Крещение школой

      Все знают, конечно же, о Дне открытых дверей, когда в школу или же университет приходят абсолютно все желающие (обычно потенциальные жертвы), осматривают наскоро обновлённые владения Сатаны, задают много необходимых или глупых вопросов. Не обходится, разумеется, без тех, кто теряется в бесконечных коридорах незнакомого лабиринта, безуспешно пытается из них выбраться и встречает кругом лишь глумливые, даже надменные лица. Да, бывает и такое.       А слышали ли вы когда-нибудь о Дне закрытых дверей?       Понятное дело: не слышали. Такого дня попросту не существует в нормальных городах, и нормальные люди подобного не придумывают. Но кто сказал, что Ян Андреевич — нормальный человек, а город N — самый лучший город на Земле? Мы это отрицаем и принимаем за оскорбление.       Дело в том, что историк решил сделать подарок ученикам первой гимназии, поэтому организовал День закрытых дверей, повесив на воротах соответствующую табличку, и взял курс на десятую школу. Ему всего-навсего захотелось зайти в гости и повеселиться на славу, устроив настоящий переполох.       Когда Ян Андреевич бодрым шагом пересекает центральную площадь города, за ним откуда ни возьмись хвостиком увязывается Перов, придерживая в распахнутой куртке Гошу и сияя от счастья. Ян Андреевич закатывает глаза и ускоряется. Тимофей не отстаёт.       — Ты чё тут делаешь? Умные подростки боготворят меня дома.       — У меня было несколько вариантов, — добродушно отзывается Перов, который настолько обрадовался продлению каникул на один день, что напрочь забыл о поражении на «Что? Где? Когда?» и вернулся к своему обычному состоянию.       — Так, я понял.       — А) Не идти в школу.       — Надо было выбрать этот вариант.       — Б) Идти в школу и раздражать вас.       Ян Андреевич молча смотрит на ученика, так же молча отворачивается и продолжает путь в ещё более ускоренном темпе.       — А) Куда мы идём? Б) Зачем мы идём? В) Почему мы идём? Г) Как мы идём?       Учитель предпочитает притвориться глухим, и Перов больше не предпринимает никаких попыток заговорить.       Из десятой школы орёт музыка. В каждом окне горит свет и можно увидеть передвигающиеся тени. В школьном дворе дружно чистят снег дворники, размахивая лопатами в такт играющей песне и переговариваясь между собой на непонятно-смешанном языке: то ли русском с украинским, то ли украинском с польским, то ли древнерусском с диалектизмами. Несмотря на то что до крыльца ведёт ровная, аккуратная тропинка, на ступеньках застыл огромный слой льда, за чистку которого никто приниматься не хочет.       Когда незваные гости заходят внутрь, их чуть ли не сбивает с ног мимо пролетевшая стайка учеников. Вокруг шум, визг, гам, крики. Ученики как будто одновременно сошли с ума, причём старшеклассники ведут себя хуже мелочи. Учителя испуганно жмутся к стенам, но таких мало: большая часть или зажигает под песни девяностых в актовом зале, или прячется в учительской, или пьёт подозрительного вида жидкость с трудовиком.       Над входом в раздевалку, которая находится как раз напротив входа, висит плакат с ободряющей фразой: «С Днём мучителя!»       Ян Андреевич и Тимофей сдают верхнюю одежду в гардероб, получают номерки, которые имеют удивительное свойство исчезать в неизвестные дали, смело ступают в коридор и тут же сталкиваются с директором. Женщина строго оглядывает их, мысленно радуясь, что представители гороно передумали заходить в десятую школу, и грозно спрашивает:       — Что вы здесь делаете?       Перов берёт инициативу в свои руки:       — А) Закрались во вражеское логово, чтобы выведать все ваши тайны и одновременно испортить праздник; Б) Заблудились; В) Ищем клад; Г)...       Историк спасает положение, отшутившись:       — У нас жалобы на супергромкую вечеринку. У нас три слова: мы тоже хотим.       Директор сдвигает брови на переносице и вступает в спор с нежелательными гостями.       Пока Ян Андреевич с видом ангела отшучивается, в поле зрения директора попадает Софья Богдановна, которая крадётся мимо них. Куратор старается передвигаться максимально бесшумно и незаметно, но, как известно, чем сильнее желание прокрасться незамеченным, тем больше вероятность того, что тебя поймают. Закон подлости настигает каждого смертного, от него не убежишь.       — Софья Богдановна!       Она останавливается, неохотно приближается к троице и награждает Яна Андреевича взглядом, в котором сквозит несказанная ненависть.       — Что ваш брат здесь делает?       — У меня нет брата! Он забрал у меня ученика!       — Неправда! — защищается историк. — Он сам ушёл. Надо было лучше обращаться с питомцами.       Перов, до этого с любопытством рассматривавший стол со сладостями и жутко напоминавший своим поведением кота, возмущённо восклицает:       — Эй!       — Даже не вариантами? И без «ну-ну»?       Лицо ученика моментально омрачается. Весёлость испаряется. Вспоминается роковой этап соревнований между школами. Он безучастным, рассеянным жестом проводит рукой по шёрстке Гоши, круто поворачивается и медленно бредёт в неопределённом направлении, натыкаясь на людей и вызывая недовольство в массах.       Софья Богдановна с директором внимательно прослеживают взглядом за Тимофеем. Куратор сочувственно покачивает головой:       — Ну вот! Из-за тебя ученик в депрессию впал.       Она оборачивается, рассчитывая увидеть брата, но того и дух простыл. Зато с верхних этажей слышатся недовольные крики, потом до боли знакомый голос объявляет, что сейчас споёт, и, к великому ужасу человеческих ушей, начинает петь:       — Эта школа — наихудшая школа на Земле,       Будто нарисована мелом на доске.       Нарисованы училки, парты, дневники,       Чёрно-белая одежда, белые банты.       Эта школа, просыпаясь, мчится в УПК.       Где-то там совсем недавно царила тишина,       А теперь взрывают крики детские проход       И куда-то уплывает учитель-скороход.       Эта школа не похожа ни на что вокруг:       Глумов делает домашку лишь за пять минут,       Отбирая у людей веру в чудеса,       Чтоб ты улетел скорее прямо в небеса.       Я не знаю, где ещё на этом свете есть такая же еда.       Я, пожалуй, откажусь, уйду отсюда и забудусь навсегда.       Ненормальные училки, злые преподы,       Беззаботные детишки, розовые сны.       Она словно нарисована мелом на доске.       Эта школа — наихудшая школа на Земле.       Я не знаю, где ещё на этом свете есть такая же еда.       Я, пожалуй, откажусь, уйду отсюда и забудусь навсегда.       Удивительно, но подобный экспромт — или, быть может, Ян Андреевич тщательно готовился к своему выступлению? — вызывает восторг и среди учителей, и среди учеников: обрушивается шквал аплодисментов, как только затихает последний аккорд и голос певца-любителя. Вполне вероятно, что подобная радость как-то связана с выше упомянутой жидкостью подозрительного вида, которой всех стремится напоить трудовик, но это не точно.       Звучит следующая песня, когда центральная дверь отворяется и в школу заходит Чернышов, который осмелился появиться здесь только из-за того, что забыл какие-то книги в шкафчике. Он воровато оглядывается по сторонам: не наткнуться на Софью Богдановну — его первостепенная задача. Внимательно прислушавшись, он узнаёт голос Яна Андреевича и тихо комментирует:       — Без святой воды здесь не обойтись.        Историк берёт ноту повыше, как будто услышав замечание в свою сторону.       — Лучше кол.       В коридоре, напрочь забитом людьми, Чернышов видит Перова, который со злобной интонацией обращается к группе учеников, желая испортить или хотя бы понизить их настроение:       — Разговариваете? Ну-ну.       На них это не производит никакого эффекта. Ученики, озадаченно хмыкнув, пожимают плечами и пробираются через толпу, чтобы уйти от странного мальчика. Тимофей оглядывается в поисках знакомого (или счастливого) лица — и находит. Сделав несколько шагов, он оказывается совсем рядом с лучшим другом. Теперь в его замечании звучит не вражда, а скорее сочувствие, перемешанное со скептицизмом:       — Пришёл? Ну-ну.       — Я попал в ад? — задаёт риторический вопрос Артём и радостно добавляет, подняв руки вверх: — Ура-а-а!       — Ты попал в ад? Ну-ну.       Случается то, чего так опасался юный экзорцист: его замечает Софья Богдановна. Замерев на долю секунды, она чувствует, как задыхается от возмущения. Хотя она стоит в противоположном конце коридора и, стараясь изо всех сил, беспощадно поёт Ян Андреевич, Артём слышит её голос:       — Ах ты, предатель! Как ты смеешь приходить сюда?       Чернышов растворяется в толпе, применяя навыки художника: он прячется за теми людьми, которые привлекают меньше всего внимания и носят одежду приблизительно того же цвета, что и он. Перов безучастно наблюдает за другом полминуты, пожимает плечами и отправляется бродить по школе в поисках очередных жертв.       Софья Богдановна огорчена: она безумно хотела высказать всю накопившуюся обиду либо брату, либо бывшему ученику, но они, как назло, разбегаются от неё в разные стороны, как тараканы, предчувствующие беду, или крысы, спасающиеся с корабля во время потопа.       — Чтоб ты знал, — кричит куратор, надеясь, что Артём услышит её, — ты нам больше не нужен! — и хватает за плечи мимо проходящего десятиклассника со словами: — Будешь в команде?       Паренёк явно ошарашен, и испуганно поглядывает на учительницу физики, и со страхом подмечает в её глазах безумный огонёк ярости и решимости, и может только промямлить что-то вроде:       — Не то чтобы я против...       — Ты принят! — даже не выслушав несчастного, со злорадной радостью объявляет Софья Богдановна, командует, чтобы тот нашёл Громову и всё разузнал у неё по поводу конкурса на лучшую школу города, и убегает в кабинет к трудовику.       Паренёк робко, тоскливо оглядывается по сторонам. Громовой поблизости не оказывается. Виден только бесконечный поток людей. С тяжким вздохом он поднимает глаза к небу, но поддержки там, видимо, не находит, потому что тихими, мягкими шагами поднимается по лестнице, отправляясь на поиски Александры.       А мы можем на время прервать наше повествование и рассказать о новом герое, по имени Марк Кукуяшный.       Его знает вся школа, хотя, в сущности, если вы попросите первого попавшегося ученика рассказать вам что-нибудь о Кукуяшном, вам ничего не ответят, замнутся, сошлются на дела и благополучно улизнут. Впрочем, нет: вам скажут, что его все называют Няшей. На ваш вопрос: почему? — на вас посмотрят с таким удивлением, что вы невольно почувствуете себя дурачком, и посоветуют внимательно присмотреться к внешности Марка.       Если вкратце, то кажется, будто он что-то задумал. Мы не шутим. Прекрасные карие глаза, и лицо с правильными чертами, и не толстые стёкла очков в чёрной оправе, и небольшая родинка на правой щеке, и слегка растрёпанные каштановые волосы, и робкий, но дружелюбный взгляд, и привычка постоянно записывать что-то в блокнот, и используемые им уменьшительно-ласкательные суффиксы, и эта жуткая вежливость, свойственная только англичанам или немцам, так настораживающая русского, — словом, всё в Кукуяшном вызывает подозрение и заставляет искать скрытый смысл в его поступках и словах. Тем не менее, его все называют Няшей, как мы упоминали раньше, и любят.       Также Марк увлекается фотографией, не очень любит учиться, добросовестно выполняет все домашние задания, аккуратно посещает школу. Он предпочитает не ввязываться в конфликты, а тихо, немного растерянно улыбаться, как будто зная нечто совсем очевидное, чего вы не понимаете; из-за этого никто не рискует с ним спорить.       Итак, Громова. Никто не знает, где она, да и не помнят, чтобы она приходила в школу. Марк грустно вздыхает, выслушав очередной неутешительный ответ, и собирается продолжить поиски, как вдруг Авдеева, его одноклассница, советует, указывая в сторону одиноко стоящего у стены одиннадцатиклассника:       — Няш, а ты у Глумова спроси: он тоже участвует.       Кукуяшный благодарно улыбается:       — Спасибо тебе огромненькое, Полиночка.       Авдеева краснеет от удовольствия и смущённо опускает глаза в пол.       Совсем другая реакция у Глумова: как только Марк приближается к нему на расстояние нескольких метров, Максим кричит:       — Опять ты!       Кукуяшный останавливается и беспомощно улыбается.       — Не приближайся, — сердито приказывает Глумов и машет руками.       — Почему ты так грубо себя ведёшь, Максюша?       Глумов не то рычит, не то стонет.       — Кукуяшные, — с неприязнью говорит он, передёргивая плечами. — Они убивают нервные клетки. Ломают планшеты и жизни. Зачем ты такой на мою голову свалился? Мне ведьм хватает! Уйди!       — Но, Максюша...       — Яду мне, яду! — стонет Глумов, поднимая руки к небу и отходя от Кукуяшного, который следует за ним по пятам.       Надо объясниться.       Если охарактеризовать одним словом Глумова, то в голове мелькает быстрое «язва». Если охарактеризовать одним словом Кукуяшного, то в голове мелькает быстрое «ангел». Конечно, можно вспомнить знаменитую фразу: «Противоположности притягиваются», но, поверьте, это далеко не тот случай: они отталкиваются, ещё как отталкиваются.       Как-то раз Глумову и Кукуяшному поручили помочь директору. Никто не помнит, в чём заключалась суть просьбы, зато хорошо запомнили, с каким перекошенным от ужаса лицом выбегал из школы Глумов и как виновато улыбался Кукуяшный, который довёл местного остряка своей вежливостью и, можно сказать, невинностью до нервного срыва. Да, даже Глумова можно вывести из себя.       Не удивительно, что и сейчас их встреча далеко не тёплая.       Ещё долго будет Марк преследовать Максима, чтобы тот рассказал ему о конкурсе или хотя бы помог найти Громову. Ещё долго будет Глумов стонать и проклинать всё на свете, требуя яду и надеясь наконец-то получить прощение за всё совершённое зло. Лишь в конце учебного дня (если этот день ещё можно назвать учебным) они узнают, что Громовой в школе не было. Но это уже совсем другая история.       А пока мы вернёмся к участникам команды математиков, гостям из первой гимназии и некоторым другим знакомым нам героям.       Яну Андреевичу скоро надоедает петь: садится голос, неблагодарная публика требует профессионального вокалиста, а предчувствие подсказывает, что скоро в него полетят гнилые помидоры или дряхлые глобусы. Именно поэтому историк отправляется на поиски приключений.       Первым делом ему на глаза попадается швабра, стоящая под лестницей на первом этаже. Поблизости нет ни уборщицы, ни учеников, ни учителей. Историк улыбается торжествующей улыбкой, воровато оглядывается по сторонам, набрасывается на несчастную швабру и становится то ли ковбоем, то ли поменявшей пол ведьмой, то ли обыкновенным психом, которому нечем заняться. В любом случае он носится по школе, смеясь своим зловещим смехом: «Га-га-га!» — и пугая до чёртиков окружающих.       Очень скоро на нечистую силу натыкается Чернышов, который приходит в восторг, радостно кричит и тоже начинает носиться по школе, крича:       — Где прячется этот рыцарь круглой мочалки?       Конечно же, его никто не понимает. Только Перов находит в себе достаточно мужества оставаться скептически настроенным и равнодушным к любым выходкам друга.       А рыцарь в какой-то момент своего увлекательного полёта сталкивается с Софьей Богдановной, которая уже успела немного успокоиться благодаря компании трудовика, повеселеть и даже уменьшить содержание ненависти к брату в крови. Она недоверчиво оглядывает разгорячённого историка и досадливо отмахивается от него рукой, видимо окончательно утратив веру в его адекватность:       — Тьфу на тебя.       — Не надо, — поучительно отвечает Ян Андреевич, тяжело дыша. — Ты не верблюд, а я не надоедливый турист с камерой, в которую так хочется плюнуть.       Софья Богдановна бросает взгляд, подобный сверкающему ножу, на брата. Историк понимает, что будет худо, если он сейчас же не уберётся, поэтому, прежде чем улететь, кричит намеренно затихающим, как будто угасающим голосом:       — Помни: реальность — иллюзия, Вселенная — голограмма, скупай золото!       Совсем рядом проходит шествие в виде Курчаева и Сапфирова: первый с величественным видом, гордо задрав голову, проплывает между обыкновенными смертными, а второй трясётся над его мантией, сдувает с неё пылинки и боится, как бы она не запачкалась.       — Валентин! — с чувством собственного достоинства и превосходства зовёт Президент. — Где мои верные подданные?       Сапфиров делает постную мину.       — Зрительность нулевая, Ярослав Геннадьевич.       Софья Богдановна прикладывает ладонь к лицу и мысленно умоляет Бога, чтобы всё происходящее оказалось лишь страшным сном. Она открывает глаза: ни короля, ни его портного, зато вместо них — Ян Андреевич. У его ног лежит сломанная швабра.       — Всё-таки сломал, — шепчет Софья Богдановна с тяжким вздохом.       — Это вызовы моим ремонтным силам! — ничуть не расстраиваясь, восклицает историк, хватает выжившие детали и опрометью мчится наверх.       Оставаться в коридорах школы становится опасным: сталкиваешься то с нечистой силой, то с представителями высших органов власти, то с предателями-экзорцистами, то с умоляющим оставить его в покое Понтием Пилатом. Словом, сверхбедлам. Единственным убежищем кажется кабинет трудового обучения, где Юрий Иванович внимательно выслушает, даст горсть конфеток, напоит вкусным лимонадом (надо заметить, без химических добавок, сделанным по домашнему рецепту, а потому прозрачным), добродушно пошутит, поиграет в морской бой, или крестики-нолики, или другую безобидную игру, вернёт к жизни и отправит дальше бороздить просторы школы.       Софья Богдановна, с наслаждением вспоминая самые счастливые минуты сегодняшнего дня, стремительно спускается на первый этаж, мысленно решив: «Пусть делают, что хотят: сжигают, топят, расстреливают, режут друг друга. Мне всё равно. Сегодня я маленькая принцесса».       Не совсем маленькая, но всё-таки принцесса, она проходит мимо Лопухова — вы же его помните, правда? — который безучастно пялится в пространство и всем своим видом напоминает серийного убийцу. К нему подсаживается Холодова, за которой настойчиво следит Низовцев и которая хочет, чтобы её наконец-то оставили в покое.       — Шо за взгляд убийцы?       Одноклассник Вани, по-прежнему не моргая, слегка поворачивается к ней, смотрит на неё с тем же выражением и принимает исходное положение.       — Я практиковал этот взгляд на своём враче.       — И шо ты хочешь?       — Спать.       Очень близко от них проходит Низовцев. Его походка чем-то напоминает замедленную съёмку: такая же неторопливая, плавная. Хоть картину пиши, ведь более правдоподобного горя и траура вы ни на каком лице не сыщете, даже на похоронах.       Вдруг взгляд убийцы исчезает, Лопухов прозревает:       — Надо сделать такое же лицо, чтобы учитель не посмел поставить два!       Захар с тоской смотрит на свою любовь. Та только раздражённо фыркает:       — Женщины не сдаются.       — Евреи не проигрывают.       Они обмениваются долгими взглядами, как будто проверяя, кто из них первый сдастся. Никто не собирается терпеть поражение. Холодова не спеша поднимается с лавочки, не отрывая пристального взгляда от глаз Захара, делает небольшой шаг к нему навстречу, слегка раскрывает губы, словно собираясь что-то сказать. Низовцев отвлекается, и Ваня, оправдав звание стратега и тактика, отправляется по своим делам, отвоевав заслуженную свободу и оставив Низовцева сконфуженным.       В это же время Лопухов пытается сдать литературу. Только вот жалостливый вид не помогает. Учительница остаётся суровой и хочет сберечь хотя бы остатки своей нервной системы. Её голос подобен раскатам грома среди ясного неба:       — Назови хоть какое-нибудь произведение из школьной программы, которое ты помнишь.       — «Отцы и йети», — даже не произносит — шевелит губами Лопухов.       — А если подумать?       — «Овцы и дети».       — Ну ты сказал почти правильно, — стонет учительница, — соедини!       С минуту в голове горе-ученика ведётся активная работа мысли.       — «Овцы и йети»?       — Лопухов... — звенящим голосом отзывается женщина, и кажется, будто она очень-очень далеко. — Ты читал что-нибудь из зарубежной литературы? Может быть, ты только с русской не дружишь, а?       — У меня друзей за границей нет.       Учительница вздыхает.       — Я прошу тебя... Какое угодное произведение. Пусть даже современного автора. Ну назови ты его правильно, чтобы я тебе тройку поставила.       — О, знаете, — оживляется Лопухов, — есть знаменитое произведение Селинджера! Как же его, как же оно звучит? — бормочет он и хмурится, в то время как учительница надеется на лучшее и не теряет уж было убитую веру в познания физико-математической школы. — «Над пропастью моржи»? Нет-нет... «Над пропастью коржи»? Не звучит, не звучит... Или, наверное, «Над пропастью не ржи»? О, точно! Знаю! «Над пропастью поржи»! — и, не выдержав, громко смеётся над собственной выдумкой.       В дневнике появляется двойка по литературе, поставленная кривым, пляшущим почерком, а Лопухов, искренне не понимающий, за что ему поставили столь низкую оценку, мрачно плетётся по коридорам школы, не обращая внимания ни на летающего на второй за сегодня швабре Яна Андреевича, ни на заметно повеселевшую Софью Богдановну, ни на проклинающего всё на свете Глумова, ни на преследующего Холодову Низовцева.

***

      Вечером Софья Богдановна заходит в беседу команды, к своему удовольствию замечает, что Холодова и Низовцев вернулись, добавляет в неё Марка Кукуяшного и с огромным душевным напряжением, когда каждый нерв готов встретить надвигающуюся бурю стойко, ожидает комментариев особо остроумных личностей.       Тишина.       Не похоже, чтобы та троица учеников, что онлайн, собирается что-то писать в ближайшее время. Куратор немного успокаивается, ждёт несколько мучительно долгих минут, а затем преспокойно идёт составлять план действий на ближайший месяц: в душе она всё ещё вынашивает мечту победить брата, доказать, что она лучше, и просто поиздеваться над ним.       Появившись в сети лишь поздно вечером, уставшая, разбитая, желающая только одного — сна, она замечает, судорожно вздохнув, огромное количество сообщений, которые всё приходят и приходят.       Делать нечего, Софья Богдановна листает в начало и принимается за чтение.       Валентин Сапфиров изменил название беседы на «Тупоугольный стол».       Захар Низовцев: Что за проявление креатива?       Максим Глумов: Да, это я здесь самая креативная личность!       Валентин Сапфиров изменил название беседы на «Рыцари Тупоугольного стола».       Иванна Холодова: Ты, шо, успокоиться не можешь?       Валентин Сапфиров: Милочка, что вы здесь забыли? Вы, по своему обыкновению, должны уничтожать вражеских личностей (предпочтительно самых креативных).       Максим Глумов: На-а-а-адо же, какая забота.       Захар Низовцев: Не обижайте мне тут Ванюшу!       Иванна Холодова: Шо-о-о-о? Какая я тебе Ванюша? Ты, пиллок (идиот)!       Ярослав Курчаев: Я снова не понимаю, что она говорит, но абсолютно согласен.       Марк Кукуяшный: Ванечка, Максюша, Яричек, Валентинчик, почему вы ссоритесь? Давайте жить дружненько!       Максим Глумов: Яду мне, яду!       Ярослав Курчаев: Никогда не встречал столько суффиксов в одном предложении.       Захар Низовцев: Дайте ему уже яду.       Валентин Сапфиров:

СТАТУТ НАФТО (Научно-академического Физико-теоретического Отряда) 1. Взаимоунижение. 2. Умение говорить. 3. Спланированность в ненависти. 4. Сплочённость против одного человека. 5. Культура грубого общения и нецензурной речи. 6. «Критикуй личность, а не идею». 7. Возлюби Президента своего и не перечь ему ни в чём. Аминь.

      Максим Глумов: Да, да, да! Восхваляйте меня! Создайте клуб моих поклонников! Назовите в честь меня культ! А лучше секту! Убивайте людей, морально унижая их, во имя своего повелителя! Да-а-а!       Марк Кукуяшный: Максюша, как ты можешь вместить столько ненависти в одном сообщении?       Максим Глумов: Талант.       Ярослав Курчаев: Президент оскорблён! Как смеет презренный самозванец присваивать себе нашу почётную должность? Валентин, посмотри на этот беспредел!       Валентин Сапфиров: Вы правы, Ярослав Геннадьевич. Мерзких душечек просим удалиться.       Марк Кукуяшный: Прошу вас, не ссорьтесь.       Максим Глумов: Леопольд, уйди.       Захар Низовцев: Как, без язвительного замечания? За что я тебе деньги плачу?       Максим Глумов: Ты не платишь мне, а я человек простой: не дают — сам беру.       Иванна Холодова: Так шо купи мне приставку, скайвер (бездельник).       Максим Глумов: Попрошу без оскорблений! Это моя прерогатива!       Максим Глумов: К тому же, я знаю английский, барми (чокнутая).       Иванна Холодова: Уважаю, но презираю.       Максим Глумов: О-о-о, как мило.       Захар Низовцев покинул беседу.       Валентин Сапфиров: Мои милые, когда закончится эта драма?       Ярослав Курчаев: Дра-а-амы бо-о-ольше не-е-ет! Нет бо-о-о-ольше дра-а-амы!       Софья Богдановна, дойдя до последнего сообщения, застаёт себя за тем, что громко смеётся и вытирает проступившие на глаза слёзы. Она улыбается вздрагивающей улыбкой и, несмотря на усталость, чувствует, как хорошо, как тепло становится где-то в районе груди. И понимает, насколько сильно она успела привязаться к этим вечно ссорящимся подросткам.       Марк Кукуяшный: Ты не Полиночка Гагарина.       Софья Золотарёва: Кто-нибудь, выключите магнитофон.       Ярослав Курчаев: Неуважение к Президенту! Не сметь «тыкать», презренный раб!       Максим Глумов: Постойте, Софья Богдановна, вы всё это время были здесь?       Софья Богдановна решает немного слукавить.       Софья Золотарёва: Ну да. Вы мой личный телесериал.       Захар Низовцев: Надо платить за сеансы.       Максим Глумов: Ты же больше не помешан на деньгах.       Захар Низовцев: Я только комментирую.       Иванна Холодова: Ты, шо, обратно вернуться успел? Когда?       Максим Глумов: Ведьма!       Иванна Холодова: Он гай (парень).       Максим Глумов: Кто знает, кто знает.       На этом заканчивают: умудрённые вчерашним опытом, когда из-за ссоры с Чернышовым пришлось сидеть допоздна, расходятся спать. Кукуяшный сидит дольше всех, перечитывая диалог, в котором ему довелось принять участие, и пытаясь запомнить не только внешность, но и характер каждого участника.       Софья Богдановна заваливается на кровать и моментально засыпает, сжимая в одной руке телефон, а во второй — исписанный красивым, но неровным почерком листок с расписанием тренировок — подготовки к следующему этапу конкурса, под названием Спартакиада.       В то время как математики расходятся спать, переписка филологов только оживает.       Ян Пасечник: Халлоу, оболтусы!       Ян Пасечник: Ну и где ваши сообщения благодарности и безграничной преданности? Почему вы не боготворите своего любимого, незаменимого учителя? Это именно он устроил вам ещё один выходной.       Ян Пасечник: Ну нет их, этих сообщений. Нету! А должны быть!       Ян Пасечник: Как и ваша совесть: её нет, а она должна быть.       Мирон Рисположенский: А вы не обнаглели, Ян Андреевич?       Оксана Беляева: Вас никто не просил организовывать День закрытых дверей.       Ян Пасечник: Вот в следующем году будете три дополнительных дня работать!       Артём Чернышов: А в следующем году нас здесь не будет.       Хитрый смайлик.       Ян Пасечник: Я позабочусь о том, чтобы вы в это время работали! Или сидели в университете на парах с деспотичным профессором!       Ян Пасечник: Может быть, даже со мной.       Задумчивый смайлик.       Тимофей Перов: Разве вы сможете? Ну-ну.       Ян Пасечник: Ты не знаешь границ моей власти, мальчик. Среди байкеров есть те, кто преподаёт так же, как и я.       Мирон Рисположенский: То есть безответственно?       Николай Неизвестный: В таком случае они едва ли кого-нибудь чему-нибудь смогут обучить. За те годы, что мы вас изволили, к несчастью, знать, вы ничего путного вам не поведали, сударь. Сие есть горькая правда, которую вам необходимо принять к сведению.       Ян Пасечник: Сударь обнаглел. Окончательно. Бесповоротно. Два по истории!       Мирон Рисположенский: Вы всем это обещаете, но никогда не выполняете своих обещаний, разве нет?       Ян Пасечник: На самом деле я добрый. В глубине души. Очень глубоко. И проявляется это редко. По четвергам.       Оксана Беляева: Сегодня не четверг.       Ян Пасечник: В моей Вселенной четверг.       Оксана Беляева прислала запись со стены:

Десять хитрых магов в нижний мир попасть хотели, Один забыл закрыть портал, и их осталось девять. Девять хитрых магов круг чертили между сосен, Один халтурил, не замкнул, и их осталось восемь. Восемь хитрых магов в склепе увидали тень, Удрали все, один упал, и их осталось семь. Семь хитрых магов замышляли злую месть, Один про откуп позабыл, и их осталось шесть. Шесть хитрых магов научились исчезать, А появиться вновь из них сумели только пять. Пять хитрых магов заклинания творили, Один напутал все слова, осталось их четыре. Четыре хитрых мага колдовали до зари, Один уснул лицом в котёл, и их осталось три. Три хитрых мага добывали волчий корень, Один нарвался на волков, и их осталось двое. Двое хитрых магов дзен ловили между льдин; Тот, кто послабее был, замёрз; остался лишь один. Маг огляделся и взгрустнул, что не с кем куролесить, Вздохнул, перевернул часы — и вот их снова десять!

      Озадаченные неожиданным стихотворением, молчат. Пытаются сообразить, к чему оно, какой скрытый смысл в нём спрятан и на что Беляева хотела намекнуть, но не понимают. А Оксана довольно потирает ладони, лёжа в кровати: ей всегда хотелось озадачить ярых шутников, чтобы полюбоваться тем, как их красноречие и остроумие тают на глазах. Видимо, даже в хрупких девушках порой проскальзывают дьявольские огоньки.       Тем временем писатели не дремлют. За время продолжительного молчания Ахматов успевает переделать стихотворение на свой лад.       Роман Ахматов:

Десять хитрых магов в нижний мир попасть хотели, Святая Марго забыла закрыть портал, и их осталось девять. Девять хитрых магов круг чертили между сосен, Ян халтурил, не замкнул, и их осталось восемь. Восемь хитрых магов в склепе увидали тень, Удрали все, Счастливцева упала, и их осталось семь. Семь хитрых магов замышляли злую месть, Мирон про откуп позабыл, и их осталось шесть. Шесть хитрых магов научились исчезать, А появиться вновь из них сумели только пять (без Неизвестного). Пять хитрых магов заклинания творили, Перов напутал все слова, осталось их четыре. Четыре хитрых мага колдовали до зари, Окси уснула лицом в котёл, и их осталось три. Три хитрых мага добывали волчий корень, Роман нарвался на волков, и их осталось двое. Двое хитрых магов дзен ловили между льдин; Бессовестина, послабее быв, замёрзла; остался лишь один. Чернышов взгрустнул, что не с кем куролесить, Вздохнул, перевернул часы — и вот их снова десять!

      Ян Пасечник: Я не понял: почему от учителей первыми избавились?       Ян Пасечник: Хотя любой нормальный ученик поступил бы так же.       Ян Пасечник: Я горжусь тобой, писака!       Николай Неизвестный: Отчего мы не появились, а исчезли в неизвестном направлении?       Ян Пасечник: Может быть, оттого, что ты застрял в прошлом веке?       Николай Неизвестный: И с какой стати непочтенный сударь — герой?       Мирон Рисположенский: С каких это пор люди, которых съели волки, герои? Ему дали медаль «Вкуснейший»? Или он быстро переварился?       Оксана Беляева: Надеюсь, котёл хоть крупным был, чтобы я и варила, и веселилась, и варилась.       Тимофей Перов: Я напутал все слова? Ну-ну.       Тимофей Перов: Ну, может быть, в криминальном прошлом.       Артём Чернышов: А я самый везучий!       Роман Ахматов: Нет, вы всего-навсего единственный экзорцист из всех нас.       Мирон Рисположенский: У идиотов жизней много, забыли?       Ян Пасечник: А главное зло спит.       Мирон Рисположенский: Кто?       Ян Пасечник: Зло спит, и её совесть спит.       Артём Чернышов: Вы почему-то бодрствуете.       Ян Пасечник: Подкол?       Ян Пасечник: Подкол, да?       Ян Пасечник: Подколол учителя, да?       Ян Пасечник: Пять по истории.       Артём Чернышов: Можно я буду подкалывать вас весь учебный год?       Ян Пасечник: Можно, можно. Ты ведь знаешь, что я не держу свои обещания, так что тебе ничто не грозит. Как и Неизвестному, впрочем.       Ян Пасечник: А может, и грозит.       Ян Пасечник: У меня настроение очень быстро меняется.       Ян Пасечник: Со скоростью алкоголика, бегущего в супермаркет.       Мирон Рисположенский: Разве алкоголик может быстро бежать? Он вечно пьёт, соответственно, он вечно пьяный. Значит, он не может быстро бежать. Только ползать. Разве нет?       Ян Пасечник: Ты не видел, как местные алкоголики под моим окном ползают. Как удавчики: уи-уи!       Артём Чернышов: У вас, видимо, ночное обострение.       Ян Пасечник: У меня ночное веселение. Смотри, Чернышов, как бы твои колья не обратились против тебя.       Евгения Бессовестина: Я вижу 50+ сообщений что я пропустила       Оксана Беляева: Свою свадьбу с Чернышовым.       Евгения Бессовестина: ЧТО       Евгения Бессовестина: Не может быть!       Евгения Бессовестина: Я только проснулась от оповещений.       Евгения Бессовестина: А, вы шутите.       Евгения Бессовестина: Ну вас.       Ян Пасечник: На свадьбу пригласи-то.       Артём Чернышов: Фиг вам.       Ян Пасечник: Сам приду.       Артём Чернышов: Не придёте.       Ян Пасечник: Приду, спорим?       Артём Чернышов: Ага.       После появления единственного спящего из всей команды человека понимают, что тоже хотят спать и слишком засиделись в обществе неугомонного учителя истории. Ян Андреевич всю ночь строчит сообщения разной длины, в которых смешиваются и юмор, и страдания, и угрозы, и щепотка сумасшествия — словом, интересные это сообщения, хоть на выставку в музей юмора посылай. А поскольку такого музея не существует (пока что), то придётся довольствоваться лишь тем, что имеем.