Лазарет, зельевар и Сириус Блэк
5 января 2019 г., 12:17
Одно за другим меня душат чувства тревоги и беспокойства, когда Гарри впопыхах рассказывает мне о случившемся. Гермиона опускает глаза в пол, дёргает за руку своего друга и вместе они удаляются в башню Гриффондора. Римуса всё ещё нет — я беспокоюсь после слов ребят, но уходить из лазарета, точнее от входа в него, не буду — мне страшно представить, в какой ярости находится профессор. Хотя, вообще-то, мне страшно абсолютно от всего, что я только что услышала от ребят и куда страшнее от того, что Альбус был в курсе.
В одно лишь мгновение мне на секунду показалось, что я маленький ребёнок — та самая девочка-первокурсница, которая до дрожи в коленях боится потеряться в беспросветных холодных коридорах, забрести не в свою башню, не в свою комнату, оказаться пойманной посреди ночи смотрителем и получить по самое не хочу от старосты. Я не знаю, почему я продолжаю бояться. Тревожное чувство теплится где-то в груди, бьётся навязчиво, нескончаемо, предательски подступает к горлу, когда массивная дверь открывается перед моими глазами настежь, и я взглядом встречаюсь с высоким темноволосым мужчиной. Меня не должно быть здесь: он ненавидит меня, а я ненавижу его.
— Профессор, пожалуйста, расскажите мне, — слишком тихо — себе под нос — говорю я, вздёрнув голову вверх, внимательно, в упор, разглядывая побледневшее мужское лицо.
Слишком странно, несуразно; он смотрит на меня сверху вниз, полной грудью вдыхает свежий воздух и я, словно по инерции, делаю то же самое. Альбус молча уходит из тёмного коридора, погрузившись в свои раздумья и Северус буквально сдаётся:
— Вы такая же странная, как…
— Прекратите говорить об этом, — сдаюсь и я, предпочитая не переходить в очередной раз на эти бессмысленные, абсолютно пустые разговоры. — Вы не ужинали сегодня, весь вечер провели в лазарете. Позвольте мы вместе поужинаем и Вы расскажете мне всё, что произошло, иначе я сойду с ума.
Я неуверенно хватаюсь за его руку в едва ли благородном порыве помочь дойти, но он практически брезгливо скидывает её и делает несколько резких шагов вперёд.
Внутри всё перемешивается в очередной, сотый раз, когда мужчина не оглядывается назад, победно шествуя предо мной, хромая с новой силой с каждым следующим шагом. Я нагоняю его через несколько сотен метров, наблюдая за тем, как свет сгущается. В подземельях темно и холодно не в шутку: огонь едва освещает картины в тяжёлых рамах, деревянную дверь какого-то кабинета и, чуть позже, дверь, ведущую непосредственно в покои профессора. Вокруг — смертоносная тишина, в которой слышно лишь эхо шагов и перешёптывание неведомых мне мистеров с картин.
В его покоях оказывается гораздо светлее и теплее: в большом камине потрескивают угольки и языки пламени охватывают почерневшие в некоторых местах камни. На тёмном дубовом столе трепещется жёлтая свеча, разбросаны пергаменты и лишь поодаль, возле немаленького ковра, красуется большой мягкий диван и одно единственное кресло. Я поспешно, но нерешительно прохожу за ним и дверь позади захлопывается так громко, что я успеваю вздрогнуть. Здесь действительно не холоднее, чем в моих комнатах, но дрожь всё равно пробегает по всему телу, заставляет ёжится, словно в этих стенах значительно холоднее.
Северус скидывает с плеч длинную мантию, оставаясь в одном лишь сюртуке, и присаживается за стол, наклоняясь ниже — я понимаю, что он, верно, не то переделывает работу Поппи, не то вовсе решает наплевать на эти тугие перевязки.
Я не без интереса осматриваю комнату, ухватываясь взглядом за самые сомнительные детали вроде статуэтки какого-то фолианта, прячущейся в тени, и подхожу к небольшому, но плотно уставленному книгами шкафу. История магии в нескольких экземплярах разных авторов, тонкие, пожелтевшие методички, какие-то и вовсе неизвестные мне книги всё тех же неизвестных авторов и слишком много фолиантов о зельях, которые в одно лишь мгновение напоминают мне о Стрелицкой. Те давние вырезки из несчастного «Пророка», в которых сообщалось о нападении на моего некогда друга, слишком отчётливо осели в моей голове — я до последнего не понимала, кому и для чего нужно было нападать на едва известного зельевара, да ещё и непосредственно известного за пределами магической Англии.
— Ничего не трогайте руками, Эванс, — грубый мужской голос одёргивает меня и я выпускаю из рук краешек одной из, вероятно, старых книг.
Меня коробит от его извечных претензий, к которым я порядком привыкла. Римус не раз упоминал мне о дружбе Снейпа с Лили, пусть и говорил кратко, скомкано. Я не знала всего точно, не знала всего так, как это было на самом деле — лишь поверхностно. Ровно столько, сколько мне позволял узнать Люпин, зачастую упускающий излишне много деталей. Первое время я пыталась залезть поглубже, выведать больше, но Римус был настойчив: отнекивался, всякий раз повторяя о том, что когда-нибудь я узнаю обо всём, но из более достоверных источников. Не раз мужчина в шутку упоминал моё детское любопытство и, изредка, капризы.
Я улыбнулась собственным мыслям, ловя себя на том, что до одури сильно беспокоюсь за Римуса. Однажды Люпин осмелился рассказать о том, что Северус помогает ему и, если бы не этот угрюмый зельевар, то могло бы случиться кое-что нехорошее. Судя по беглому рассказу Гарри именно это и случилось, заставляя волноваться за мужчину всё больше и больше.
— Мила, — позвала я эльфийку и та появилась буквально сразу, удивлённо озираясь по сторонам. — Принеси, пожалуйста, нам с профессором тыквенный пирог, ростбиф и горячий шоколад.
Она нерешительно кивнула и исчезла в ту же секунду. Я тяжело вздохнула и опустилась на мягкий диван, подобно студентке складывая руки перед собой, на колени. Северус, поднявшись из-за письменного стола, подошёл к креслу и по-хозяйски устроился в нём, вытянув вперёд ногу. Мила вернулась, опустив на журнальный столик два подноса с едой и, боязливо глянув на угрюмого профессора, будто бы испарилась из покоев.
К горлу подступил ком. Я понятия не имела, с чего начать — до последнего не знала, о чём спросить. Укутавшись в собственную мантию, я выпрямилась и внимательно взглянула на Северуса, что устало прикрыл глаза.
— Римус, — едва слышно начала я, — однажды сказал мне, что Сириус — крёстный Гарри. И больше ничего. Дамблдор наотрез отказался говорить даже сегодня, а Гарри слишком устал. У меня в голове буквально всё перемешалось, я ничего, совершенно ничего не поняла. Ощущение, что беспокоюсь по поводу и без повода. Что там случилось? Что с Блэком, что с Люпином?
— Ощущения у Вас, Эванс, как нельзя правдивые, — усмехнулся мужчина. — Ничего критичного. Ваш друг забыл выпить противоядие, оказался в разгар полнолуния не там, где нужно, о Блэке можете так же не беспокоится, как и о Поттере.
— Знаете, когда я говорила о вопросах и ответах, то подразумевала что-то более… объясняющее.
— В таком случае, вынужден Вас огорчить.
— Приятного аппетита, профессор.
— Приятного аппетита, мисс.
