10
4 мая 2017 г., 01:27
Он не взял с собой вещей — только старое платье, в котором приносил присягу, оружие и немного денег. Рокэ прошелся по враз опустевшим комнатам: кровать аккуратно застелена, в изголовье — горка подушек, кисти балдахина мягко покачиваются на сквозняке. В ящике секретера сложены бумаги — черканные-перечерканные сонеты о пепельных локонах и грустных глазах (понятно чьих), рядом черновики писем. Из болезненного любопытства Рокэ развернул один, смятый, прочел строки, где Ричард со всем пылом юности возражал матушке, опровергая придуманные той нелепицы об его эре. Рокэ сам не понял, как скомкал листок в кулаке, швырнул на пол и припечатал каблуком.
Естественно, Рокэ знал, куда подевался Ричард. Стоило ему, закутавшись в плащ с поднятым воротником, покинуть особняк, как следом двумя тенями увязались Маркус и Серхио. Рокэ услышал, что «дор Рикардо снял каморку на улице Колеса у вдовой ткачихи», сразу же как проснулся. Первый порыв — немедленно вернуть упрямца, хоть бы и волоком, а потом надеть ошейник, посадить на цепь возле кровати — перегорел, угас сам собой, хотя отголоски остервенелого воя нет-нет и встревали в ход мысли. Если бы только принуждение могло помочь! Неизвестно что выкинет Ричард, будучи силком водворен обратно. Лучше не рисковать. После завтрака принесли записку от самого виновника переполоха. На сером листке было аккуратно выведено: «Прошу вас не считать мой поступок дезертирством. Если я понадоблюсь вам для исполнения служебных обязанностей, пошлите кого-нибудь к церкви Св. Евстафия. Пусть спросят жильца Маделайн Эрроу».
«Не считать поступок дезертирством... Как мило. Будто я сам не знаю, что он означает».
Рокэ разбирал скопившиеся прошения, докладные и отчеты, а сам время от времени отстраненно прислушивался к неясному холодку за грудиной. Его отвергли. Это было... обескураживающе. И все ощущалось по-новому: рубашка была чуждой на теле, точно Рокэ с младенчества жил дикарем на забытом Создателем островке посреди Померанцевого моря; длинные волосы щекотали между лопаток, и приходилось часто-часто ежиться; да, в общем-то, весь он, от пяток до макушки, казался себе неправильным, неродным, незнакомым. И что-то беспрестанно ныло, ныло, ныло внутри. Одна мысль тянула за собой другую, крючки воспоминаний вытаскивали из глубин темное, жуткое, иррациональное, и вот Рокэ уже корчился в высоком кресле, тряс головой, сцеплял руки в замок. Что, если больше никто и никогда не взглянет на него с желанием, не коснется, не ответит на немой призыв? Пожалуй, нет смысла и дальше бездумно таращиться на ряды цифр — он все равно не способен сосредоточиться ни на чем, кроме своей одержимости, своих страхов, своей жажды.
Крошечную церковь окружали двухэтажные домики с резными ставнями и жестяными ангелочками вместо флюгеров. Чумазая девочка громко ревела, размазывая грязь по щекам; разлегшаяся под кустом собака шумно чесалась и щелкала зубами на мух. Выбравшись из наемного экипажа, Рокэ огляделся в поисках человека, у которого можно было бы спросить адрес госпожи Эрроу, но тут из щели между домами высунулся Маркус, отвесил быстрый поклон и поманил за собой.
— Дор Рикардо в церкви, соберано, — они поднялись на затянутый паутиной чердак, где, прислонив зрительную трубу к раме слухового оконца, нес вахту Серхио. — С утра там пропадает.
— Что за церковь? — Рокэ занял место соглядатая, приник к окуляру. Видимость была прекрасная: он сосчитал голубей на коньке крыши через квартал, случайно выхватил взглядом, как за мутным стеклом дородная девица подводила брови сажей, и остановил свое внимание на заднем дворике той самой церкви.
— Мне шепнули, что там ключником служит настоящий эсператист, — произнес Маркус.
Стало быть, кается. И откуда только узнал, где искать исповедника своей веры? Хотя среди Людей Чести такие сведения, наверное, передаются в открытую. Рокэ продолжал наблюдать, когда там, внизу, дверь черного хода распахнулась, и из темноты часовни вышел Ричард, а за ним — невысокий старик в сером балахоне. Никогда прежде Рокэ не видел это лицо таким спокойным, отрешенным, будто неживым вовсе. Шевельнулись дурные предчувствия, он оцепенел, уже зная, почти наверняка зная, что сейчас произойдет.
Старик что-то сказал. Ричард кивнул (так же нервно, как и тогда, во время фейерверка в дворцовом парке), сбросил колет и рубашку, принял из морщинистой руки плетеный хлыст. «Не делай этого! Не делай! Не делай!» — билось в мозгу, но Ричард, конечно же, не мог слышать его мыслей. Он крепко зажмурился, сжал челюсти и, замахнувшись, хлестнул себя по спине. Рокэ тряхнуло так, словно этот удар предназначался ему, зрительная труба звякнула, стукнувшись о деревянную раму. Ричард застыл с искаженным от боли лицом, а потом хлестнул себя снова. И снова. И снова. Рокэ не видел его спины, но ему было достаточно побелевших, закушенных губ, катящихся градом слез и выступивших на лбу жилок. Старик смотрел на Ричарда ласково, улыбался, как может улыбаться лишь любящий отец при виде достойного чада, и Рокэ захотелось выпустить ему кишки.
— Сожгите ее, — услышал он свой сдавленный голос. — Сравняйте с землей. Чтобы завтра от этой хибары, — рука указала на церковную маковку, — камня на камне не осталось.
— Да, соберано, — хором ответили Маркус и Серхио. Служба у Рокэ уже давно отучила их удивляться.
К горлу подступил горько-кислый ком, Рокэ сглотнул, еще и еще раз, но осклизлая мерзость от его попыток поднималась лишь выше. Вспомнились глаза насмерть перепуганной шлюхи, которая еле вытерпела странноватого клиента. Ричард тоже терпел, а когда силы иссякли — сбежал куда подальше. Рокэ зашелся долгим булькающим кашлем. Как это могло произойти? Как он мог так долго ничего не видеть?! Почему именно в тот миг, когда он позволил себе надеяться? Ричард никогда не делал первого шага, не выказывал предпочтений, лишь покорно шел за ним, принимая все, что бы Рокэ ни дал. Это можно было бы оправдать сотней разных причин, ведь проще всего — наслаждаться сиюминутным, не лезть в скрытые бездны, но Рокэ не имел права обманываться.
— Вечером отправьте к нему лекаря, — проговорил Рокэ, откладывая трубу.
