Весной заклубится зелень на ветках, дотла сожженных

Под сапогами хрустел снег, тени лиственниц ложились косо, голубоватыми разводами на слепяще-белой глади. Впереди синицы дрались за одинокую шишку, Рокэ засмотрелся на них — все равно спешить было некуда. В честь Зимнего Излома эр Вольфганг отпустил его на весь день, те, кого Рокэ с натяжкой мог бы назвать приятелями, затерялись среди протопленных кабачков и сумрачных борделей Барт-Уизера, а сам он до города так и не добрался, предпочтя смраду и пьяным крикам холодную красоту северного подлеска. Вдали послышался смех. Похоже, кто-то тоже решил насладиться пешей прогулкой. Рокэ ускорил шаг, желая узнать, кто же из его сослуживцев такой оригинал. — Попал! — А вот тебе! — Ай!.. Судя по акценту, дурачилась компания из Эпинэ. Над головой пронесся плотно укатанный шарик, врезался в сосновую ветку, сыпанув снега Рокэ за воротник. Он поежился, пригнулся, набрал полные пригоршни, чтобы достойно ответить неизвестному стрелку, но, выглянув из-за разлапистого дерева, замер с занесенной для броска рукой. На полянке были двое — раскрасневшиеся, извалянные в снегу, похожие, как кузены. Да, пожалуй, кузенами они и приходились друг другу — заядлый дуэлянт Ариго и весельчак Эпинэ. Всклокоченные, черноволосые, с полосками пробивающихся усиков над верхней губой, Эпинэ держался за подбитый глаз, а Ариго, приблизившись к нему вплотную, с тревогой вглядывался в лицо. Рокэ резанула именно эта тревога — ну не смотрят так даже самые близкие друзья, даже самые любящие братья, не смотрят, хоть умри ты, потому что каждый знает, как оскорбляет здорового мужчину преувеличенное беспокойство о пустяковых ранах. — Болит? — Ариго потянулся, и Эпинэ безропотно позволил погладить место удара. — Хочу почувствовать тебя, а не это... — он пренебрежительно кивнул на перчатку. — Ты?.. — с сомнением начал Ариго. — Да, осточертело беречься, — оборвал его Эпинэ. — Хочу. Не спорь. Его голос прозвучал так уверенно, что Ариго подчинился без возражений. Побелевшие от мороза пальцы легко коснулись наливающегося синяка, и Рокэ судорожно сглотнул. Следовало развернуться, незаметно уйти, но он не мог отвести взора от этой сцены, исполненной отнюдь не братской нежности. — Я не чувствую, — Эпинэ подался вперед, прижимаясь к кузеновой ладони. Ариго отдернулся, медленно перевел странный, растерянный взгляд со своей руки на щеку кузена и обратно. — Почему не чувствуешь? — переспросил он. — Потому что мы с тобой — два идиота, — Эпинэ непонятно чему расхохотался, сгреб Ариго в объятья, и пока тот растерянно моргал, поцеловал в губы. Ариго рванулся, издал возмущенный возглас, но Эпинэ поймал его, рассмеялся и опять поцеловал горячо и жадно. Рокэ затрясло. Он хотел взвыть, но чтобы сдержать крик, прикусывал пальцы; хотел кататься по снегу, беспорядочно колотя руками и ногами, но чтобы остановить истерику, задерживал дыхание; хотел разбить кулаки об ближайший ствол, но чтобы не выдать себя, сгибался и зажимал ладони между коленей. Подсмотренное слишком живо напомнило о том, чего он был лишен. Он не чувствовал возбуждения, только боль — никогда раньше голод по человеческим прикосновениям не впивался в нутро зазубренными когтями, не раздирал, точно падальщик — подгнившую тушу. Никогда ни к кому Рокэ не тянуло так сильно, как сейчас к этим двоим, счастливым, влюбленным, пылким. Выйти к ним, искупаться в их чувстве, напиться, захлебнуться и исцелиться... Рокэ бродил среди деревьев до ранних сумерек, не боясь заплутать, а может быть, — вовсе того желая. Вернулся обессиленный, с отнявшимися от холода ногами, с волдырями мозолей и, как выяснилось чуть позднее, с разгоравшейся в груди лихорадкой. — Позвать лекаря, ваша милость? — денщик подбросил в камин еще полено. — Нет, я запрещаю, — голос сипел, растягивал слова, Рокэ договаривал до конца на чистой инерции, надеясь, что верно обращается с талигойскими глаголами. — Можешь сходить за тинктурами, но сюда никого приводить не смей, я запрещаю... — он приложил ко лбу смоченную в холодной воде тряпицу и осел на подушки. Сохранить тайну. Во что бы то ни стало. Его никто не тронет — даже рука, желающая промокнуть болезненный пот, втереть жирную мазь, придержать голову, пока он пьет травяную настойку. Оберегать свою инаковость стало для Рокэ до того естественным, что он ни на миг не усомнился в правильности этой стратегии. Затуманенный жаром рассудок цеплялся за привычные ориентиры, за тысячу раз повторенное и оттого въевшееся в саму суть. Темнота сменялась режущим глаза светом, небытие — жаждой, тяжестью во всем теле и неповоротливостью в мыслях. А иногда — вязким, как болотная жижа, бредом. Башня была объята пламенем, а Рокэ стоял на ее вершине, в центре площадки из раскаленного камня. У низенького парапета Ариго, почему-то облаченный в черно-синее, беззаботно обнимался со своим кузеном. Рокэ окликнул их, чтобы предупредить о пожаре, но на него соизволили обратить внимание далеко не сразу. Когда эти двое наконец отлепились друг от друга, Эпинэ свистнул, и из оранжевого марева вынырнула белоклювая лошадь с огромными ласточкиными крыльями. — Погодите! — Рокэ смотрел на то, как всадники устраиваются в парном седле, но сам не мог сдвинуться с места. — Один ты никогда не спустишься отсюда! — молния на медальоне Эпинэ зловеще сверкнула, и Рокэ вспыхнул весь — от деревянных подметок до макушки — мгновенно, как моток промасленной пакли.

***

Одноногий музыкант тронул струны, кашлянул, прочищая горло, и громко запел: — Ну что ж! Сейчас я спрошу За тебя, за тебя, за него, За тебя, что один остался, И того, кто умер тогда, Кто умер тогда. Матросы за соседним столом подняли рюмки орухо, звонко чокнулись и осушили до дна. Рокэ с тоской обвел взглядом зал портового притона: густая тьма между балок, дым от выкуренных самокруток и разлегшийся возле стойки волкодав. Кажется, тот самый волкодав, что скалился на посетителей с облезлой вывески. Человека, ради которого Рокэ нынче привел своих прихлебателей под крышу старого Хосе, видно не было. — Кто умер, не зная за что, — продолжал музыкант, — Его грудь пронизали пулями, Он сражался за справедливость И крышу над головой. — Скукотища, — развязно заметил Хикес. — Да уж, — Рибада деланно зевнул. — Так проваливайте, — раздраженно бросил Рокэ, и оба притихли. Они сплотились вокруг него сами — пятеро разгильдяев, явившихся в Алвасете в поисках веселой жизни. Папаша Хикеса имел обширные виноградники в Гостилье, семья Кабреро владела целой торговой флотилией, с помощью которой перевозила шелк и пряности из Багряных земель, дядя Норьеги поставлял серебро для гильдии алвасетских ювелиров. Все они были младшими сыновьями, коих не мучили связанными с наследством премудростями, а баловали, осыпая дурным золотом и позволяя творить, что в голову взбредет. Рокэ познакомился с ними на приеме у городского наместника, где вел себя крайне заносчиво, если не сказать, до скандальности нагло. Теперь-то он не прятал свою непохожесть, а наоборот — выставлял напоказ, но люди отчего-то находили его манеры притягательно смелыми, а стиль одежды — модным и даже подводили под него псевдофилософические теории о том, как вульгарно все плотское и материальное. Наверняка, не будь Рокэ сыном соберано, на следующий день после того злосчастного приема состоялась бы дюжина дуэлей с его участием. Однако вместо этого на празднике урожая он заметил группу молодчиков, старательно подражавших ему внешне. Закатные твари, кому другому это могло бы показаться лестным, но при виде застегнутых на все пуговицы болванов Рокэ едва сдержал горький смех. — Эй, ты! — в темном углу бахнули кружкой по столешнице, — чего разнылся? Давай «найереллу»! Его поддержали нестройным хором голосов. Впрочем, нашлись и те, кто хотел слушать прежнюю песню. Музыкант сильнее ударил по струнам, чтобы заглушить недовольный гул. — «Найереллу» давай, говорю! — ощутив поддержку собутыльников, крикун разгорячился еще пуще. — Мы Илларио поминаем! — Да срать нам на твоего Илларио! — Рибада обернулся, высматривая того, к кому обращался. — Подох, и слава Создателю! — Ах ты сопляк! Загрохотали перевернутые лавки, засверкали ножи и кинжалы, в крови заплескалось предвкушение драки. Грязной, бесчестной, где каждый сам за себя. Такой, в которой Рокэ только и чувствовал себя на своем месте. Мелодия оборвалась, музыкант предусмотрительно скрылся за стойкой. К Рибаде кинулись дюжие моряки, он вскочил на лавку, перепрыгнул на стол и метким пинком отправил недопитую бутылку в физиономию здоровяку с красной косынкой. Дальше Рокэ уже не следил за ним — над самым ухом свистнул боевой цеп, и пришлось позаботиться о собственной шкуре. Он вырвал у сизоносого верзилы дубинку, отбил летящий под ключицу нож, поддав кому-то локтем в гортань. То, что тлело внутри: неутоленная страсть, любовь к жизни, жадный, переплавившийся в темное огонь — выплеснулось в восторге боя. Лишь когда завопили «пожар!», Рокэ очнулся от транса, где можно было не сдерживаться, не соблюдать проклятую дистанцию, не строить из себя недотрогу, а уворачиваться, бить в ответ, упиваясь счастьем полной свободы. Норьега слишком широко замахнулся, сбил висящий на крючке фонарь. Горячее масло расплескалось на всех, кто стоял поблизости, разлилось по старой соломе на земляном полу. Вспыхнула одежда, помещение заполнил дым, люди кинулись к выходу... — Ко мне приходил Виенте, — утром отец вызвал Рокэ в свой кабинет. — Кое-чего порассказал о тебе. — И что же? — губы искривила привычная надменность. Взор отца похолодел. По спине пробежали мурашки: Рокэ еще помнил, как тот, не прилагая никаких усилий, смял своей волей однажды надерзившего Карлоса. С младшим, из года в год разочаровывавшим сынком он тем более не станет церемониться. — Ты связался с подонками, — отец подошел, удерживая Рокэ взглядом, будто рыбу на крючке, — вот-вот достанет нож и полоснет по брюху. — Их родичи верно служат фамилии Алва, почему я не могу с ними водиться? — Рокэ спорил из любопытства, какое порой толкает гладить черных львов и цветки понсоньи. — Они — головорезы, насильники и поджигатели, — припечатал отец. — Я не хочу, чтобы мой наследник путался с отбросами общества. Простой люд ненавидит их, хочешь, чтобы возненавидел и тебя? «Мне плевать, плевать, плевать», — мысль была такой громкой, что Рокэ совершенно не удивился, когда отец без замаха отвесил ему пощечину. Глаза заволокло невольными слезами, он быстро заморгал. Смуглое лицо по-прежнему источало угрозу, обожженная ладонь занеслась для второго удара. В мозгу промелькнуло: «А ведь, наверное, старик считает справедливым, что, наказывая меня, страдает и сам...» — Если я еще раз услышу, что ты проводишь время в неподходящей компании, выпорю, — равнодушно сообщил отец. Рокэ кивнул. «Скоро вы услышите обо мне, непременно услышите. Дайте только сговориться с младшим Альмейдой, капитаном „Каммористы“!»