был калекой, с войны он привёз только последствия контузии и мелкие рубцы от осколочных ран. Судя по нашедшимся поблизости очищенным от плоти расколотым и дроблёным обломкам костей — память не подводила. Было не так-то просто разглядеть, но как только свет Люмоса приблизился на достаточное расстояние, стало понятно — это следы мощных челюстей, привычных к подобной пище. Как будто кости скормили собакам. Девушка-подросток лет пятнадцати смотрела в дыру в потолке пустыми глазницами. Края рваных ран на верхнем и нижнем веках прижжены, изо рта извлечён язык. По внутренней поверхности щёк и нёбу деловито перебегали мухи. С первого взгляда не сказать точно, но Грэйвс предположил, что её травмы были посмертными, а избавление — быстрым. Авада? Убийца обошелся с младшей из жертв более гуманно. Посочувствовал малому возрасту? Пожалел чужого ребёнка? Утомился или заскучал, пока потрошил родителей? Имел дела поважнее? — Запоминай. Персиваль вздрогнул, обернулся, но так и не нашёл взглядом источник этого шёпота. Позади по-прежнему оставался лишь болгарский колдун. Он пожал плечами с отсутствующим видом. Американец, не надеясь на понимание, спросил: — Другие тела? Где они? Болгарин, так и не найдя сил выдавить из себя ни звука, поманил Персиваля за собой жестом. Тот последовал охотно, не испытывая желания оставаться в здании хоть сколь-нибудь дольше. У самого порога что-то сочное и хрусткое, будто крупный жук, подвернулось под каблук и лопнуло. Не желая тащить домой хоть что-то из этой отныне проклятой дыры, будь то дохлое насекомое или расквашенное глазное яблоко, маг соскоблил мерзость с подошвы об порог. Конечно же, это не потеря, не фатальный недосмотр, способный загубить расследование, но всё равно следовало быть внимательнее и осторожнее. Смотреть под ноги. Примечать детали. Не давать собственному раздражению мешать мозгу работать. На улице Грэйвс едва успел схватить пару глотков более-менее чистого воздуха и спрятать в карман платок, пообещав себе сжечь его при первой возможности. На него смотрели со всех сторон, будто ожидали какого-то решения. Может, не именно от него. Хотя бы от кого-нибудь. Только ничего подобного не шло на ум. Мёртвые юноши обнаружились в сарае. На каждом огнестрельные ранения, у одного разворочен висок, грудь другого смахивает на неумело изготовленное решето, третий поймал дробь горлом. Должно быть, отец семейства решил спрятать их на день-другой. Стоило отдать ему должное — с погибшими он обошёлся по совести. Вольф, Сарунок и Горбов были накрыты видавшими виды простынями и уложены на рабочих столах. Руки и ноги перевязаны, чтобы окоченение не помешало укладывать усопших в гробы. Хозяин дома решил похоронить их по христианской традиции, не зарыл в поле, как издохших собак, не выбросил в придорожную канаву. Тела обмыли и переодели в одежду не по размеру, очевидно принадлежавшую прежде владельцу фермы и его соседям. Их опрятный вид после картины недавней бойни вызывал неприятное ощущение нереальности какого-либо порядка в этом мире. Эриха среди них не было. К моменту прибытия Грэйвса у Герды уже забрали палочку, одежду и прическу очистили, и издали она ничем не отличалась от двух волшебниц, что пытались привести её в чувство. Привыкший искать улики взгляд не нашёл на синем ночном платье пятен крови, но без веской причины эта женщина никогда не вышла бы в люди в таком неподобающем виде. Сократив разделявшее их расстояние, Персиваль понял, что ситуация хуже, чем он предполагал. В глазах Герды Кёрн плескалось растворённое в слезах безумие. Обидчики были мертвы, но она непрестанно твердила о том, что клянётся отомстить за сына. Будь Грэйвс на службе, приказал бы немедленно запереть её в самом охраняемом крыле тюремного блока Департамента, не стал бы даже приглашать колдомедиков из лечебницы, чтобы проверить её душевное здоровье. О вменяемости и речи не шло. Гости прибывали. У дома собралось полтора десятка магов, но практически все молчали или едва перешёптывались, из-за чего жужжание мух слышалось даже снаружи, а может назойливый звук попросту застрял в мозгу, чтобы преследовать часами и днями после. Грэйвс попытался отвести Гриндевальда на задний двор и настоять на том, чтобы фрау Кёрн занялись не сочувствующие домохозяйки, а специалисты. Не стал аргументировать свою позицию, лишь небрежно махнув рукой в сторону дома. Какие, дескать, ещё нужны доказательства? — Тебе не понять Герду, потому что у тебя нет детей, Персиваль, — отвечал Геллерт, неодобрительно качая головой. — Ты благословлён судьбой, раз до сих пор не потерял никого из близких. Или, что более вероятно, тебе никто никогда не был дорог. Американец хотел протестовать, но заставил себя проглотить возражения. Его задели эти слова. Ответив, он мог промахнуться с интонацией и навлечь на себя нежелательные последствия. Маг посмотрел на инициатора экстренного собрания, надеясь встретить привычную издевательскую полуулыбку, но Гриндевальд выглядел пугающе бесстрастным. — Я позвал тебя исключительно из-за твоих познаний в области чистоты, если ты понимаешь, о чём я. Есть и другие дома, — на улице стоял влажный зной, но пальцы похолодели. — Вы должны успеть наведаться туда до утра и всё убрать. А теперь прошу меня извинить. Геллерт Гриндевальд ускорил шаг, отдаляясь от Грэйвса. Подошёл ближе к убитой горем колдунье, подал ей руку, но та упала на колени перед ним, согнулась к самой земле и что-то зашептала. Её худое, слабое, маленькое тело то и дело вздрагивало, пока европеец не присел рядом, пока не принудил выпрямиться, чтобы уверенным мягким жестом уложить ладонь на основание шеи и притянуть женщину к своему плечу. Герда Кёрн не рыдала долго. Всхлипнув в последний раз, сжала кулаки до того, что острые ноготки впились в ладони, и поднялась на ноги, найдя опору в лице тёмного мага. Вскоре, решив вопрос с чудом выжившими младшими детьми, они отбыли в Софию без пояснений, оставив Грэйвса руководить группой неплохих колдунов, оставленных растрачивать свой талант на грязную работёнку. Оказалось, что деревню впору стирать с карт. Взрослые, дети, старики, даже дворовые собаки и скот лежали бездыханные. Смертоносные заклятья заставали крестьян в кроватях, за ужином, в хлеву. В двух домах Персиваль обнаружил нетипичные места преступления. Подле трупов лежали ружья. На нескольких молодых мужчинах были следы контратакующих и оглушающих заклинаний, руки одного родственники не успели выпутать из призванных шипастых лоз. К входным дверям по единственной улице вели беспорядочные следы отступавших в панике. Перед бойней у Божиновых была ещё одна, другая. Между зданиями — рытвины, оставленные магией. На фасадах домов россыпь отверстий от мелкой дроби. Накануне массового убийства крестьянские дети что-то не поделили с молодыми магами. Те пошли на раскрытие, нарушили школьные правила, чтобы доказать свою правоту. Это была бы обычная драка подростков, которая закончилась бы ожогами, парой сломанных конечностей и лёгкими проклятиями, сцепись здесь только сыновья волшебников. Но вышло совсем иначе. Четверо волшебников убиты, а после отомщены. Поведение не-магов было понятно Грэйвсу. Увидев нечто необъяснимое, они испугались и взялись защищать себя и свои семьи. С юными магами было сложнее. От банальной скуки они не выкинули бы ничего подобного, рискуя лишиться места в Дурмштранге и подставить родителей. Тогда что? Лет двадцать назад Грэйвс был бы готов носом землю рыть, чтобы найти причину раздора, но он уже не был аврором, ему попросту ни к чему это знание. К тому же, был способ раскрыть несуществующее дело проще ради удовлетворения любопытства. Всего и нужно — прямо спросить Криденса. Персиваль поставил бы последний драгот на то, что обскур знал, чем может кончиться привычка его друга Эриха к прогулкам в деревню не-магов. Знал, но не остановил. Не предупредил. Не выдал эту тайну. Была ли она так важна? Стоила ли стольких жизней? Имеет в принципе значение причина, когда итог — таков? Дом за домом, тело за телом, Персиваль всё меньше желал копаться в этой грязи. Это забота Геллерта Гриндевальда, последствие его допущений. Это боль Герды Кёрн, итог её недосмотра. Убрать, вернуться к Криденсу, отдохнуть, обдумать после. Не иначе. Покончив с устранением всех улик, волшебники подняли перманентный барьер над деревней, привязав его к прикопанным по периметру костям покойного отца семейства Божиновых. Лучшего усилителя, чем свежие человеческие останки, не было найдено за всю историю магической науки. Авроры ничего не найдут, не зная где и что искать, а если и сунутся — тела уничтожены, всё чисто. Не-маги вовсе станут обходить эти места за милю, сложат пару баек и продолжат жить, как жили. Тогда казалось, что с этим неприятным инцидентом покончено. Грэйвс возвратился в особняк, заготовив по пути предельно постную и очищенную от деталей легенду для Бэрбоуна. «Криденс, твой друг безвременно покинул нас. Всем, что связано с этим, занимается Гриндевальд. Нам не следует вмешиваться», — так он сказал бы. Обскур не задал бы ни единого вопроса. Он забыл бы через год. Через пять, десять… Говорить, впрочем, не пришлось. Бэрбоун понял и сам. Они завтракали, обедали и ужинали в молчании, Персиваль — напротив пустых тарелок, Криденс — без энтузиазма закинув в рот голубиную порцию своей нехитрой пищи. Расходились и встречались вновь опять у стола, скорее по привычке, нежели для утоления аппетита. И молчали, словно тяжесть тишины могла навсегда похоронить под собой эту тёмную историю с погибшим мальчишкой, его глупцами-друзьями и фактически стёртой с лица земли деревенькой. Теперь же, всего через день, наблюдая за тем, как Гриндевальд уводит Герду от трибун, бережно придерживая за вздёрнутые плечи, Грэйвс понимал, что ничто не кончено, что это и есть начало чего-то не в пример более опасного. Жужжание сотен и тысяч мух вновь возникло в левом ухе, приблизилось, застыло над виском. Попытка отогнать его, тряхнув головой, ни к чему не привела. Персивалю оставалось только терпеть. — Спасибо, Герда. Вы — пример стойкости и силы духа для всех нас, — Геллерт выглядел правдоподобно удручённым. Ничто не выдавало в нём человека, который едва не перевернул вверх дном собственный кабинет, узнав о том, что горстка мальчишек перечеркнула все его ближайшие планы. Теперь же Гриндевальд видел дорогу там, где прежде был тупик. — Возвращайтесь к родным, друзья. Будьте внимательнее к ним. Каждая потеря отдаляет нас от будущего, о котором все мы мечтаем. Кто-то в углу лихорадочно захлопал в ладоши. В зале инициативу сперва проигнорировали, но после ещё несколько колдунов и колдуний подхватили затеянный незнакомцем балаган. В реальность словно просочился один из тех полузабытых снов, которые преследовали Грэйвса некоторое время после войны. Рациональное и явное неощутимо смешивалось с больным и бесчеловечным. Не желая задерживаться в зале ни минуты, Персиваль собирался уйти к месту, где ожидал портключ, но его окликнул тихий женский голос. — Отойдём, — сказала Герда Кёрн. Грэйвс последовал за ней только потому, что взгляды нескольких десятков соратников Гриндевальда были направлены в их сторону. Неуважение по отношению к безутешной матери на глазах почуявшей кровь толпы могло обернуться фатальными последствиями. — «За вами следят», — напомнил шёпот о себе и о записке, полученной зимой на борту Олимпика. В небольшом тупике за лестницей Персиваль предпочёл бы не задерживаться. Он ощутил себя зажатым в высокие тесные стены школьного коридора нашкодившим младшекурсником Ильверморни, которого вот-вот схватят за шиворот и поведут отчитывать в обеденном зале перед всем факультетом. Можно бы выкрутиться, да скрыться негде. Герда, к счастью, была не намерена затягивать эту пытку. — Вам с мальчиком до завтрашнего вечера нужно собрать вещи, — сообщила колдунья, глядя на Персиваля из-под вуали. Не было сказано ничего из того, что Грэйвс не ожидал. Конечно, больше им с Криденсом нельзя оставаться в этом убежище. Оно не безопасно. В любой момент могут нагрянуть писаки или ещё какие незваные гости. Тут уж в пору будет разбить в палисаднике кладбище. — Я понимаю, — кивнул волшебник. Услышав паузу, вздохнул. Герда ждала от него чего-то. Это означало лишь то, что без лицемерия на этот раз не обойдётся. — Соболезную. Эрих заслуживал лучшую долю. — Брось, Перси, — под вуалью её губы дёрнулись, как переломившийся пополам прутик. Грэйвс посмотрел фрау Кёрн в глаза, лишь бы не видеть эту гротескную ненормальную улыбку. Должно быть, взгляд Герды тоже был безумен и расфокусирован, но тень от сеточки скрывала почти всё. — Ты ведь знаешь, что слова ничем не помогут. Ничто не поможет. Я потеряла двоих сыновей. Это невосполнимая потеря. Грэйвс молчал с минуту. О чём речь он понял практически сразу же. Осознание не было пулей, прострелившей мозг, или яркой вспышкой боли. Персиваль ощутил злость. Злость на самого себя. Каким же дураком он был. Слепым и глухим болваном. Это ведь то, что было нужно фрау Кёрн. Сын или дочь от достойного человека. Не от мужа-тюфяка. Узы брака вовсе не являлись для колдуньи ограничительным барьером, она не считала Огюста тем, ради кого следует блюсти супружескую верность. Когда Герда завела разговор о ребёнке, Грэйвс с чего-то решил, что, в отличие от брачных обетов, его запрет будет что-то для неё значить. Чёрта с два. На тот момент дитя уже находилось в её лоне. Жило и росло. Она нашла бы способ объяснить всё мужу. Персиваль ни о чём не узнал бы вовсе. Дитя было бы взращено в достатке, получило бы отменное образование и светлые перспективы. Герда не была благоразумной, но она была хорошей матерью. Была. — Ничего не говори, Перси. Я не первый день живу на свете и вижу всё по твоему лицу. Собирайте вещи. Она тронула белыми пальцами полу его мантии, дважды погладила, улыбнулась снова ломано и дико, после чего вернулась в зал. Толпа сомкнулась за спиной Герды стеной.

***

Осознавая, что голоса людей уже неотличимы от застрявшего в ушах жужжания роя мух, Грэйвс отбыл в особняк Гюнтера Кёрна. Он был вынужден оставить Криденса одного второй день подряд. Тот переживал смерть близкого — единственного — друга сам, один. Не приходил за разговором. Скрывался где-то в тенях между стеллажами библиотеки. Будто бы искал какую-то книгу. Наверное, это нехитрое занятие отвлекало его от горя. Грэйвс ждал бури, но небо оставалось чистым. Обскури проявляло себя в обычной манере, не захватывало контроль над мальчишкой, не пыталось вновь разрушить дом. Означало ли это, что носитель выучился держать внутреннее чудовище на коротком поводке? Или то сорвётся, лишь только закончятся его обычная выдержка, его терпение и привычка к боли? По пути к месту, где был заложен портключ, Персиваль думал, что для Криденса, должно быть, в произошедшем не больше трагедии, чем для него — бывшего главы аврората, привыкшего считать чужие смерти сухими числами статистики в квартальных отчётах. Беспризорники гибли часто. Уходили на улицы с листовками и не возвращались. Умирали от простуды без лечения. Попадались на зуб охранным собакам, пытаясь что-то стащить из приличного дома. Валялись в переулках с пробитыми черепами. Дети из приличных семей преждевременно оканчивали свой век много реже, да только Бэрбоун вряд ли понимал разницу. Для него Эрих Кёрн был ещё одним близким человеком, ушедшим из жизни — его или своей собственной. — Уже уходишь, Перси? Как досадно, — Геллерт Гриндевальд ждал у места, где были разложены на столе для пикников портключи для всех участников траурного собрания. Судя по количеству бесхозных вещиц, американец уходил первым. Не очень-то спешили волшебники к своим близким. — Криденс без присмотра, — Грэйвс выдал самое действенное из имеющихся оправданий, и оно сработало. — Твоя правда. Как он, кстати? В такие дни, понимаешь ли, я особенно остро ощущаю ломкость чужих жизней. — В порядке. Учится. Скоро мы съезжаем. — Не стоит забивать себе голову. Переезд я беру на себя. Найду вам тихое местечко лучше прежнего. Герда безутешна, она нуждается в понимании и поддержке. Её супруг в Софии, пытается замять шумиху по случаю кончины сына, ему нельзя терять свой пост, иначе мы лишимся важного источника финансирования. Герда просто несчастная мать, потерявшая ребёнка. Прости ей импульсивность. Не держи зла. Нью-йоркская прачка, случись ей очутиться на месте Персиваля, пустила бы слезу умиления от такой заботы. Бывший аврор остался невозмутим. Он высматривал на деревянной столешнице свой портключ, ржавую крышку от жестяной коробочки из-под чая. Европеец отвлёкся. Его внимание привлекли люди в окне первого этажа. Среди них, кажется, была и фрау Кёрн. — После произошедшего я много думал о том, сколько прошёл этот мальчик. Криденс. Другие редко переживали и половину от его возраста. Такая редкость… и такая хрупкость, — Геллерт Гриндевальд вздохнул с неприкрытым сожалением. В отличие от наследника Кёрнов, жизнь Бэрбоуна была для него ценна. Или он хотел, чтобы так казалось. — Ему вряд ли долго осталось. Будет катастрофической потерей, если вся его магия так пропадёт. — Если подключить колдомедиков… — начал Персиваль, но договорить ему не дали. — Нет смысла, — тёмный маг не отводил взгляд от окна. — Я говорил с лучшими. Они разводят руками. Процессы необратимы. Что должно случиться — случится. Поэтому я намерен взять от Криденса всё, что тот ещё способен дать. В отличие от траты времени на склянки с зельями и постельный режим, от этого будет толк. Не в этом поколении, так в следующем. Для всех нас. Для каждого. — Вы хотите… — Грэйвс нахмурился, но тут же испытал облегчение, понимая что ему не придётся закончить фразу. — Я хочу… продолжения, Персиваль. Хочу продлить путь. Ему. Его силе. Его потомству. Вот оно что. Одного обскура Гриндевальду мало. Ему подавай целый выводок. Стайку послушных маленьких монстров, зовущих его папочкой и убивающих по первому указанию. Как давно он выдумал эту безумную схему? В тюремном блоке МАКУСА? Когда пару-тройку десятков раз приложили головой об стену, чтобы лучше думал над своими показаниями? Раньше? Об этом писал, как о возможной замене для Криденса? Она под него ляжет. Герда. Скинет траурную мантию и призывно раздвинет ножки. Ей будет лишь в радость понести от возможно единственного в мире обскура, достигшего половозрелого возраста. Она обрадуется перспективе вновь быть матерью. Случись её ребёнку унаследовать хотя бы четверть силы Бэрбоуна и научиться контролировать, равных ему не будет во всём мире в целом поколении. А если не Герда, то другая. В окружении Гриндевальда хватает фанатичных дам, не обременённых высокой моралью. Он найдёт способы. Мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Армия обскуров… не один, много. И в каждом сила, способная разгромить если не Нью-Йорк, то Вашингтон. Дети с пустыми белыми глазами. Послушные. Тихие. Ручные. — Но, знаешь, это немного подождёт, — Гриндевальд взглянул на Грэйвса. Бельмо в его глазу, кажется, стало больше за время заключения. — Сперва я должен кое-что проверить. Убедиться лично в справедливости своих же догадок. Возвращайся к Криденсу. Ждите вестей. Европеец аппарировал мгновенно, не оставив на формальный ответ ради вежливости ни секунды. К столу приближались двое, когда Персиваль поймал себя на том, что которую минуту к ряду бесцельно пялится на столешницу невидящим взглядом. Его портключ лежал во втором ряду от верха крайним слева. Пришлось напомнить себе об этом четырежды.

***

Выход из петли портала дался непросто. У самого просвета Грэйвс чуть не утратил направление, сбитый цепенящим ощущением стягивающейся к нему со всех сторон темноты. Это было похоже на секундный кошмарный сон перед пробуждением. Оттуда, из глубин непознанного, что-то страшное, холодное и влажное, как стылый песок у кромки воды после отлива, тянулось к волшебнику, обволакивало, утяжеляло, затягивало обратно. Криденс, вероятно, был в библиотеке, окна которой выходили в противоположную от холма сторону. Иначе точно явился бы справиться о том, не собрался ли наставник неожиданно оставить его ради скучных бесед с Мерлином где-то в вечности. Персиваля шатало, он весь взмок. Попытался найти во внутреннем кармане платок, но вспомнил, что сжёг его и не заменил новым. Лежи его путь не с холма, а на возвышенность — не добрался бы вовсе, но рука всё же дотянулась до дверной ручки, едва не соскользнув. Дальше было проще. Пусть лестница, но при ней перила. Стены, в них материальная грань, за которую не упасть, не провалиться сквозь. Дверь в спальню, там можно избавиться от мантии, расслабить ворот, распахнуть окно и попытаться дышать. Кресло, графин с водой на столике. Бесполезное зелье колдомедика Доу. Гриндевальд был не прав, поспешая хоронить первым Бэрбоуна. «Когда-нибудь он так же переживёт меня. Решит, что так должно было произойти, что иного выбора не было», — подумал Персиваль. Он откинулся назад, надеясь найти для спины опору, но та словно оказалась дальше, чем запомнилось. В короткое мгновение падения мир перед глазами потемнел, но всё тут же закончилось. Две ночи без сна. Не так уж много, на самом деле, по ощущением прошло больше. И ещё эти проклятые мухи, забери их… — Мистер Грэйвс. Криденс вошёл без стука. Необычно для него. Затем — тишина. Парень не продолжал. Стоял где-то там, позади, неподалёку от двери. Персиваль давно выучился чувствовать его присутствие даже вслепую, даже спиной. Знал, что тот предельно собран, прям и неподвижен, как натянутая струна. Мог представить выражение его лица. Уже не тот раздатчик листовок из Второго Салема. Ещё не тот, от кого стоит ждать однозначного содействия. За те несколько спокойных дней, что отделяли прибытие Гриндевальда от вести о бойне в крестьянской деревне, Грэйвс выдал юноше несколько заданий помимо репетиций общения. Тот должен был привыкать быть опрятным. Сменить давно молящие вернуть себя на свалку приютские тряпки на приличные вещи, подаренные Гердой. Смотреть в зеркало хотя бы два раза в день, поправляя в себе то, что выглядит непотребно. Убирать отросшие волосы. Чистить до блеска ботинки. То, что магу далось бы за пару взмахов палочкой, требовало от Криденса прилежания, внимательности и усердия, доведённых до автоматизма привычек, которые трудно сформировать в его возрасте. Он постоянно о чём-то забывал, поэтому Грэйвс оставлял здесь и там записки с краткими указаниями нужных действий. Начал, впрочем, слишком поздно. Уже через день они покинут этот особняк. Куда дальше? В другую глушь? В квартиру в Софии, поближе к Гриндевальду? Большой разницы не было. В любом месте Криденсу скоро придётся выйти к людям. Все те господа с хищными лицами сухопутных акул перекусят его пополам и бросят истекать кровью посреди зала для приёмов. Они будут колоть его словами и надменными взглядами, ломать провокационными предложениями и жестокими вопросами. Бэрбоун должен быть готов. И первое — его облик. Ширма, которая спрячет обскури хотя бы на время. Обманка, способная создать о нём нужное впечатление. Когда его спросят, как он относится к смерти друга, а его спросят, Криденс не должен уронить голову на грудь и судорожно дышать, давясь рыданиями. Станет ли сейчас? — Похороны завтра. Мы не приглашены, — сказал Персиваль. Он согнул руку, опершись о подлокотник, и закрыл то ухо, где жужжало сильнее всего. Это должно было скоро кончиться. — Ладно, — удивительно безмятежный тон, каким чаще соглашаются пойти не в кондитерскую, а в шапито. И вновь тишина. Грэйвс понял, что обскур вынуждает говорить его. Неподходящее время для исповеди. Волшебник предпочёл бы несколько часов побыть в одиночестве. Прочистить голову. Перевести дух. Никак не изливать душу, где влаги-то осталось не больше, чем в пустыне. — Целая деревня. Пожалуй, это уже слишком. — Вы думаете, что Эрих того не стоил? Персиваль попытался найти в вопросе упрёк, но его там не было. Ни очевидного, ни скрытого. Это странное меланхоличное спокойствие по отношению к недавней утрате не казалось естественным для Криденса. Он пытался подыграть? Если так, то получалось отменно. — Я думаю, что один юнец — это один юнец. Ещё не окончил школу. Ничего не добился. Был ценен для матери, может — для отца и пары преподавателей в Дурмштранге. Для тебя. И только. Из-за него не следовало ставить магический мир под угрозу раскрытия. — Гриндевальд и не собирается держать всё в тайне. — Да. После своей победы. Не сейчас, когда рискует очутиться между двух огней, преследуемый и правительствами волшебников, и не-магами, — Грэйвс запоздало понял, о чём болтает с носителем обскури. Опасные темы. Не для его мозгов, пока ещё по большей части детских. Вот только поворачивать назад и менять тему поздно. — Вы считаете, что Гриндевальд не сможет завершить начатое, если к остальным добавится ещё проблема? — Я считаю, что Гриндевальду не следует дозволять слишком многое своим фавориткам. Персиваль точно услышал позади смешок, тут же укорив себя за неосмотрительность. Пора кончать с этим и пытаться спать. Не дело выкладывать то, что в обычное время не обретается даже в мыслях. Криденса, впрочем, развеселило это признание. И Грэйвсу от этого обстоятельства вновь стало не по себе. — Раньше Герда Кёрн нравилась Вам. — Раньше. — Думаете, она сделает ещё что-то… неосмотрительное? — Сделает. Но до тех пор нам нужно покинуть этот дом. Завтра ты соберёшь свои вещи. Сложи их в тот чемодан… — Да, я помню. Сделаю. И мы… — Отправимся туда, где нас примут. — Не примут, — Криденс усмехнулся снова. Как-то уж слишком бойко он отвечал. Или просто время для Грэйвса текло медленнее обычного. — У тебя и у меня всё равно нет иного выбора. После бойни… — Эти люди не заслужили смерти, но их гибель ничего для нас не изменит. Об этом Грэйвс и думал, когда прикидывал, сколько дней пройдёт между его собственной смертью и моментом принятия для Бэрбоуна. Мало. Ничтожно мало. Они опять замолчали. Криденс, наверное, устыдился собственной дерзости, прикусил язык и мечтал провалиться сквозь пол на первый этаж. Персиваль тщетно пытался понять, стал ли хоть немного тише шум роя невидимых мух, увязавшихся за ним с места преступления. Нет, не стал. Казалось, даже усилился. Картины ушедшей в прошлое ночи тоже не желали блекнуть, подобно выцветшим архивным колдографиям. Вместе с ними в памяти всплывали свечные огарки и тарелки с нетронутой кашей. Муха, утонувшая в крынке с молоком, и подкова, талисман на счастье, упавшая с гвоздя над дверным косяком. Отставленные от порога стоптанные ботинки и опрокинутые плохонькие табуреты. Окровавленные морды дохлых собак и накрахмаленные вышитые полотенца. И палочка. Да, ещё она. — Среди них была ведьма, — Персиваль проговорил эти слова в кулак, подсознательно надеясь, что они там и пропадут, но Криденс услышал, отреагировав слабым движением где-то у выхода из спальни. Волшебник был вынужден продолжать. — Мёртвая скрюченная старуха. Палочка осталась при ней. Я давно не видел, чтобы палочки были в столь плачевном состоянии. Кто-то пытался что-то вырезать на ней, а потом — заточить, как карандаш. В комнате были и другие. Не-маги. Не родственники колдуньи, ничего общего в крови. Эти люди приютили старуху, оставили доживать у себя. Их дети играли с её палочкой, строгали маленькими ножичками, выводили на ней узоры, обмотали у рукояти шнурком. Когда в дом пришла смерть, старуха пыталась защитить себя… и не-магов, оказавшихся поблизости. Она применила чары на своих собратьях. И ей было всё равно, почему они пришли убивать. В Америке такое показалось бы мне немыслимым, но здесь… — Считаете, другие поступят так же? — Бэрбоун на одном дыхании озвучил безрадостную догадку наставника. — Верно. Я должен это учесть. Должен был. А теперь… Поздно? А ведь ещё ничего не сделано. План не вступил в фазу активных действий. Все главные действующие лица выжидали, готовясь к неотвратимому будущему. Стало быть, думать нужно о другом. Персиваль изготовился сказать что-то, чтобы разрядить обстановку на ночь глядя, на худой конец — чтобы подозвать Криденса ближе и сделать так, чтобы ближайшие несколько часов им не пришлось говорить, но в этот момент в дверь постучали. От неожиданности мужчина подскочил на месте. Он не ждал гостей. Гриндевальд не собирался заявиться в особняк, а если бы и так — не стал бы стучать. Герда? Кто-то ещё? Колдун поднялся, чтобы встретить гостя подобающе и увидел, что спальня пуста. За его спиной не оказалось Бэрбоуна. Ушёл? Как давно? Приходил ли вообще? Или бывший аврор просто отключился, добравшись до кресла, задремал и видел поразительно реалистичный сон? Да и какая разница. Он велел входить.

***

— Мистер Грэйвс! В руках Персиваля откуда-то образовалась книга. Криденс, на этот раз абсолютно точно материальный, возник из тучи чёрного песка. Был взволнован, взъерошен, будто нашёл у себя под кроватью баргеста вместо тапочек. На нём — приютский костюм. Снова. Получив пинок от судьбы, сразу вернулся в уютный кокон воспоминаний, где творились ещё более страшные вещи. — Криденс. Я ведь просил тебя… — Подождите! Это… Вам нужно посмотреть. Нужно. Пожалуйста. Там заложено. Старый фолиант, вероятно, был для носителя обскури действительно важен, раз он осмелился перебивать и настаивать в открытую. Грэйвс раскрыл книгу. С разворота на него взирала Эржебет Батори, легендарная ведьма из прошлого, чей образ не-маги демонизировали и возвели в абсолют зла. Ничего необычного. Лишь иллюстрация к тексту. Не самая умелая, к тому же. — И что ты здесь увидел? — поинтересовался волшебник. Не видя более причин стоять, он вернулся в кресло, сразу почувствовав себя немного лучше. Криденс навис над ним нервной тенью в полумраке комнаты. Солнце почти успело сесть. — Я… увидел… не здесь… а тогда, — снова Бэрбоун тараторил, спотыкаясь на каждом слове. Запыхался. Спешил. Выдавал себя. Стоило его осадить, напомнить о приличиях, настоять на сдержанности, но после пережитого хотелось дать себе и ему передышку. Персиваль сделал вид, что смотрит на иллюстрацию внимательнее, но ничего нового в ней не открылось. А потом Криденс сказал: — Это ведь она. Фрау Кёрн. Вернее… такой я её видел тогда. Видел во сне. Она… она была в крови… и у неё… были дети. Мальчики. Двое. На руках. В крови. Ничего общего. Женщина на иллюстрации ничуть не походила на соратницу Геллерта Гриндевальда. Несмотря на все старания бесталанного художника испортить её лицо, ведьма была много красивее. Значит, внешность ни при чём. Дело во взгляде? В этой неестественной позе? Персиваль был озадачен. Сон, значит. Совпадение? Или у обскура и прежде случались видения, в дальнейшем перекликающиеся с реальностью? Сама магия пыталась предупредить его, а он просто перепугался? Что ещё он скрыл? Стал бы Грэйвс слушать, явись к нему подопечный с подобным рассказом? Был ли смысл слушать сейчас? — Это не Фрау Кёрн. Это Эржебет Батори. — Знаю. Но я увидел её в книге, и потом… — У тебя разыгралась фантазия, — Персиваль закрыл книгу, отложил на стол. — Просто ночной кошмар. Бэрбоун задумался. Ему вечно что-то чудилось. В череде смутных галлюцинаций какой-то образ мог пересечься с событиями жизни. Наиболее подходящее объяснение. Обскур сбавил пыл, вздохнул, обдумывая целесообразность продолжения беседы, но всё-таки добавил: — Я теперь всё думаю… если один — это Эрих, то… кто ещё? «Мой сын», — чуть не сорвалось с языка. После исправилось на: «Её сын». В итоге и вовсе пропало. Криденс изготовился задать оставленный без ответа вопрос повторно, но увидел нечто взволновавшее его в большей степени. — Ваша рука. Персиваль поднёс кисть к глазам, и понял, что после возвращения с собрания снял перчатку, а затем благополучно выбросил этот факт из головы. Эта невесть откуда взявшаяся рассеянность очень не нравилась ему, ещё больше — только то, что открылось взгляду. Чёрный песок сыпался сквозь ткань рубашки. Грэйвс раскрыл манжету, закатал рукав. Пятна, напоминавшие чернильные, расползлись выше. В какой-то момент волшебник сделал у края перчатки метку пером, простой горизонтальный росчерк, черту, за которую заразе не положено заходить. Чернота продвинулось на два дюйма. — Оно растёт, — объявил Криденс, словно прекрасно понимал, что происходит и почему. Не взглянув на воспитанника, маг взял со столешницы зелье и выпил всё, что оставалось в пузырьке. Даже не поморщился, будто дрянь колдомедика Доу чудесным образом сделалась не отвратительной до тошноты, а вовсе безвкусной. После дёрнул рукав вниз, завозившись с пуговицами. Бэрбоун молчал, наблюдал и ждал, пока колдун сладит с манжетой, пока вспомнит, что мог бы сделать то же самое быстрее, используя магию, пока чертыхнётся и обмякнет, вжавшись в спинку кресла. Безумие. Бред. Ничего общего с тем, как всё должно было быть. «Процессы необратимы», — так считал Гриндевальд, так обозначили свой прогноз его ручные колдомедики. Это не извлечь, не остановить, не убить. Оно пытается забраться дальше, проникнуть глубже, отравить ткани, разъесть кости. Рано или поздно у него получится добиться успеха. Лучше — поздно. — Я бы взял его назад, сэр. Обскури. Я бы… — Криденс оставался рядом, чуть позади. Персиваль не мог видеть его лицо. Было и не нужно. — Думай об этом иначе, — велел бывший аврор, — считай, что мы поделили его. Тебе осталась большая часть, мне — меньшая. Быть может, теперь оно будет не так опасно для тебя. Эта мысль Бэрбоуну не понравилась. Он возмущённо насупился и пробубнил что-то себе под нос, но звук утонул в монотонном жужжании мух. Конечно же, магический паразит ничуть не ослаб в теле носителя. Подобно ящерице, отбросившей хвост, он был способен быстро регенерировать на хорошей подкормке. Гибель Эриха Кёрна ознаменовала для обскури начало изобильного пиршества. Прошло, наверное, немало времени, прежде чем прозвучали следующие слова Криденса. — Куда их забрали, мистер Грэйвс? Детей. Лену и Васила. Они в безопасности, в хорошем месте? Персиваль не сразу сумел подобрать слова для ответа. Девочка… её белое платье сделалось багрово-красным, её волосы пропитались кровью матери, отца и сестры. Она была старшей из живых и сделала всё, чтобы уберечь маленького брата — закрыла его своим телом и не давала смотреть. Грэйвс отчётливо понимал, что фрау Кёрн заставила не переросшего стол мальчика и на ладонь выше его девочку увидеть кровавую бойню исключительно из благих побуждений. Он мог представить, как волшебница улыбалась — покровительственно, снисходительно и сочувственно — пока извлекала глаза старшей дочери семейства, пока взмахом палочки рассекала пополам замершую в страхе мать, пока дробила кости и жгла плоть отца. Герда сочла, что для детей происходящее будет хорошим уроком, что они выучатся на дурном примере родителей и никогда не повторят их ошибку. Могло ли быть какое-либо место хорошим для Елены и Васила после этого? — Хотел бы я тебя успокоить… но я не знаю, Криденс. Сейчас я ни в чём не уверен. К своему ужасу Персиваль осознал, что даже не поинтересовался судьбой младших Божиновых. Был там, смотрел, как Геллерт Гриндевальд уводит их в аппарационную петлю — и ничего не сделал. Пока о том не упомянул юноша, не помнил детей по именам, хотя точно слышал о них не раз от обскура. Они не были гражданами его страны. Он не клялся защищать их. Ему не требовались эти дети в качестве свидетелей. Так Грэйвс оправдал себя. — Узнайте, — Бэрбоун просил так, как никогда не просил за себя. — Пожалуйста. — Я постараюсь, — произнёс мужчина, запоздало поймав себя на той же уловке, которую часто использовал его собеседник. Он ничего не узнает. Никогда не заведёт эту тему при Гриндевальде. Позволит тому сделать с детьми то, что европеец сочтёт нужным. Будет наблюдать и потворствовать. Соврёт Криденсу, что пытался и не достиг успеха. Станет думать, что гибель горстки крестьян и нескольких сопляков ничего не меняет в мире, ничем не вредит самому Персивалю, его целям и Криденсу, значит и не нуждается в исправлении. А потом всё повторится, только трагедия постучится уже не к незнакомцам, а в их двери. Скрипучим удручённым голосом старика-отца мудрость велела Персивалю вспомнить о запасном плане, прихватить что можно унести и бежать, при нужде обратив обскура против его номинального хозяина. Обратно в Америку к Мастерсу или под суд, к дальней родне в Эклсхолл, в Китай или Африку, лишь бы подальше. Бежать. Не оборачиваться. Гордость наступила образу родителя на горло, вынудив заткнуться. — Пойди к себе, Криденс. Собирай вещи. Завтра мы уезжаем в другой дом, — сказал Грэйвс.