13
8 мая 2017 г., 00:42
Рокэ лежал на разобранной постели, ворочался, смотрел в темноту, на шевелящиеся тени в углах. Дождь за окном не утихал, по временам сыпал градинами, в щелях свистели сквозняки, раздувая волнами тяжелые гардины. Что сейчас делает Ричард? Наверное, спит — после мучительной поездки и сытного ужина его точно должно было сморить. Теперь он рядом, в безопасности, и можно попытаться все исправить. Но почему он вернулся? Вот главный вопрос! Понадеялся, что Рокэ верно понял намек, и ничего, переходящего грань допустимого между эром и оруженосцем, у них больше не будет? Или все-таки не выдержал добровольно принятой аскезы? Осознал, что заблуждался? Ах, если бы... Как бы там ни было, давить на него нельзя, нельзя повторять свои же ошибки, нельзя показывать, что намертво увяз в нем, как мошка в капле древесной смолы.
Пить совсем не хотелось. Поняв, что вряд ли заснет, Рокэ накинул на плечи халат, взял подсвечник и перешел в кабинет — к покинутым бумагам, стопка которых за дни его раздрая заметно подросла. Пора бы вспомнить и о службе. Если они поедут в Варасту с Ричардом, войну против Кагеты неплохо было бы выиграть поэффектнее. Пустить себе пулю в лоб, если уж жизнь станет абсолютно невыносимой, он всегда успеет.
Утренний туман приглушал скрип колодезного журавля, сквозь молочные клубы просвечивало низкое солнце. На коже оседала роса, а кровь приятно согревал стакан лимонной настойки, найденной в закромах шкафа с лекарствами (ближе к рассвету жутко разболелась голова). В этот час Рокэ меньше всего ожидал обнаружить Ричарда на ногах, но тот встретил его у входа в конюшню бледный, с глубокими тенями у глаз. От удивления Рокэ сбился с шага, за что был награжден осуждающим взглядом.
— Истосковались по физическому труду? — спросил он вместо того, чтобы пожелать доброго утра. — Только скажите. Пако живо приставит вас выгребать навоз, чтобы через испытание плоти укрепить дух.
Внутри плеснуло раздражением — надо же было выдать себя так бездарно! — но потом к нему примешалась злость: да с чего он вообще так трясется над этим мальчишкой? Тот даже не счел нужным объяснить, почему сбежал. С чего Рокэ должен думать о его чувствах, щадить, сдерживаться в выражениях? Пусть получает, чего сам добивался.
— Я узнал, что сегодня у вас дуэль, — сообщил Ричард мыскам своих сапог. Едва прикрытые волосами уши наливались красным.
— И что? — Рокэ усмехнулся уголком рта. — Думаете, без вас я не справлюсь?
— Мой долг — сопровождать вас, — лоб Ричарда прорезала упрямая морщинка. Видимо, ночь он тоже провел в раздумьях и успел что-то для себя решить.
— Вы нездоровы, отправляйтесь к себе, — Рокэ попытался пройти мимо, но остановился почти против воли. Ричард вздохнул, широко раздувая ноздри, и спокойно возразил:
— Монсеньор, я хотел бы поехать с вами.
— Дело ваше, — Рокэ надоело препираться. — Но если от верховой прогулки у вас откроются раны, винить будете только себя.
Они явились на дуэль, немного припозднившись. Пришлось ждать, пока для выезда подготовят почищенную от вчерашней грязи карету — несмотря на дурное настроение, Рокэ не мог позволить Ричарду сесть в седло.
Возле огромной, зеленовато-желтой лужи Ги Ариго что-то тихо выговаривал зевавшему в платок Иораму. Под старым кленом, рядом с мрачным лекарем, переминался оруженосец в алом колете. Кажется, Эдвард Феншо? Понимая, что на его месте мог сейчас стоять Ричард, Рокэ мысленно поблагодарил кардинала. Кто бы сказал, что несколько слов, произнесенных Дораком на Высоком Совете, в корне изменят его собственную участь? Хоть бы кровавая сцена во дворце никак не отразилась на больном сердце старика.
— Вы опоздали, Алва. Неужели было так сложно оторваться от бутылки? — Ги Ариго хорохорился, но Рокэ видел, что его глаза испуганно забегали. Жермон уже салютовал бы противнику шпагой без лишних церемоний и третьесортных острот, но Ги, не иначе, хотел сыграть на чужом гневе, чтобы выйти сухим из воды. Даже странно, как в одной семье могли появиться на свет два таких разных человека.
— Если мне не изменяет память, в дуэльном кодексе записано, что задержка до получаса простительна для любой из сторон и не может трактоваться, как отказ от поединка, — Рокэ бросил снятый колет поверх каменной тумбы и тронул эфес колишемарда.
— В том, чтобы одолеть пьяницу, — мало чести, — Ги Ариго нарочито скривился. — Я не хочу, чтобы впредь мое имя связывали с убийством беззащитного. Алва, я требую, чтобы вас осмотрел мэтр Паолини и вынес свой вердикт.
Не получилось вывести из себя и ославить буйно помешанным, так теперь он настаивает на беспробудном пьянстве? Разумеется, мэтр охотно подтвердит, что противник графа Ариго с утра заложил за воротник и уже на ногах не стоит. Знаем мы эти фокусы. Нет уж, приятель, удрать под благовидным предлогом, да еще и обзаведясь славой честнейшего и благороднейшего дуэлянта, вам не позволят.
— Бой герцога Алвы — мой бой, — заговорил Ричард срывающимся голосом. — Если монсеньор по какой-то причине не сможет драться с вами, граф, я займу его место!
— А я все думал, зачем вы взяли с собой оруженосца, после того как прилюдно отказались от секунданта, — Ги Ариго деланно рассмеялся. — Прятаться за спину неопытного юнца — до чего же вы докатились.
— Не беспокойтесь, Ричард, — Рокэ решил, что Ариго уже получил достаточно внимания на сегодня, — для того, чтобы раздавить одного не в меру разговорчивого слизняка, мне совершенно необязательно быть трезвым, здоровым и даже свободным в движениях.
Под каблуком хрустнула песчинка, с крыши нохского архива, хрипло каркнув, вспорхнула ворона, облезлое перо из ее хвоста закружилось в утреннем воздухе и опустилось на треснувшую плиту. Рокэ приближался к Ариго, широко улыбаясь, а тот до побелевших костяшек сжимал край манжеты, вряд ли понимая, что его страх виден как на ладони. Когда между ними оставалось не больше пяти шагов, Рокэ извлек клинок из ножен, пустил солнечного зайчика в почти серое лицо. Ариго мотнул головой, глянул в сторону — наверняка, чтобы избавиться от золотых бликов перед глазами, — и Рокэ зачем-то проследил за его взглядом. Похоже, это был заранее оговоренный знак, потому что сонный с виду Иорам потянул из-за пояса пистолет.
— Трус! Ничтожество! — закричал Ричард, и Рокэ стало весело. Раз уж братья Ариго пришли не на дуэль, а на убийство, с ними можно не расшаркиваться. Совсем. Не дожидаясь, пока Ги обнажит свою шпагу, Рокэ вонзил острие колишемарда тому между ребер и кинулся к Иораму, но его опередили.
Предупреждающий окрик, похоже, перепугал Иорама до полной растерянности. Пока тот переводил панический взгляд с Рокэ на Ричарда, не в силах решить, в кого стрелять, Ричард хлестким ударом выбил пистолет из вялой руки, оружие грохнулось на каменные плиты, и механизм сработал, послав пулю в облюбованный голубями угол. Эхо выстрела на миг оглушило, однако Рокэ сквозь звон в ушах услышал отчаянное «эр Ги!», когда к Ариго бросилась алая тень.
— Ты цел? — Рокэ поймал Ричарда за плечи, притянул к себе, вглядываясь в бледное лицо: треугольник веснушек на правой щеке, на подбородке царапинка от торопливого бритья. Так близко...
— Цел, это спина, — пробормотал Ричард поморщившись.
***
— Почему такая кислая мина? Вы скорбите по покойному? Жалеете своего однокорытника? — Все так странно, — ответил Ричард не сразу. — Перед выпуском из Лаик мне обещали, что меня примет на службу граф Ариго или граф Килеан. Я страшно завидовал Эстебану и Эдварду, когда понял, что меня не выберут, а теперь — прошло несчастных четыре месяца, и Эстебан мертв, а Эдвард вернется домой в Эпинэ... — он смолк, очевидно не зная, как подытожить свою тираду, и наконец повторил: — Все так странно. Они опять возвращались домой в карете, но теперь уже Ричард не вздрагивал на каждой кочке: специально для него сиденья покрыли самыми мягкими, тщательно взбитыми подушками из лебединого пуха. Сегодня они расположились плечом к плечу, а не напротив, как минувшим вечером, и, откинувшись назад, в теплые пуховые объятья, Рокэ ощущал себя почти счастливым. Ричард молчал. После бессонной ночи от уютного покачивания глаза слипались, постепенно тело растворялось в окружающем покое, превращалось в лужицу белого света, по которой пробегала легкая рябь. Раньше Рокэ держало в кулаке сводящее мышцы напряжение — не подавать виду, не тянуться, не перехватывать взгляды, а еще раньше не думать, не вспоминать, не тонуть в жалости к себе, — сейчас же оно отпустило резко, как будто спала с шеи веревочная петля, и он провалился в мирный сон. Отяжелевшая голова свесилась набок, на ухабе тряхнуло до стука зубов, и Рокэ выбросило на грань ярко-синей, от пропущенного сквозь занавески солнца, яви, а потом под щеку ткнулось что-то теплое, надежное, знакомое, то, чего ему так долго не хватало, и мир растворился в небытии. — Не будите, — сказал Ричард совсем рядом. Лицо гладил свежий воздух, сквозь веки проникал свет, уже не синий, а обычный, белый. Во сне Рокэ навалился на плечо Ричарда, и тот не отстранился, не разбудил, пихнув локтем под ребра, наоборот — придвинулся ближе, чтобы Рокэ было удобнее. Мелкий жест заботы, который совершают неосознанно, но только не для того, кого едва терпят. Ричард склонил голову, коснулся щекой его макушки, по лбу прошла теплая волна от прерывистого выдоха. Пришлось закусить губу, чтобы не выдать себя улыбкой. Слышалось приглушенное позвякивание — это из постромок выпрягали лошадей, с кухни долетал недовольный голос Кончиты, распекавшей какого-то бездельника. Они с Ричардом сидели в карете посреди двора, спрятанные от случайных свидетелей за тонкими стенами. На солнце нашла тень, и волосы надо лбом невесомо пригладили чужие пальцы. — Почему ты ушел? — спросил Рокэ шепотом. Над ним рвано вдохнули, опора выскользнула из-под щеки, и Рокэ пришлось выпрямиться. Ричард опустил взгляд, потер переносицу, сложил руки на коленях. — Не знаю, как объяснить, — он быстро глянул, проверяя, слушают ли, не смеются ли, не собираются ли перебивать, — мне было так тяжело принять то, что между нами... Всю жизнь я слышал, какой я неправильный, что мне нужно искупать грехи отца, что желания плоти — это грязь, и как мне повезло, ведь если меня полюбит какая-нибудь девушка, я смогу быть уверенным, что она думает лишь о единении душ, а вы... Он замолчал, и Рокэ тихо продолжил: — Совершенно не соответствую твоему идеалу. — ...Если мы с ней станем истово молиться и с чистым сердцем исполнять заветы Создателя, у нас появится наследник, — Ричард шумно сглотнул, после чего его голос упал до сиплого шепота. — Я не хотел так. Матушка говорила, это потому, что я еще не встретил никого достойного, но мне тошно было представлять, что я повзрослею и состарюсь в постоянных молитвах. Я надеялся, что вы меня поймете, поможете мне разобраться, но... — Я действительно... — Рокэ кашлянул, подбирая слова, но Ричард нетерпеливо дернул плечом, как будто отмахнулся, серые глаза смотрели требовательно и сердито. — В определенный момент я решил, что матушка была права, потому что вам нравилось только... сами понимаете что, — его губы гневно поджались. — Если мы о чем-то говорили, вы пытались задеть меня. Если я чему-то возражал, вы утверждали, что это глупость. Но для меня было вовсе не так! Я сбежал, потому что не знал, как выпутаться из всего этого. Рокэ не помнил, сколько лет назад его в последний раз отчитывали, будто нашкодившего мальчишку, поэтому, не иначе, с непривычки его щеки сейчас полыхали. Ричард тряхнул волосами и глянул с обезоруживающей надеждой. — У меня не было особой возможности научиться думать еще о ком-то, кроме себя, — Рокэ взял его за руки, осторожно сжал ладони через перчатки. — Что же, видимо, придется спешно восполнять пробел в этой области. Ричард весь просиял, скользнул руками на плечи, притянул к себе. Рокэ не упирался. Они застыли нос к носу, на волосок друг от друга, и их дыхание смешивалось, как могло бы — во время поцелуя. — Я бы вытерпел любую боль от любого ожога, чтобы коснуться тебя сейчас, — признался Рокэ. Ричард резко подался вперед, но Рокэ успел выставить перед собой руки, они забарахтались, заборолись, скатились на пол. — Я тоже готов терпеть, — решительно проговорил Ричард. — Только вот я тебе этого не позволю, — Рокэ сел, потер ушибленный затылок. — Так что даже не пытайся.
