21/05/70

Мне показалось, что лазарет Хогвартса стал для меня домом; я проводила тут каждый день, разглядывая белоснежный потолок, множество опустошённых коек и не самый лучший пейзаж за окном: спортивное поле, на котором, ровным счётом, не происходило ничего интересного, за исключением стычки команды Пуффендуя и Когтеврана во время тренировки. Несколько дней назад Поппи принесла мне большой фолиант, на страницах которого хранились старые волшебные рассказы, сказки и даже несколько стихотворений. Я не имела понятия, откуда она взяла столь ценную и интересную литературу, но с радостью читала каждую исписанную страницу, углубляясь в содержание и пытаясь запомнить хоть что-нибудь из того, что мне было действительно очень интересным. Сегодня утром ко мне пустили Гарри — понятия не имею, где он оставил своего верного обжору Рона и Гермиону Грейнджер, но это не помешало ему провести со мной несколько пресловутых часов, рассказать о тяжёлой жизни студента-гриффиндорца, посоветоваться насчет учителей и, в конце концов, очень крепко обнять меня. Именно по этой теплоте Гарри я так сильно скучала: он обнимал меня, как в последний раз, сжимая до боли рёбра своими несильными руками и утыкаясь носом в мои плечи. Я и впрямь успела полюбить его сильнее, чем ожидалось; я беспокоилась о нём, пыталась помочь, поддержать абсолютно во всех ситуациях, о которых знала. Получилось. Может, не так мастерски, как у его отца или матери, но — Мерлин его! — я чувствовала себя победителем. Мадам Помфри разрешила Гарри находиться рядом со мной не более двух часов — эту рекомендацию она аргументировала исключительно запретом доктора из Святого Мунго, который находился рядом со мной несколько дней. — Милая, я так рада, что ты наконец-то очнулась! — громко провозгласила Поппи Помфри, улыбнувшись во все тридцать два. — Мы ждали несколько месяцев, начали готовиться к худшему, а тут такое! Мне страшно представить ситуацию — будь на твоём месте хоть один ответственный и опытный человек, то моё беспокойство не переходило рамки дозволенного! Я так переживала! Мы все переживали! Ты бы знала, как долго Северус сидел над тем зельем… — Спасибо, — единственное, что смогла произнести я, попытавшись натянуть улыбку на своё наверняка не самое здоровое лицо. За окном раздавались крики ребят: они, наверняка, вовсю резвились после тяжёлого учебного дня, всеми силами стараясь не мешать преподавателям, что занимались своей работой. Я не без удовольствия поглядывала на них, подмечая, что мой Гарри не столь общителен, как тот мальчик с Пуффендуя или та высокая девочка с Гриффиндора — они так легко находили связи с людьми, что мое любопытство было неутомимо. Я лежала на койке не первую, не вторую и не третью неделю, с гордостью подмечая, что обстановка за моим окном фактически не меняется: процветает стабильность. В один прекрасный день начался снег. Мягкие пушистые снежинки ложились на холодную землю, засыпали цветочные клумбы и протоптанные дорожки, а тёплое, греющее солнце исчезло как минимум на несколько месяцев. Детей за окном стало в несколько раз меньше: теперь я с точностью могла подметить, кто был принципиален в выборе погоды во время прогулок, а кто — нет. Вторых было меньшинство, причем туда не входили те, кто прежде нравился мне. В конце концов, пронизывающий ветер достал абсолютно всех студентов — даже тех, кто ограничил себя в прогулках, позабыв о том, что именно они, глупые, были нужны моему взгляду и раздумьям. Изредка ко мне заходил Альбус, расспрашивая о самочувствии и с завидной регулярностью желал скорейшего выздоровления. Поппи возилась со мной каждый божий день, забывая о личных делах и проблемах. Женщина давала мне горькие микстуры, укрывала тёплыми одеялами и не давала молчать: говорила, что моё молчание и без того свело её с ума во время моей нескончаемой болезни. Гарри, Рон и Гермиона были самыми частыми посетителями после мадам Помфри, радуя меня вкусностями и не забывая говорить о том, что соскучились. Если бы не постоянный кашель и головные боли, то я сказала бы, что была безмерно рада своему нездоровому состоянию. Сегодняшним утром своим визитом меня порадовали Гарри и Рон: они принесли мне шоколадных конфет и несколько зелёных яблок, которые ранее мне запрещала употреблять в пищу мадам Помфри. Мы разговорились о квиддиче, и Рон вслух изъявил желание попасть в команду Гриффиндора. Меня радовал энтузиазм мальчиков, хотя то падение ловца запомнилось мне, наверняка, на всю оставшуюся жизнь. За окном начинало темнеть: сгущались тяжёлые тучи, пропуская на землю ещё большее количество мягкого снега. Ровный слой снежинок ложился на ветви деревьев, укладывался рядом с ледяным озером, украшал колонны Хогвартса и творил причудливый узор на стекле в дуэте с наступившими морозами. Вдалеке, за окном, виднелись лишь несколько источников света, а дальше — только тьма. Мадам Помфри, пожелав мне спокойной ночи, оставила на прикроватной тумбочке несколько микстур и горячий зелёный чай и отправилась в свои покои. Мне осталось пережить только одну ночь в больничном крыле, а потом — неделя абсолютного спокойствия в своей спальне без лишних людей: здоровых и только-только заболевших. Аккуратно привстав, я села на подушку и облокотилась на спинку больничной койки; спать не хотелось совершенно, и я, воспользовавшись случаем, взяла книгу Поппи, которую мне не удалось полностью прочесть за всё за своё пребывание в лазарете. «Волшебный мир Эрла Грина» пестрел разноцветными картинками и исписанными мелким шрифтом страницами. Около двухсот страниц поддались мне безо всяких усилий, а остальное было и впрямь тяжело для понимания. Например, сказ о суровом ирландском Гриндилоу, который за несколько лет поглотил более ста волшебников и маглов, был как минимум логически не обоснован самим автором. Вероятно, всё, чего мне не хватало для прочтения, — собственного детства. Поудобнее устроившись, я отпила немного чая и приступила к чтению. Вот здесь Гриндилоу в спокойствии сидит на болоте, а здесь — в соседнем лесу — отдыхает компания молодых маглов, распивают спиртное, а в следующем абзаце молодая девушка и её парень нарушают покой Гриндилоу, а тут… — с непривычным скрипом отворяется дверь в больничное крыло, и я, испугавшись, накрываюсь одеялом с головой, спрятав в области живота книгу. — Вижу, Вы не спите, мисс Эванс, — констатировал зашедший мужчина. — Не сплю, — шёпотом произнесла я, вцепившись в одеяло. — Завершающая доза зелья, — кивнул тот, подходя к койке, — спустя десять часов после приёма начнёт проходить зелёный цвет кожи, станет легче дышать. — Спасибо, профессор, — на выдохе произнесла я, немного приспуская одеяло, дабы хорошо видеть своего позднего посетителя. Вблизи отчётливо был виден его уставший взгляд; лицо казалось бледнее прежнего, словно какая-то болезнь застала и его. В руках он крепко сжимал колбочку с характерным зелёным цветом жидкости. — Я могу задать один вопрос? — прервав воцарившую на секунды тишину, заговорила я. Он положил колбочку с зельем на ту самую прикроватную тумбочку и еле заметно кивнул. — Профессор, по словам мадам Помфри, Вы очень долго занимались приготовлением этого зелья. Почему меня не отправили в госпиталь? — вскинула брови я, не отрывая взгляд от зельевара. — Это было указание Альбуса, — твёрдо произнёс он. — Зелье употреблять во время еды, мисс Эванс, не ошибитесь. — Спасибо, — я вновь поблагодарила его, потянувшись за чашкой с оставшимся чаем. — Правда, спасибо, профессор Снейп. Если бы не Вы, то я наверняка бы… — Угомонитесь, Эванс. Я выполняю свою работу, — вновь отчеканил он, повернувшись ко мне спиной и направившись к выходу. — Доброй ночи, Эванс. — И Вам доброй ночи, мистер Снейп, — вздохнув полной грудью, тихо пролепетала я вслед закрывающейся двери.