Птица с Фэрмаунт-авеню

— Вы очаровательны. — Увы, не могу сказать о Вас того же. — Ну тогда сделайте, как я. Соврите. © Марк Твен

Она стояла в дверях её кабинета, по-свойски подпирая плечом косяк. Спокойна; даже больше — абсолютно безэмоциональна, и это выбивало у Реджины почву из-под ног. Смотрела прямо в глаза, но сквозь: будто не видела. Так ведут себя хозяева перед незваными гостями-полуночниками. Так ведут себя те, кто находится дома, а не в кабинете начальника. Так ведут себя те, кто находится в своём праве — и Реджина это понимала лучше многих других. У Эммы перед ней вообще было много прав — полный карт-бланш. Право злиться, право не подчиняться, право плевать на распоряжения новой директрисы. Что греха таить, у неё было даже право ненавидеть: Миллс было неведомо, сколько зла в душе невинной девушки Эммы породил тот поступок десять лет назад. Предала, обманула, бросила; ничего не сказала, уехала, исчезла; спустя столько лет вернулась, чтобы встать за её плечом в качестве инквизитора, что может затоптать и уволить — короче говоря, Свон имела полное право кинуться на неё с кулаками и без учёта маленькой утренней потасовки, что она устроила между молодняком. Но Эмма Свон не собиралась нападать. Хуже: она не собиралась даже пытаться бороться. В синих глазах, обращённых на новоиспечённую начальницу, сквозило ледяное безразличие, изредка подёргивающееся плёнкой старых воспоминаний давнего знакомства. От любви до ненависти один шаг. Но хуже, хуже ненависти только безразличие. Хуже, когда твоя прошлая любовь не испытывает ничего; относится к тебе никак. Относиться никак Эмма права не имела — в этом Миллс была уверена. — Глупая, глупая девочка Эмма, — негромко протянула она, не отрывая жадного взгляда от незнакомых, чужих глаз. Она не знала, почему сказала именно это. Хотела задеть? Проверить реакцию? Вывести из себя, заполнить пространство между ними оскорблением, обидой? Хотела разреветься от ощущения собственной вины, которую не имела сил искупить перед этой женщиной? Чушь. Её поступок не измерялся в людских обидах; он измерялся лишь временем, проведённым вдали от любимой, и случайно выбранной ветвью судьбы, как это ни парадоксально. Даже если Мадам извинится три тысячи раз, вины она не искупит. Между тем тёмная сторона её души, та, что возродилась в ней из пепла несколько дней назад, вела свою игру. Чутким взглядом, натасканным материнским инстинктом, ощупывала незнакомую фигуру блондинки, выискивая пережитки прошлого. Словно дикий зверь, однажды сорвавшийся с поводка, и не сумевший отыскать дорогу домой, вернулся вновь, и теперь судорожно вспарывал когтями землю в том месте, где сгорел его дом. Где, где? Должно же было хоть что-то остаться от той девочки с упрямым взглядом и ранимой душой? Хоть что-нибудь; хоть слово, хоть жест, хоть один крошечный намёк — просто чтобы понять, что потерявшейся Мадам ещё было, за что бороться. Возможно, её жадный взгляд и уловил бы частичку той, прежней Эммы, но реакция на первый ход уже последовала, и мимолётные зачатки узнавания испарились. Эмма засмеялась. Не натужно, не в облегчении, не в признаке приближающегося шквала ярости. Она рассмеялась просто и со вкусом; запрокинув голову, не коротко и не затяжно. Рассмеялась так, как смеются над старой шуткой бывалого товарища. Всё ещё пофыркивая от непонятного для Миллс веселья, прошла в кабинет; прикрыв за собой дверь, уселась в кресло для посетителей. Всё это почти не отводя взгляда; ни одного неверного движения, что указало бы на нервозность. С лица Реджины медленно сползла улыбка, в глазах родилась растерянность. — Если ты хотела поговорить о моей глупости, то тебя опередили, — пояснила своё веселье Свон, даже не пытаясь защититься. — Ты звала меня для разъяснительной беседы? Это было незнакомо также, как и все остальные привычки новой Эммы. Та Эмма, которую Реджина помнила, скорее бы стушевалась под её прямым жадным взглядом; в крайнем случае набросилась бы в ответ. Мадам прикрыла глаза, медленно выдохнув через рот — она не могла привыкнуть к тому, что всякий раз натыкалась на стену, что теперь была возведена между ними — временной промежуток, в который каждая из них изменилась почти до неузнаваемости. Реджина чуть в меньшей степени, Эмма — в большей. Это походило на игру в пятнашки: Миллс всё никак не удавалось войти в зону комфорта. — Мне казалось, ты уже вошла в тот возраст, когда можешь проводить разъяснительные беседы сама, — пошла на попятный Реджина. Подтверждение нового статуса Эммы, согласие с ним — это казалось верным первым шагом. — Я села в это кресло не для того, чтобы ругаться с тобой, Эмма. Она воздвигла над собой белый флаг вне зависимости от развязки разговора, крепко обхватив древко ладонью. На Эмму, в прочем, это не произвело ни малейшего эффекта. Не было ни удивлённых глаз, и склонённой в заинтересованности головы. Был лишь очередной смешок, затерявшийся в плотном пространстве между их лицами. — Именно поэтому ты начала первый день с выяснения отношений с моей сестрой? — несмотря на острую постановку вопроса, голос Свон по-прежнему был лишён той дерзости, которой Реджина ожидала. Лишь констатация факта, ничего больше. — Ты спровоцировала Лору, воспользовавшись её слабостями. Швырнула в меня бомбу замедленного действия, попутно зацепив Майка. Это и есть твой гениальный подход к работе на посту начальницы? Миллс опустила голову, безуспешно пытаясь скрыть румянец щёк. В тайне своего сердца она была рада, что Эмма заметила её; выделила хоть как-то, пусть и в подобном ключе. Её поведение было глупым, недостойным её возраста, но соблазн был слишком велик: новая Свон, возможно, сама того не ведая, унижала её своим спокойствием — её отчаянно хотелось вывести хоть на какие-то эмоции. — Я хотела привлечь твоё внимание, — не стала юлить Мадам, и её губы вновь расплылись в чарующей улыбке — за последние восемь лет после подобной улыбки не спасался никто. Миллс знала, насколько соблазнительно опасной может быть, и нещадно этим пользовалась. — Не вини меня в этом, — медленный взмах ресниц и её язык, что прошёлся по нижней губе. Да, она флиртовала. И даже не собиралась одёргивать себя. Реакция Эммы была предсказуемой, но она всё равно дёрнулась от неожиданности. Свон подалась вперёд, чтобы опустить локти на край широкого стола из красного дерева; со скептическим выражением лица пару раз хлопнула в ладоши, позже скучающе подперев ладонями подбородок. — Браво, — прокомментировала она. — Что дальше? Доведёшь до нервного срыва Джонса? Мысли в голове Миллс завертелись в хаотичном порядке; она всё ещё не знала, какой тактики придерживаться: строгая начальница или коварная соблазнительница? Очаровательная бывшая или старая подруга? Вариаций её поведения было слишком много, она не могла выбрать образа, потому поддалась инстинктам, что просились на волю: оперлась о стол локтями со своей стороны, стремясь сократить расстояние между собой и тем, что было желаннее любых благ. — Я не настолько коварна, дорогая, — хрипло выдохнула она, зная, что со стороны выглядела пугающе притягательно. Все стрелы, что она пускала в ход, кажется, разбивались о неприступную броню: Свон даже не повела бровью, будто у неё был иммунитет к её очарованию. Та, двадцатилетняя Эмма, не выдержала бы ещё минуту назад, перегнувшись через стол для того, чтобы украсть с её губ пламенный поцелуй. — Это не аргумент для того, чтобы стравливать моих людей, — закатила глаза Свон, прикрыв рот ладонью, зевая. Реджина не могла поверить; эта женщина, кем бы она ни была, доводила её до точки невозврата одним лишь своим присутствием. Она сидела в её кабинете, словно у себя дома, и смела зевать во время их беседы, всем своим видом выражая беспросветную скуку. Будто на месте Миллс сидела чопорная старуха из здания городского совета, что прибыла на место директрисы для разъяснения конфликта по технике безопасности. Где-то в глубине души Мадам, в прочем, знала, почему Эмма вела себя подобным образом — она сама ей позволила. Глупо было полагать, что после всего, что между ними было, они смогут поддерживать стандартные отношения начальника и подчинённого. — Странно, — Миллс не смогла избавить свой голос ото льда, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на груди. Её задело обломками, но при ней всё ещё была гордость и невероятное упрямство. — Я думала, артисты труппы — мои люди, — она незаинтересованно окинула взглядом кабинет директора, в котором теперь была полноправной хозяйкой — незримо подчеркнула своё новое положение. И тут случилось то, чего она ждала; опасалась, пробуя почву, но предчувствовала, словно неизбежную развязку. Эмма улыбнулась. Пугающе холодно, предостерегающе опасно; в синих глазах застыл лёд, её лицо окаменело, замерев в отражении карих глаз Миллс с широкой улыбкой, обнажающей зубы. Такой улыбкой она сама частенько одаривала тех, кого ненавидела всей душой; тех, кто претендовал на то, на что не имел прав. Реджина прищурилась, совершенно по-кошачьи облизнувшись — наконец-то. Хоть одна живая эмоция, хоть что-то, что напомнило о том, что перед ней не статуя, а живой человек. Эмма Свон не могла окаменеть — человек не может избавиться ото всех чувств одним махом. Он может лишь попытаться загнать их глубоко в душу, но рано или поздно они всплывают на поверхность, обнажая суть — хрупкая ранимая девочка с ангельскими крыльями за спиной теперь готова была вырвать ей кадык зубами. — Здесь нет ничего твоего, Редж, — тихо произнесла Свон, протаранив её живое тело острым взглядом. — Здесь только моё. Это место, эти коридоры, эта площадь. Манеж, купол и этот кабинет, — она обвела рукой помещение, а затем указала пальцем на неё: — Даже кресло, в котором ты сидишь, моё. И знаешь, если бы ты приехала позже ещё на десять лет, то ты застала бы в нём мою задницу. Реджина боялась вздохнуть или моргнуть во время её тихих слов. Она адски боялась потерять то чудовищное сексуальное напряжение, что металось между ними в пространстве, уплотняя воздух: опасность, противоборство, горячий спор; они делили территорию, словно дикие звери в джунглях. Вспарывали когтями землю, рычали, боролись каждая за своё. Её живот сводило тугим спазмом. Грудная клетка поднималась от тяжёлого дыхания, в глазах горел огонь. Больше всего на свете она хотела перегнуться через стол, чтобы схватить чёртову Свон за грудки, вжать в своё тело, кусая зубами её губы. Обличить безудержную страсть, что из пепла возрождалась в её душе, в нечто материальное, то, что нельзя было скрыть — алый укус на её бледной шее, налившиеся кровью царапины от ногтей на её спине, спутанные светлые волосы, намотанные на её кулак. Она хотела её трахнуть, чтобы эта сучка больше никогда не позволяла говорить с ней в подобном тоне в её же кабинете. Она хотела раздвинуть ноги, чтобы Эмма взяла её прямо на этом столе, вдалбливая её тело в красное дерево. — Тысячу лет не слышала это твоё «Редж», — хрипло оповестила она, борясь с желанием начать расстёгивать пуговицы своей блузки. Медленно, одну за одной. Это была неприкрытая истина в её первозданном виде. Никто и никогда не мог с таким чувством называть её этим именем, прозвищем даже. Какое-то непонятное сокращение, даже не ударный слог — лишь первая часть её имени, сокращённая в весьма странном варианте. И несусветная дрожь по всему телу, которую мог посылать только её голос. — Брось, мы не виделись всего десять лет, — хмыкнула Свон так, будто эта цифра не казалась ей существенной, и выражение её лица вновь неуловимо изменилось с взбешённого на скучающее. — Не злись так, у тебя сейчас венка на лбу лопнет, — указала она, откинувшись на спинку кресла для посетителей. Это, наверное, должно было её разозлить. Заставить выйти из себя, и психика, уже доведённая до грани её поведением, должна была просто не выдержать. Это должно было остудить её пыл, но, каким-то магическим образом наоборот завело. Реджина вдруг поняла, чтобы была чёртовой мазохисткой. Мало того, что она имела смелость смотреть в глаза той, которую любила, но не могла вернуть, так её ещё и неслабо заводило то, что происходило теперь. Как будто чем сильнее Эмма отталкивала её, тем быстрее она забывала о собственной гордости. Как будто она только сильнее хотела того, что не собиралось идти в руки. — Ты ослушалась моего приказа на весь цирк, — изогнула бровь Мадам, нечеловеческим усилием воли заставляя свой голос звучать в повелительном наклонении. — Неудивительно, что я злюсь. — Так ты злишься из-за этого? — фыркнула Свон, вяло перекатывая в ладони коллекционную ручку Роберта с золотым пером с её стола. — Я думала, ты из-за того, как я тебя назвала. Ты вот тоже меня кучу времени «дорогой» не называла, но я же молчу. Миллс опасно прищурилась, предупреждая: — Ты бы хотела, чтобы я назвала тебя по-другому? — с языка почти слетело то самое, что она запрещала себе даже в самых смелых фантазиях. Малыш. Свон вздрогнула, уловив предупреждение. Как будто это слово уже висело между ними на ментальном уровне, как будто оно уже было произнесено. Ручка выпала из её пальцев, с тихим звоном прокатившись по полу. — Осторожно, — выдохнула она, предупреждая в свою очередь. — Ты ведь не хочешь испортить отношения с единственным человеком из труппы, кто готов взять на себя роль еженедельного докладчика внутренней информации? Реджина Миллс, хлопнув в ладоши, не смогла сдержать счастливой улыбки. Невооружённым взглядом было видно, что Голд уже провёл разъяснительные работы. И теперь, даже если Эмма сомневалась, он уже сделала первый ход — предложила свою кандидатуру. И неважно, что её скомпрометировало шаткое напоминание их прежних отношений, подлая подтасовка фактов — Мадам никогда не проигрывает. В этом новом мире «золотой» труппы они фактически почти поменялись ролями — теперь Реджина была на месте той, которая готова была кричать о том, что когда-то знаменитая Эмма Свон стонала ей в рот, задыхаясь под её ласками. В этом новом мире новая Эмма, что теперь умела кусаться, была вне своих прав, вне игры — хотя бы сегодня. — Не надейся, что мы будем видеться всего раз в неделю, — елейно протянула Миллс, показательно выгнув спину — декольте шёлковой блузки стало глубже, будто утверждая серьёзность её намерений. — Я ожидаю ежедневного отчёта. — Не торгуйся, тебе не идёт, — пожала плечами Эмма. — И не смей требовать меня в первое попавшееся для тебя время — я сама решу, когда стоит придти и отчитаться. — Ха, — Реджина склонила голову набок, разглядывая это новое явление неизвестной девушки перед собой так, словно у неё было две головы. — Идёт, — она запустила руку в сумочку, безошибочно отыскав пачку сигарет. — Ты же не против? — ехидно выгнула бровь, и, дождавшись безразличного пожатия плеч, прикурила, отточенным движением чиркнув зажигалкой. — Раз уж ты всё равно здесь, я слушаю вводные. Эмма, казалось, даже не удивилась; села в кресле удобнее, закинув щиколотку в массивном ботинке на колено. Пару секунд пристально разглядывала дым от тлеющей сигареты, изящно зажатой между пальцами начальницы, а затем неторопливо выложила факты: — Что касается тех, с кем ты незнакома, с Виктором проблем не будет, док славный мужик, — Эмма слегка улыбнулась кончиком губ, разглядывая собственные пальцы. — С Майком будь настороже — он любит показать себя. Если придёт к тебе с требованием разрешить ему сольный воздух, запрещай и ссылайся на меня. За последний год с Робертом он часто пытался провернуть этот трюк: говорил, что я разрешила ему работать без страховки, и просил дать ему номер. Однажды даже почти сработало, — Свон хмыкнула, постучав костяшками пальцев по коленке. — Мальчик любит пошалить, — понимающе протянула Миллс, выдыхая сигаретный дым. — Она заносчив, да, — кивнула Эмма, вновь тепло улыбнувшись — кажется, она была довольна своим учеником. — Ему просто не хватает твёрдой руки, — пояснила она. — Моя рука, правда, всё никак не наберётся твёрдости отвадить его от препирательств с Лорой, — будто только сейчас вспомнив о Пейдж, Эмма дёрнула подбородком, сведя брови на переносице: — Кстати о моей сестре: не трогай, — предупреждающе почти прорычала она. — Её работа безукоризненна, и доводить её я тебе не… — Не советуешь? — перебила Реджина, нахально подставив очередную подножку. — Не позволю, — уточнила Эмма, вновь заворожено глядя на дамскую сигарету в её руках. Реджина почти спросила о том, что Свон могла бы сделать, чтобы не позволить директрисе отчитать зарвавшийся молодняк, но Эмма продолжила: — Насчёт старичков не парься. Все рады твоему возвращению, — она побарабанила пальцами по поверхности стола, подбираясь к последней важной теме на сегодня: — Зелена… — Твоя новая девушка, — вновь перебила Мадам, и Эмма вскинула на неё предостерегающий взгляд, но, кажется, стушевалась, увидев её кошачью улыбку. — Почему ты не вызвала её на ковёр сегодня, как остальных? — заинтересованно спросила Свон. Реджина пожала плечами, едко прищурившись: — Оставила на сладкое, — прикусила губу она. — Она ведь от меня никуда не убежит. «Куда уж ей теперь, с тонущего корабля», — едко прокомментировал её внутренний голос. Эмма лишь пожала плечами: — С Зеленой тоже никаких проблем, — ответила она, пропустив шпильку мимо ушей. Уперлась ладонями в подлокотники кресла, собираясь встать: — Это всё. Реджина склонила голову набок, манерно поведя в воздухе ладонью с зажатой сигаретой: — Я думала, ты хотела досмотреть, как я курю, — провокационно уточнила она, не сумев не заметить, какой эффект производила на Свон тлеющая в её пальцах сигарета. Возможно, не только её это простое действие возвращало на десять лет назад. Свон, пронзив её почти испепеляющим взглядом, всё же осталась сидеть в кресле. — Сомнительное удовольствие, — холодно прокомментировала она. — Ты куришь так, словно у тебя только что был отличный секс. Мадам закатила глаза почти в наслаждении — по коленке прокралась новая порция волнующих мурашек: — А что, твой глазотрах за секс не считается? — притворно наивно удивилась она. Свон лишь усмехнулась, всё же встав со стула: — Хочешь сказать, ты кончила, оставив меня без оргазма? Как это похоже на тебя, — между делом пропела она, уже следуя к двери. Реджина подавилась сигаретным дымом, глотая прокуренный воздух помещения: оставила её неудовлётворённой?! Когда это вообще такое было?! Ей срочно необходим полный перечень всех контактов за почти год их отношений — не было такого ни разу! — Брось, я просто издеваюсь, — закатила глаза Свон, обернувшись у двери, чтобы увидеть очумелое выражение её лица. — Нижний ящик твоего стола, — напоследок подсказала она. Реджина, бросив окурок в пепельницу, послушно нагнулась, дёрнув за позолоченное кольцо нижнего ящика. Внутри директорского стола оказался антидепрессивный набор Голда: пачка кубинских сигар и початая бутылка коллекционного виски. — С первым рабочим днём, Мадам, — оповестила Свон уже из-за двери, и Реджина забегала взглядом по полкам, отыскивая стакан. И уж, конечно, она не знала, что за той стороной её двери Эмма устало провела тыльной стороной ладони по лбу, стирая выступившую испарину. Глаза её при этом были по пять центов.