21/05/70

Люциус Малфой сидел в гордом одиночестве и внимательно разглядывал обстановку собственного кабинета. В его доме действительно было очень тепло и уютно, только вот иногда (наверное, ошибочно) Люциусу всё же виднелась эта никому ненужная роскошь. Хотелось полностью перевернуть свою жизнь, оказаться в небольшом домике посреди леса, растопить камин и время от времени ёжиться от холода, сидя в старом кресле. Нет, он был полностью доволен своей жизнью, однако эти всплески, происходящие раз-два в год, иногда не давали ему покоя. У Малфоя есть всё, о чём только можно мечтать: красивая жена, единственный сын — наследник рода, большие деньги, умения и связи. Наверное, он может поспорить, что половина магического мира мечтает перегрызть ему и его жене глотки. Стоит только вспомнить тот день, когда в газетах объявили о его свадьбе! Чёрт возьми, пришлось приказывать Нарциссе сидеть дома вместо того, чтобы путешествовать. Её ненавидели, а ему, окрылённому удачным браком, мечтали переломать все руки и ноги. К сожалению, со временем чувства Нарциссы поутихли — Люциус не уделял должного внимания жене; ребёнок — обязательство, как и брак, но именно эту ношу он погрузил на свои плечи, а вот с любовью всё куда сложнее. Малфой не любил. Так считали многие — так считал он сам. У мужчины были интрижки длиной в неделю, в месяц и в несколько лет, но ни об одной из них не узнали средства массовой информации, ни об одной из девушек не узнала Нарцисса, и тем более никогда о них не узнает Драко. Он любил отрывками, смутными временами, не обделяя любовниц драгоценностями, цветами и сексом, но после всегда уходил. Все они оставались за бортом — устраивали истерики и грозились рассказать обо всём журналистам. Всего лишь угрозы, ничего больше – Люциус знал это и даже не беспокоился о неведомых последствиях, а потом снова и снова любил, как глупый мальчишка. Нарцисса же любила долго и преданно, но уже не его. Он точно знал, что словно по расписанию она исчезает за платьями, за книгами, к сестре и поразвлечься — он точно знал, что она исчезает к его другу. Каркаров проболтался единожды, залив в глотку кварту огневски; Малфой выслушал, но промолчал. Эта женщина была достойна любви, пусть и не его. Они — семья, не имеющая прав на ошибку; не имеющая права казаться чужими людьми. Нарцисса уважает Люциуса, а Люциус уважает женщину, родившую ему наследника. Всё просто как дважды два, и эти двое не смеют в этом усомниться. Мечты о скандинавском домике в лесу прошли в одно мгновение, то самое, когда мужчина вспомнил, что однажды приобрёл такую «хижину» в Норвегии. Маленькую, уютную, с большим камином и книжными шкафами, которые забил под потолок собственными руками. О его слабости не знает никто: ни маленький сын, ни Нарцисса, ни Каркаров, ни Снейп. Этот домик — дом его души, о которой он никогда и никому не смел обмолвиться. Мужчина горько усмехнулся, сняв кожаные ботинки и закинув ноги на стол. Несколько бумажек бесшумно опустились на ковёр, не создавая лишнего шума. Виновник знал, что они уже наверняка не важны: весь нужный хлам хранится в сейфе. Когда в дверь кабинета постучали, он тяжело вздохнул и выдал утомлённое: — Войдите. Невысокого роста мужчина сделал несколько шагов и оказался по другую сторону стола; присев на стул, напротив Малфоя, он расслабленно растянулся. Всем своим видом он не нравился Люциусу: эти несуразные усы, жилетка в полоску, складки на лице, причём во всевозможных местах. «Что поделать, — думал хозяин дома, не опуская ног со стола. — Коллег не выбирают.» — Люциус, — протянул тот, с ухмылкой глядя блондина, — я и не знал, что ты можешь пасть до грязнокровок. — Я тоже рад тебя видеть, — негромко произнёс мужчина, отсалютовав бокалом с янтарной жидкостью. — О чём ты говоришь мне, Барти? — Знаешь, Ранкорн имеет длинный язык и потрясающее зрение. Всегда поражался его умению всё видеть и слышать, — Крауч хохотнул, закидывая ногу на ногу. — Неужто ты считаешь, что это останется незамеченным? Ты был на работе, Люциус, а не в очередном съёмном номере гостиницы. — Ты, верно, говоришь мне о той девочке из архивного отдела? Да, она и впрямь симпатична, только вот, Бартемиус, — светловолосый нарочно медленно проговорил имя собеседника, — твои глаза смотрят вовсе не туда, а слух, к сожалению, со временем сдаёт. С лица старшего Крауча мгновенно слезла ухмылка, сменив выражение лица на более серьёзное. Он не мог быть неправым — он точно знал! — Поверь мне, Барти, ты не первый, кто пытается подбить мою репутацию. Не трать своё и моё время. Хмыкнув, Бартемиус попрощался и отправился прочь из поместья Малфоя, напоследок напомнив хозяину, чтобы тот не обольщался.

***

Честно заработанный выходной я решила провести с пользой: отправиться на лондонский рынок за покупкой свежих ягод, фруктов и овощей. Несколько раз я ловила себя на мысли, что приготовление еды стало для меня манией. Если изначально мне нравилось проводить один-два дня в местной кофейне или (безусловно, очень редко) в ресторане, то сейчас я просто осуждала блюда, принесённые мне. В конце концов, мои походы в подобные заведения сократились, и я стала частым посетителем рынков, супермаркетов, маленьких проверенных магазинов. За три часа нахождения в толпе продавцов и покупателей я всё же набила два полных пакета, честно вызвав такси и протащившись с этой тяжестью по лестнице. Конечно, магия — это хорошо, но когда она окружает тебя каждую секунду, — хочется побыть обычным человеком со своими скудными заботами. Запах был воистину исключительный: свежая клубника со спелым чёрным виноградом и красными сочными помидорами; по ветру передавался аромат с рынка, несущий с собой сладость персиков и горечь не самых вкусных лимонов. Таксист остановился возле тридцать второго дома, и я, хромая, направилась к жёлтой машине, предвкушая момент приготовления очередного торта. Нет, заказов, к сожалению, не было, а вот попробовать донести до кабинета целый торт мне не терпелось; да и если мне посчастливится встретить Малфоя, то, честно, я не побрезгую пригласить его на чай — мысль о хороших отношениях с влиятельным человеком твёрдо засела в моей голове и никаким образом не желала оттуда вылетать. К дому мы подъехали спустя тридцать минут; таксист ловко миновал пробки, и я, счастливая, выскочила из машины, забыв забрать сдачу. Кажется, таксист Луи тоже остался довольным. К одиннадцати часам вечера торт был приготовлен и бережно поставлен на стол. За окном стемнело и вдалеке виднелось светящееся колесо обозрения; оно наводило на меня неведомую тоску, и я на несколько минут застыла около того самого окна, расшторив тёмно-жёлтые занавески. Из ступора меня вывело шуршание в коридоре — нет, не просто вывело, оно меня испугало, и я предательски вздрогнула. Вооружившись палочкой, я тихо, словно мышь, прошагала в коридор. Увиденное заставило меня недовольно цокнуть: кусок бумаги, точнее письмо, лежало на полу, очевидно протиснутое непонятным образом сквозь входную дверь. «от кого: Петунья Дурсль Литл Уингинг, Тисовая улица, дом 4 кому: Маргарита Эванс Лондон, Друри-Лейн, дом 7, квартира 73» Пришлось сесть на пол. Прочитанное заставило моё сердце дрогнуть: во-первых, мне писала сестра, когда-то бросившая меня, непонятно куда и зачем; во-вторых, она знала, где я живу. Как и откуда — загадка, в очередной раз забивающая мне голову. Я тяжело вздохнула полной грудью, нерешительно открыв тонкое письмо. «Я не хочу распинаться на ненужные приветствия и вопросы “как дела?”, поэтому начну сразу, по делу. После смерти (я надеюсь, ты в курсе, что наша сестра погибла вместе со своим никчёмным муженьком) Лили в нашем с Верноном доме появился их сын. Мы не первый год воспитываем их отпрыска, и вчера, в очередной раз, он умудрился разбить нашу статуэтку, которая стоила немало. Совсем недавно этот оборванец подпалил ковёр и облил Дадли из вазы. Мы устали это терпеть, наш сын не должен смотреть на подобное, и воспитывать отпрыска твоей сестры мы тоже не обязаны. Поэтому я пишу тебе. Или ты, Маргарита, забираешь этого мальчишку в свой ненормальный мир, или на следующей неделе Вернон отвезёт его в приют. Решать тебе, но больше жить с нами он не будет. Адрес знаешь. До встречи, если она случится.» Тёплое письмо заставило мои мысли судорожно скомкаться, ещё больше вводя меня в заблуждение. Сразу же я вспомнила ту маленькую Матильду из приюта, что вечно плакала; мне захотелось завыть от нахлынувшего чувства печали — и я завыла. Впервые в жизни я плакала, как Тильда, не пытаясь успокоиться. Мне было больно, мне было странно. Всё это время мой племянник находился у Петуньи, в их семье; всё это время у меня был и второй племянник, которого, очевидно, моя сестра обожала, а сына Лили, верно, недолюбливала. Им надоело воспитывать его! Им надоело — словно он какой-то зверёк, которого заставили принять в свой дом! Чувство страха вновь одолело меня, и я со злостью отбросила письмо в сторону. Я любила Лили, и я не позволю её сыну попасть в приют; я знаю, каково это, я знаю, как там живут, и он точно не достоин такой жизни.