Крещение школой

      Пока Ян Андреевич и Софья Богдановна выясняют отношения, пока Перов горюет из-за пропажи Гоши и объявляет забастовку, пока Чернышов и Бессовестина исследуют лес в поисках котёнка, пока Оксана пробует себя в роли охотника за голубями, пока Счастливцева озадачивает лесных жителей своей неподвижностью, пока Холодова постепенно успокаивается и заряжает ноутбук от солнечных лучей, едва пробивающихся сквозь листву, пока Глумов пытается разгадать тайну падающих с дерева шишек и лениво наблюдает за ссорой кураторов — пока происходит всё это, возле шатра разворачивается очередной конфликт.       Правда, поначалу всё выглядит мирно. Все возвращаются к своим делам. Сапфиров отходит от истерики, вновь плюхается на подушку возле шатра и занимается маникюром, исподлобья поглядывая на виновника всего произошедшего, который с остервенением пытался спилить дерево с помощью пилочки для ногтей, а сейчас бродит вокруг да около, не зная, чем себя занять. Курчаев удаляется в палатку и наслаждается установившейся тишиной, занимаясь неизвестно чем. Мы предполагаем, что Президент так же, как и Глумов, ломает голову над загадкой бешеной белки, или пилочного монстра.       Драма начинается, когда Ярослав выходит наружу, чтобы подышать свежим воздухом и проверить состояние своего помощника, обиженного на всю Вселенную. Как раз в это время по поляне проходит Неизвестный, отряхиваясь и с отчаянием рассматривая пятно от жидкости (мы сомневаемся, что это была вода), поставленное ещё в автобусе Ахматовым.       Курчаев хмурится. Указывая на Дворянина, он обращается к Сапфирову, чтобы вернуть его расположение и помириться:       — Это что за ширпотреб?       — Как вы можете, Ярослав Геннадьевич! — ужасаются в ответ. — Это же винтаж!       Встретив неожиданное сопротивление, Президент огрызается:       — Холопов не спрашивали.       — Нам кажется, крепостное право отменили ещё в девятнадцатом веке, — гордо вскинув голову и опираясь на трость, защищается Неизвестный.       Глумов, которому надоедает наблюдать за ссорой кураторов, перемещается на другой пень, ближе к шатру. Закончив первый пакет печенья, он принимается за второй и встряёт в наклёвывающуюся ссору:       — А ты вообще в прошлом застрял.       — Извольте, мы застряли после отмены крепостного права.       Раздосадованный Курчаев готов наброситься на каждого, кто только окажется в поле зрения, поэтому под его горячую руку попадает Ахматов, проходящий мимо с довольством сытого кота на лице.       — А это ещё что за представитель низшего сословия?       — Он хотя бы образованный представитель низшего сословия, в отличие от вас, — продолжает парировать Неизвестный, неудовлетворённая злость которого вырывается именно сейчас, когда его провоцирует участник противоположной команды.       Ахматов замирает на месте, удивлённый защитой своего заклятого врага, и потихоньку щипает себя за руку.       — Этот, может, не образованный, а я очень даже образованный, — возмущается Глумов.       — Что происходит? Почему вы ссоритесь? — засыпает окружающих вопросами Мирон, подошедший вместе с Яном Андреевичем.       Дворянин в порыве чувств бьёт невинного человека тростью. Мирон падает, как будто спасаясь от взрывной волны и находясь на военных учениях. Историк отскакивает от эпицентра взрыва и шёпотом сожалеет, что не взял с собой попкорн: зрелище, действительно, чем-то напоминает кинофильм — смесь драмы, боевика и триллера. Ян Андреевич с интересом наблюдает за следующими событиями, решая пока что не вмешиваться.       На Ахматова набрасывается Курчаев и начинает его душить без видимой на то причины. Писатель защищается, но запутывается в своём балахоне, поэтому проигрывает Президенту. Неизвестный понимает, что каша заваривается из-за него, и медленно отступает.       Под шумок удаляется Низовцев.       Глумов злорадно улыбается, приближаясь к Сапфирову, который испуганно кричит:       — Мы же из одной команды!       — А мне пофиг! Ты меня всегда бесил!       Всякий кинофильм должен закончиться — в нашем случае появляется Громова:       — Отставить беспредел!       Ещё не привыкли к резким командам Александры, поэтому застывают в тех позах, которые успели принять до этого.       Курчаев сидит на Ахматове и не может решить, что в нём сильнее: ненависть или брезгливость (напоминаем, что Роман одевается, откровенно говоря, отвратительно, не следит за собой). Глумов протягивает свои жирные от крекеров, короткие, пухлые пальцы к шляпе Сапфирова, лицо которого выражает ужас. Нога Неизвестного, пытавшегося удрать, замирает в воздухе, а его лицо перекашивается от испуга, как у пойманного вора.       Мирон валяется на траве и, услышав голос Громовой, поднимает голову. Она смотрит на него сверху вниз, скрестив руки на груди и расставив, по армейской привычке, ноги, с натянутым на лоб козырьком и плотно сжатыми губами. Мирон не замечает, как начинает пускать слюни, заглядевшись на воинственную, но по-прежнему красивую Александру.       — Ну, чё ты завис? — раздаётся насмешливый голос Яна Андреевича. — Смотри, принцесса, твой рыцарь с коня упал! Точнее, конь ударил его копытом.       Больше Громова не смотрит на Мирона и поднимает тяжёлый взгляд на историка. Тот чувствует мороз по коже и вдруг понимает, что дошутился: девушка бросается на него с неожиданностью, а он не удерживается от пронзительного крика и мчится куда глаза глядят. Ян Андреевич опрометью бросается к автобусу, на котором приехал, и бегает вокруг него, чтобы оттянуть время, когда его словят сильные руки Громовой. Последняя следует за ним по пятам и, кажется, отступать не собирается.       С крыши автобуса команды математиков свешивается Софья Богдановна, до этого не обращавшая внимания на крики. Она приподнимается на локте и спускает солнечные очки, чтобы лучше рассмотреть милую сердцу картину: не каждый день позорится брат.       — Александра! Я горжусь тобой!       — Я тебе это припомню! — злобно сверкнув глазами и споткнувшись, выкрикивает Ян Андреевич.       Куратору спокойствие дороже, поэтому она возвращается к прерванному делу, то есть загорает на автобусе, предоставляя брату разбираться самому.       Ян Андреевич понимает, что нужно срочно что-то предпринять, иначе его поймают, а затем... даже страшно представить, что будет затем. Вдруг ему приходит в голову гениальная мысль: они ведь в лесу! Историк не удерживается от радостного крика и проворно взбирается на дерево, возле которого так долго вертелся Еврей. Он взбирается настолько быстро и высоко, что Глумов не удерживается от удивлённого свиста.       Когда историк располагается на ветке, которую избирает своим убежищем из-за недостатка физических сил, его ожидает сюрприз в виде испуганно отшатнувшейся Холодовой, которая в последний момент успевает ухватиться за ствол дерева и ногами удержать ноутбук.       — Шо вы тут делаете?       Ян Андреевич чуть не падает. Ваня сидит на соседней ветке, принимая более-менее удобную позу, убеждаясь в сохранности ноутбука и с недоверием поглядывая на нового соседа. Её рука в любой момент готова потянуться к шишке и запустить снаряд.       — Немедленно слезть! — раздаётся решительный голос Громовой.       — Я похож на идиота, что ли? — отзывается историк. — Ну ладно, похож, но даже у идиотов есть инстинкт самосохранения.       Холодова одобрительно фыркает и потихоньку складывает своё имущество в рюкзак.       Воцаряется молчание.       Задрав голову, Громова стоит рядом с деревом так, чтобы была возможность наблюдать за действиями обидчика. Её рассматривает влюблёнными глазами Мирон, к затылку которого подошедшая Беляева прикладывает замороженную курицу (не голубя). Очень скоро Оксимирон уходят, потому что Оксана считает нужным спасти друга от ненужных препирательств.       Помирившиеся Курчаев и Сапфиров сидят на подушках возле шатра и вместе пилят ногти (каждый свои). Глумов по-прежнему занимает своё законное место и не бросает любимого занятия, то есть уничтожения печенья. Мы должны заметить, что у всех троих мелькает догадка о личности бешеной белки, или пилочного монстра, после услышанного «шо», но никто не озвучивает эти мысли вслух: побеждает увлечённость новой ссорой.       Окончательно удирает Неизвестный, а Ахматов, следуя его примеру, спешит удалиться прочь, потирая горло, которое пострадало в результате схватки с Президентом.       Мы не знаем, что произошло бы дальше, если бы вдруг не появился Низовцев. С топором. У которого длинное острое лезвие. Блестящее на солнце. Взятое неизвестно у кого. Обернувшись, Громова — внимание! — улыбается, а Ян Андреевич шепчет:       — Мне [CENSORED].       — Сержант Холодова, вниз! — решительно командует Александра.       Холодова к этому моменту успевает спрятать все вещи. Она, не взглянув в сторону Яна Андреевича, невозмутимо слезает с дерева. Глумов, Сапфиров и Курчаев провожают её взглядами, удивляясь её меткости при обстреле шишками. Историк также провожает её взглядом. Правда, он выражает нескрываемое отчаяние и крик о помощи.       — Вот подстава, — шепчет Ян Андреевич и громко спрашивает: — Можно последний телефонный звонок?       — Разрешаю.       Маргарита Сергеевна долго не отвечает, но её муж не теряет надежды, искоса поглядывая вниз и чувствуя, как дрожат руки. Наконец, она без всякого энтузиазма, безразличным тоном, как будто готова к любой выходке, отвечает:       — Что ты снова натворил?       — Маргаритка, любимая моя, милая... — трагическим тоном начинает он, понимая, что в нём умирает (в прямом и переносном смыслах) актёр. — Вот и настал тот момент, когда мои шутки довели меня до гроба. Дети ополчились против бедного, беззащитного взрослого, который не сделал им ничего плохого. Ну подумаешь: оскорбил пару-тройку раз...       — Пару-тройку?       — Ну пару-тройку миллионов раз. Это не важно! Я должен сказать тебе кое-что действительно важное... — Ян Андреевич понижает голос до шёпота: — На столе стоит игрушка Дарт Вейдера. В плаще ты найдёшь моё завещание.       Нет, Маргариту Сергеевну ещё возможно удивить. Она изумлённо спрашивает:       — Ты составил завещание?       — Да-да, — небрежно отзывается историк, — я всё завещаю Принцессе.       — Включи, пожалуйста, громкую связь. — Когда её просьба выполнена, она с самой искренней злостью в голосе говорит: — Ребята, удачи вам, — и отключается.       — Родная су-упру-уга предала-а-а... Го-орько!       Низовцев косится на рядом стоящую Холодову и неуверенно делает в её сторону шаг. Ваня мигом вспыхивает и говорит сначала с подозрением, а затем с недовольством:       — Ты шо удумал? Ты мне приставку купил?       — Так дорого же, — жалобным голосом оправдывается Еврей.       — Жмот азиатский, — презрительно заявляет Глумов.       Холодова фыркает, разворачивается, решительно направляется на другую сторону поляны и взбирается на дерево, чтобы снова включить ноутбук, надеть наушники и погрузиться в игровой мир. Низовцев тяжко вздыхает, всё ещё продолжая держать в руках топор, и качает головой: на этот раз прирождённая страсть к деньгам побеждает симпатию к Холодовой.       Неожиданно на траве появляется огромная тень и звучит угрожающая фраза, произнесённая медленным, чётко выделяющим каждое слово басом:       — Кто взял мой топор?       Курчаев и Сапфиров пронзительно визжат, вцепившись друг в друга и зажмурив глаза. Ян Андреевич чуть не падает с дерева, но вовремя цепляется за ветку. Холодова сидит в наушниках и шёпотом ругает союзников в игре, не зная, что происходит внизу. Глумов давится печеньем и разражается истерическим кашлем, но никто не торопится ему на помощь. Громову ничем не испугать — она смотрит на лесника оценивающим взглядом и пожимает плечами. Низовцев от страха сжимает топор мёртвой хваткой, испуганно выпучив глаза.       Лесник, кажется, ничуть не удивлён тем, что происходит. Он, заметив на дереве Яна Андреевича, не то чтобы удивляется, но как будто хочет убедиться:       — Профессор? Ты, что ли?       — Ка... Кабан?       — Я, конечно, знал, что тебя ученики ненавидят, но не до такой же степени. — Он подходит к Низовцеву и пытается отобрать топор, но встречает сопротивление. — Пацан, ты чего?       — Сто рублей, — пищит Еврей.       — Ты чё?       — Сто рублей! — визжит Еврей.       Кабан, без какого-либо выражения на лице, достаёт из кармана сто рублей, которые с жадностью хватают и с которыми стремительно скрываются в кустах. Лесник подбирает брошенный на землю топор. Не до конца оправившийся от шока Ян Андреевич удивлённо спрашивает:       — Ты чё?       — Та они фальшивые, — небрежно махнув рукой, держащей топор, и заставив Сапфирова и Курчаева тихо взвизгнуть, отвечает мужчина.       Из кустов раздаётся крик, полный отчаяния, а в голове Громовой мелькает мысль: «Откуда у обыкновенного лесника фальшивые деньги?» Она благоразумно решает промолчать.       — Кабан, — состроив ангельское выражение лица, просящим голосом зовёт Ян Андреевич, — ты не хочешь помочь своему старому другу?       — Я уже помогал тебе и чем это кончилось?       — Моей женитьбой, — как будто удивившись короткой памяти друга, отвечает историк.       — То есть ты снова хочешь жениться? Снова на ученице? Многожёнство в России запрещено.       С неприязнью откладывая в сторону пакет печенья и по-прежнему слегка покашливая, Глумов предлагает:       — Может, мы его уже снимем с дерева? Я проголодался.       — Так, что у вас тут произошло? — спрашивает Кабан, выгоняет Глумова с пня и удобно усаживается, поставив топор на землю, руки положив на ручку топора, а подбородок — на руки.       Историю рассказывают все присутствующие.       Начинает Ян Андреевич, но из его рассказа можно подумать, будто дети-мизантропы нарочно завезли его в лес, чтобы поджарить на костре и устроить пир. Его перебивают Сапфиров и Курчаев, которые жалуются на покушение на жизнь Президента и грозятся посадить учителя в тюрьму. Низовцев из-за кустов пищит, что ему, честному предпринимателю, помешали спилить деревья и продать их, к тому же отобрали топор, причём последнее обвинение сказано робким и чуть слышным голосом.       Когда леснику надоедает эта неразбериха, он угрожающе поднимается во весь рост. Все замолкают. Он вопросительно смотрит на Громову, которая лаконично и обстоятельно рассказывает суть дела, ни приуменьшая, ни преувеличивая. Выслушав до конца, Кабан присвистывает:       — Ну, я ничего другого не ожидал, — и обращается к Александре: — Слушай, ты можешь пообещать его не трогать?       — Могу, — и мысленно добавляет: «Но выполнить...»       На минуту воцаряется молчание, которое прерывает Глумов:       — Есть охота.       — Надеюсь, не меня? — уточняет Ян Андреевич, поглядывая на стоящих внизу с подозрением, в особенности на Громову.       — Я не хочу отравиться: вы пропитаны ядом, — брезгливо поморщившись, отвечает Глумов.       — Кто бы говорил.       Кабан понимает, что надо разрядить обстановку, иначе всё снова возвратится к тому, с чего началось: к всеобщей ненависти к Яну Андреевичу. Он предлагает:       — Шашлыка не хотите?       После некоторого колебания ученики согласно кивают.       — Пойдёмте.       — Эй! А как же я? — с обидой напоминает о себе историк.       Лесник лукаво щурится.       — Ты ведь не хочешь слезать.       Ян Андреевич медленно спускается. На всякий случай Громову отводят подальше, но она продолжает рассматривать обидчика тяжёлым взглядом. Сапфиров и Курчаев с недоверием поглядывают на лесника и шёпотом просят Александру ответственнее выполнять обязанности телохранителя. Как можно догадаться, она никак на них не реагирует.       Глумов окончательно забывает о печенье и загорается идеей попробовать шашлык, но при этом, правда, ничего делать не собирается. Низовцев робко выглядывает из-за кустов и передвигается боком, как краб, косо поглядывая на окружающих блестящими глазами. С ноутбуком Холодовой неполадки, что становится настоящей катастрофой, и Ваня проклинает весь мир (в особенности англичан) по-английски и, ворча, слезает с дерева.       Вскоре возвращаются Перов и Чернышов с Бессовестиной, успешно вернувшие кота владельцу, который трепетно прижимает Гошу к груди. Бедное животное испуганно пищит и хватается когтями за футболку Тимофея.       Беляева приводит Мирона, который с глупым видом рассматривает объект своей симпатии, то есть Громову, и продолжает пускать слюни. Ахматов и Неизвестный приходят из противоположных сторон и награждают друг друга испепеляющими взглядами. За ними следует Счастливцева, появляющаяся неожиданно, словно привидение, тем самым пугая Сапфирова до полусмерти. В результате Валентин обретает веру в бога, хотя раньше был ярым атеистом.       Пока Кабан, Холодова и Беляева готовят шашлыки, остальные располагаются в беседке, которая находится около лесничего дома. Конечно, странно, что в лесу стоит беседка... Но никого это не интересует: все настолько привыкли к странностям, что попросту перестали их замечать.       Итак, чтобы убить время, Чернышов предлагает сыграть в карты и достаёт две колоды.       — На деньги? — предлагает Низовцев.       — На желание? — предлагает Ахматов.       — На раздевание? — предлагает Глумов.       Косо смотрят на последнего, а Ян Андреевич нетерпеливо потирает руки со словами:       — Ответственный взрослый запретил бы вам... Слава богу, я не такой! Раздавай!       Из команды филологов поддерживают эту затею Ахматов, Мирон, Перов, Счастливцева и Бессовестина, а из команды математиков — Чернышов, Низовцев, Глумов и Громова. Неизвестный отказывается принимать участие в подобных играх, поэтому присоединяется к поварам, перед этим задав философский вопрос, оставшийся риторическим: «Зачем дуракам играть в "Дурака"?» Сапфиров и Курчаев, подобно Николаю, презрительно фыркают, решают прогуляться по лесу и отправляются в захватывающее путешествие по стране насекомых, подозрительных растений и, возможно, медведей.       Мешают карты. Раздают. Несколько раз поссорившись и придумав новые правила, начинают играть.       Низовцев пытается найти во всём этом выгоду и настаивает, чтобы играли на деньги. От него только отмахиваются и просят, чтобы он помолчал, потому что еврейская болтовня мешает сосредоточиться.       Историк считает себя великим полководцем, вроде Александра Македонского, и сопровождает каждый ход пафосными комментариями, например: «Вперёд, мои воины!» Ему не хватает лишь полного обмундирования и, разумеется, меча. Но Яну Андреевичу подобные атрибуты лучше не давать, иначе... Ну, вы поняли.       Счастливцева и Громова играют молча, в отличие от Глумова, который — что бы вы думали! — над всеми глумится, вызывая всеобщую ненависть, хотя, казалось бы, как можно возненавидеть его ещё больше? Оказывается, этому чувству нет предела.       Бессовестина с подозрительным видом оглядывается по сторонам и следит, чтобы никто не жульничал. Мирон спрашивает значение карт у Чернышова, потихоньку выводя того из себя и заставляя доставать из сумки святую воду и небольшой пакет с солью. Перов думает вариантами, чтобы решить, как правильно побить ту или иную карту, но мнения многочисленных Тимофеев расходятся, поэтому его раздумья длятся чересчур долго и раздражают игроков.       Посреди очередной партии кулинары объявляют, что шашлык готов. Первым, кто бросается на тарелку со своим кусочком, становится Глумов, который моментально его съедает и ещё долго заглядывает голодными и жалобными глазами в чужие тарелки. С ним, однако, никто не делится.       Когда темнеет и становится холодно, разводят костёр. Кабан выносит несколько пледов. Вынуждены кутаться в куртки, прижиматься друг к другу и подсаживаться ближе к огню. Весело трещат ветки, а языки пламени то стремительно поднимаются, то падают, то из-за порывов ветра клонятся в разные стороны. Небо чистое, на нём появляются первые звёзды. Чёрные деревья зловеще окружают дом лесника. Из леса слышатся тихий хруст веток, шорохи и испуганные крики животных, почти сразу умолкающие. Все забывают и о конкурсе, и о соперничестве, и даже об общей ненависти к Глумову. Что это — действие природы или внутреннее несогласие с установившейся враждой? Честно говоря, мы не знаем, да и не считаем нужным отвечать на этот вопрос.       Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается.       Яна Андреевича отправляют к автобусам, чтобы он сообщил водителям, что пора уезжать. Ему торжественно вручают фонарь. Возле автобуса команды математиков он сталкивается с неясной фигурой, на которую наводит луч света. Лицо у фигуры смуглое и совсем не похожее ни на одного из водителей.       — Папуас! Папуас! — орёт историк, бросает фонарь и бросается прочь.       Подрываются с ног, когда прибегает испуганный Ян Андреевич. Он размахивает руками, задыхается и пытается рассказать об увиденном, а, когда появляется смуглое лицо, снова визжит и прячется за Кабаном. У смуглого лица фонарь (не под глазом: Ян промазал) в руках.       — Я, конечно, знала, что мой брат — идиот, но чтобы сестру за папуаса принять!       — Это ничего не меняет, — робко выглядывает из-за спины лесника историк, — ты всё равно папуас.       — А ты скоро станешь участником жертвоприношения, — раздражённо отвечает Софья Богдановна, ёжится и присаживается к костру.       — Точно! Давайте принесём в жертву Глумова!       Все, в том числе Глумов, поддерживают эту идею:       — Да-а-а-а!       — Не, ну так не интересно, — отмахивается Ян Андреевич.       Ситуация складывается, конечно, интересная: Софья Богдановна сообщает, что водители исчезли в неизвестном направлении, но, судя по пьяным крикам, можно догадаться, чем они решили заняться. Кабан предлагает остаться у себя, но предупреждает, что места мало, поэтому некоторым придётся спать на полу. Курчаев и Сапфиров, услышав такое возмутительное заявление, фыркают и направляются к шатру, где будут спать (раздельно, конечно же).       Рассматривая хижину лесника, Бессовестина замечает:       — Спать здесь? Это не годится. Следуя методу элементарной... А, трубки нет. Короче, предлагаю спать в автобусах.       Всем нравится это предложение. Снаряжают вторую экспедицию к автобусам, в которой участвуют Ян Андреевич, Мирон, Глумов и Низовцев, причём мотивы последних двух остаются загадкой.       — Пьянство забрало наши ключи, — острит Глумов, когда автобусы оказываются закрыты.       Вдруг Еврей начинает задыхаться и кричать писклявым голосом:       — Деньги! Там деньги остались! Все мои сбережения!       — Не денутся никуда твои деньги, — закатывая глаза, отвечает историк.       — Да, не денутся... потому что я буду их охранять.       Низовцев садится возле входа в автобус и с подозрительным видом оглядывается по сторонам. Ян Андреевич, состроив обречённое выражение лица, прикрывает глаза ладонью и качает головой. Глумов желчно искривляет губы и только раскрывает рот, чтобы прокомментировать поступок Захара, как раздаётся отчаянный крик.       Замирают. Прислушиваются: крик раздаётся со стороны хижины. Все четверо переглядываются между собой: Низовцев — с раздражением, Глумов — с насмешкой и готовым сорваться с языка замечанием, Мирон — с любопытством, а Ян Андреевич — со смехом.       Опережает Глумова историк:       — Что за оргия? И без меня!       У Мирона меняется выражение лица: там осталась прекрасная Александра! Он мигом срывается с места и мчится через заросли, как благородный рыцарь, чтобы успеть спасти даму сердца, и вскоре становится свидетелем следующей сцены: Неизвестный плачет над сломанной тростью, Ахматов пытается отобрать у Беляевой фарш, чтобы приложить к подбитому глазу, а Громова преспокойно стоит между ними, скрестив руки на груди.       Рядом с Мироном раздаётся голос Глумова:       — Похоже, оргии не было. Кто-то был против.       Делать нечего — начинают размещаться в доме Кабана, вспоминая, как в детстве играли в тетрис, и понимая, что сейчас эти навыки как раз кстати.       Неизвестный садится возле двери в обнимку с зонтиком, напоминающим погибшую в бою трость. Ахматов располагается около холодильника, прижимаясь к нему щекой. Мы предполагаем, что Николаю этой ночью приснится самоотверженная трость — ну или как минимум магазин с огромным выбором данного аксессуара, в то время как Ахматов будет то ли представлять вместо холодильника девушку, то ли втайне уничтожать еду из него же, то ли просто прикладывать повреждённый глаз к холодному предмету.       Счастливцева располагается на стуле. Алиса всю ночь просидит с открытыми глазами, вызывая подозрение учеников и пугая своей неподвижностью. Бессовестина занимает кресло у камина, а Беляева — соседнее. Холодова на предложение зайти внутрь кричит какое-то английское ругательство и остаётся на дереве. Громовой отводят жёсткую лесничью кровать, как в казарме, отчего она приходит в восторг (если такие люди способны приходить в восторг). Мирон с удовольствием ложится рядом с её кроватью, на коврике.       Глумов оккупирует диван, вызывая волну всеобщего негодования. Впрочем, ему нипочём: он злорадно улыбается, разваливается на мебели звёздочкой, чтобы окончательно закрепить за собой место для сна. Спорить с ним — себе дороже.       Остаётся загадкой, где размещаются Чернышов и Перов, а Софья Богдановна, Ян Андреевич и Кабан как-то странно переглядываются и улыбаются, после чего исчезают в ночи. Последнее, что слышат от них ученики, — это фраза историка: «Будьте паиньками».