21/05/70

Вычурный, до избитости гармоничный интерьер замка перестал бросаться в глаза; в глотке комом встало прошлое недовольство от неудобства нахождения в Хогвартсе и внутри что-то заныло. Полной грудью вздохнув холодный воздух, я посмотрела наверх – вся красота ночного неба была прямо на ладони. Оно казалось бесконечным и бездонным: настоящим идеалом красоты, в который всегда хочется влюбиться. – Мисс Эванс, пройдемте в замок, Дамблдор ожидает всех в кабинете, – холодный – под стать сегодняшнему ветру – голос заставил меня оглянуться назад. – Спасибо, – рвано, от неожиданности, поблагодарила я. – Вы знаете, для чего? – Догадываюсь, – кивнул зельевар. – Мисс Эванс, поторопитесь. Созерцание Чёрного озера можно отложить. Обняв себя руками в попытках согреться, я в очередной раз, как это обычно бывало при Снейпе, опустила глаза в пол. Я не знала, что именно этому способствовало, но осмеливалась догадываться, однако не хотелось подтверждать свои предположения. Мне до одури не хотелось официально признавать то, что я не только до дрожи в коленях – студенткой – боялась его, но и могла смотреть с восхищением. Совершенно ненужным и несвойственным; мне было нечем восхищаться, не за что было его обожать и уж точно не было того, что заставило бы думать о нём. Я боялась не только Северуса Снейпа, но и саму себя. – Профессор, позвольте задержать Вас на несколько минут, – подняв взгляд, я проговорила слишком быстро и, должно быть, невнятно. Я смотрела на него аккурат семь с половиной секунд, глазами впиваясь в его образ – в чёрный высокий силуэт, сердитое и уставшее лицо, в идеальную осанку. Зельевар напоминал мне скульптуру, оставшуюся в тени, и молчал, ожидая очередную бестолковую речь. Он уже успел изучить мою любовь говорить долго и много, не забывая без устали спорить в ответ, опровергая любое моё слово, пусть и верное. Он, право, привык и оттого не развернулся по направлению к замку, а остался стоять здесь, посреди леденящего, завывающего ветра. – Я хочу извиниться перед Вами за тот инцидент. Вы так и не сказали, что я сделала не так, заслужив такое отношение. За это я тоже извиняюсь, если действительно чем-то успела обидеть Вас, – на выдохе произнесла я, ступив вперёд к Снейпу. – Хватит пороть чепуху, Эванс, – отмахнулся мужчина, развернувшись на дорожке в сторону Хогвартса. – Да постойте же! – громче возмутилась я, по-ребячески схватив его за локоть. – Ну, я прошу Вас. Это очень важно для меня. Давайте, в конце концов, раз и навсегда разъясним все недовольства. Я больше не могу так работать. Зельевар тяжело вздохнул, наполняя грудь свежим воздухом. Он стиснул зубы и, поддавшись, повернулся ко мне лицом. Было отчётливо видно, что тот едва сдерживался от очередной грубости или колкости, попросту укорительно посмотрев на меня, взглядом задержавшись на лице. Я понятия не имела, что именно бушует внутри него и бушует ли вообще хоть что-то: с каждым разом становилось всё труднее смотреть сквозь этого мужчину, раз за разом угадывая весь шлейф чувств и эмоций. Северус одёрнул руку, не отводя взгляд, и медленно, самой настоящей ядовитой змеёй, прошипел: – Вас никто не заставляет обращать внимание на меня во время Вашей же работы. – Не заставляет, – подтвердила я, заведя руку за спину, будто бы он не просто одёрнул, а немым пламенем обжёг мои пальцы. – Но я не могу не обращать на это внимания, когда Вы попадаетесь везде, где только можете: на ночном дежурстве, в обед и ужин, во время прогулки в воскресенье и даже сейчас, когда находитесь за пределами замка. – Мне что, ради Вашего блага теперь отказываться от обеда и ужина, Эванс? – в том же тоне проговорил он, продолжая взглядом впиваться в мои глаза – в очередной раз заставляя разглядывать холодную землю и запачканные глиной ботинки. Разочарованно выдохнув, я осмелилась в последний раз взглянуть на темноволосого мужчину и, не отвечая на столь глупый, как мне показалось, вопрос, медленно двинулась вперёд, по влажной от недавнего ливня тропе, по бокам украшенной неухоженной зелёной травой. Я знала, что не могу [и, верно, не хочу] отвечать на его вопросы, в которых без доли сомнения и радужных надежд прячется весомая доля сарказма. Профессор Снейп никогда не позволял себе говорить тепло и добро – он не был воплощением доброты и настоящего, что ни на есть, жизнелюбия; профессору было далеко до улыбок Флитвика и куда дальше до немого стеснения Стебль. В конце концов, Снейп был бы не Снейпом, если б внезапно превратился в того, кого хотелось бы видеть каждый день. – Если мы обсудим это, Вы прекратите лезть в мою жизнь с идиотскими вопросами? – позади раздался довольно-таки громкий – на удивление – бархатный голос. Молча обернувшись, я утвердительно кивнула – меня и впрямь до одури заботило его дурацкое поведение, которое я могла сравнить лишь с поведением никудышного студента, которому запороли оценку по предмету, не допустив к экзаменам. – В таком случае, встретимся здесь же после собрания. Надеюсь, Вас не пугает темнота, Эванс, – холодно отчеканил он, резво двинувшись вперёд и в мгновение обогнав меня. – Шевелитесь, Рита. Дамблдор не терпит опозданий.