Крещение школой

      Природа любит преподносить сюрпризы, а в городе N давно привыкли к странностям. Жители ничуть не удивятся, если в самый разгар лета пойдёт жуткий ливень, всё небо затянет тяжёлой тучей и будет казаться, что кто-то накрыл земной шар колпаком. Никто не произнесёт даже слова жалобы, если за несколько дней до Нового года растает весь снег и под ногами образуются длинные ручьи, издалека напоминающие реку Нил. Они стойко переживут наводнение, землетрясение, извержение вулкана, метеоритный дождь, ураган и даже не зададутся резонным вопросом: откуда всё это возьмётся в их городе?       Не удивительно, что, когда 19 января наступает резкое потепление, жители города N со смирением сбрасывают зимние куртки и надевают весенние пальто, прячут варежки и достают зонтики, упаковывают зимние сапоги и натирают до блеска лёгкие ботинки.       Как раз в это время в школах ведётся подготовка к Спартакиаде. Несмотря на то что спортивные соревнования будут только через месяц, команды загораются желанием основательно подготовиться к этому этапу. Боевой дух значительно вырос, участники сплотились и рвутся в бой, чтобы доказать: их школа самая лучшая, а иначе быть не может.       Даже Ян Андреевич, со своей безалаберностью, принимается за учеников и на уроке физкультуры договаривается с учительницей провести подготовку к соревнованиям. По его технике. Разумеется, на время. 7 «Б» и 9 «А» ликуют: их отпускают с истории и физкультуры, а участники команды — минуточку внимания! — добровольно переодеваются в спортивную форму и выстраиваются в ровную линию, ожидая своего предводителя.       Неизвестный и Ахматов, по злой иронии, стоят рядом, в самом начале линии. Писатель с пренебрежением рассматривает странную, непохожую на спортивную одежду Дворянина: не то панталоны, не то кальсоны, вышитая кружевом рубашка, обувь с причудливыми бляшками, непонятного покроя накидка, высокий цилиндр и неизменная трость. Тем же самым занят и Николай, постоянно морщась из-за близости заклятого врага и стараясь держаться подальше от его балахона.       Не обходится, конечно же, без ссоры.       — Сударь, — злобно начинает Неизвестный, — не соизволите вы переместиться туда, где вам самое место, то есть в конец очереди, и пропустить дам и джентльменов вперёд?       — Мумифицированное существо, — не менее злобно парирует Роман, — не соизволите ли вы переместиться туда, где вам самое место, то есть в музей или на помойку, и не смущать прилично одетых граждан?       — Не уважаемый! Вам бы следовало купить себе воображение, поскольку вы способны лишь на то, чтобы переделывать чужие фразы. Мы с трудом понимаем, как ваши так называемые произведения могут читать.       Задетый за живое, Ахматов возмущённо отбрасывает свои отросшие до плеч волосы назад, трясётся от ярости и решительно отрезает:       — Сначала научитесь понимать хоть что-нибудь без труда, сначала добейтесь, чтобы вас читали 703 подписчика, а затем критикуйте.       Чернышова, стоящего следом за Ахматовым, стремительным жестом отодвигает в сторону Бессовестина. Она наклоняется к Роману.       — Сколько-сколько у тебя подписчиков?       — 703, — с гордостью повторяет Роман, с чувством собственного достоинства выпрямляясь.       Неизвестный фыркает и шепчет:       — Выделывайся, выделывайся.       — А у меня 982, — добродушно хвастается Евгения.       Самооценка Ахматова возвращается к своему обычному уровню — ниже плинтуса: юный писатель как-то сразу сжимается, огонёк в глазах гаснет, поднимается волна зависти, а долгая ненависть к Дворянину, как по волшебству, переключается на Бессовестину.       Неизвестный злорадствует и обращается к Евгении, почтительно наклоняя голову:       — Сударыня, мы от чистого дворянского сердца благодарим-с вас за оказанную услугу, поскольку вам-с удалось невозможное: вы избавили нас от заклятого врага и сделали нашу жизнь светлее-с и спокойнее-с.       Он элегантно кланяется и собирается поцеловать ручку смущённой Евгении, но Чернышов мигом меняется с ней местами и шипит:       — На Масленице сожгу вместо чучела, если будешь приставать.       — Не бойся, — подаёт голос Бессовестина, улыбаясь, — никто из вас меня не интересует. Как я могу разрушить такие замечательные пары: Артифея и Ролая? — и она умиляется, прикладывая кулачки к щёчкам.       Чернышов закипает от злости, но старается дышать ровно. Мысленно он пытается отговорить себя от заманчивой перспективы увидеть два чучела на Масленице. Неизвестный ошарашен подобным заявлением и может только сделать несколько слабых шагов назад, подальше от расстроенного, ничего не замечающего Ахматова.       В полусонном состоянии находятся Оксимирон и Перов, поэтому они не участвуют в общем разговоре. Юные химики всю ночь разрабатывали план по захвату вражеской лаборатории шестой школы, но так и не пришли к общему согласию. Тимофей же снова предпринял попытки узнать как можно больше, тем самым вернув себе самооценку и почётное звание Википедии, но под утро разочаровался в способностях человеческого мозга, который не способен удерживать так много информации за раз, и погрузился в меланхолию.       Дверь спортзала распахивается, и на пороге вырисовывается силуэт Яна Андреевича. У него безумные глаза, торчащие в разные стороны волосы (одна половина почему-то гладко приглажена, а другая стоит дыбом) и рупор в одной руке. Он одет в длинную парку рыжего цвета.       — Я не верю людям, у которых начёс больше головы! — орёт историк, захлопывая дверь перед самым носом растерянного Тополёвского-Пухова, который провёл эксперимент со своими волосами и пришёл пересдавать историю.       Ян Андреевич оборачивается к команде. Ученики стоят, застыв в одном положении и удивлённо рассматривая куратора, который, поднеся рупор ко рту, кричит:       — Я не понял: почему тараканы до сих пор здесь? Марш на улицу!       Через десять минут ярого сопротивления и взаимных упрёков они всё-таки вынуждены сдаться под напором настойчивого Яна Андреевича, которому захотелось совместить полезное с приятным, то есть закалить учеников и заодно подготовить их к Спартакиаде. Правда, никто так и не понял, где здесь приятное, но спорить с историком, как известно, бесполезно.       Итак, команда уныло плетётся во двор гимназии. Куртки разрешено надеть лишь девочкам, над которыми Ян Андреевич сжалился, разрешив им не бегать, а просто наблюдать за весёлым зрелищем вместе с ним. Оксана мигом хватает рюкзак и занимает лавочку, начиная готовить бутерброды и чай для страдальцев. Бессовестина забирается на поваленное бревно, поджимает под себя ноги, кутается в тёплую, пушистую шубу, подаренную ей на День рождения, и думает над следующей главой фанфика.       Куратор в уверенной позе становится рядом с бревном. Куртка распахнута. Шарф свисает с шеи и в любую секунду грозится свалиться вниз. Шапки, как всегда, нет. Волосы более-менее приглажены. Он заставляет Неизвестного, Ахматова, Чернышова, Перова и Мирона бегать по произвольному кругу лёгким бегом и подгоняет их совсем не воодушевляющими криками.       Очень скоро Мирон просыпается и возвращается к своему обычному состоянию, то есть задаёт вопросы.       — Почему вы мучите нас?       — Учитель имеет право, — с довольным видом отвечает историк.       — А почему вы пользуетесь таким жестоким методом?       — Вы должны сказать мне спасибо. Я вас закаляю, таракашки!       — А почему таракашки? — не отстаёт Мирон.       — Потому что вы каждый день прыгаете в моих мозгах, — с неожиданной мрачностью отвечает Ян Андреевич.       — Мы в ваших мозгах? — подключается Перов и со злобой налегает: — Ну-ну.       Под угрожающие восклицания, эффект которых усиливает рупор, приходится прекратить разговоры и продолжать наворачивать круги. Когда садисту надоедает картина уныло бегающих по кругу тараканов и пытающейся напоить их чаем Оксаны, он заставляет их делать разминку.       Выглядит разминка, надо сказать, странно. Вернее, не столько разминка, сколько люди, её делающие: существо, одетое в одежду, которая кажется украденной из музея и в любой момент грозится распасться на мелкие кусочки; существо, одетое в одежду, которая лишь издалека напоминает одежду; существо, шепчущее проклятия и сжимающее в руке предмет, напоминающий крест; существо, постоянно задающее вопросы; наконец существо, злобно отвечающее на эти вопросы одной и той же фразой — «ну-ну».       Яна Андреевича, кажется, эта ситуация забавляет: он весело прохаживается туда-сюда, ненавязчиво пританцовывая, что-то мурлыкая себе под нос и изредка покрикивая на учеников. Его весёлость не способно смутить ничто, и начинает казаться, будто этот человек принимает что-то для поддержания хорошего настроения. Может, это правда и он умело это скрывает? Кто знает, кто знает...       Траурное молчание прерывает Чернышов, делающий повороты туловища. Не то чтобы ему захотелось поговорить, нет, но ему вдруг пришло в голову, что если пожаловаться, то вполне можно облегчить свои страдания и даже пробудить остатки совести у Святой Инквизиции.       — Только перешёл, — начинает он убитым, тягучим голосом, — в новую школу...       — Гимназию! — хором поправляют его.       — Ну гимназию...       Перов, который радуется при каждом упоминании слова «ну», радостно добавляет:       — Ну!       — Та дайте договорить, — возмущается Артём и на время останавливается, прекращая делать упражнения и вызывая неудовольствие историка. — Так вот, только сбежал от одних чертей, только перешёл к, казалось бы, нормальным людям...       — Ну-ну.       — ..., а меня в первый же день...       — Не в первый же, — замечает Бессовестина.       — Ну-у-у?       — ... припахали к общественному труду, — всё же удаётся закончить Чернышову.       Ян Андреевич довольно жмурится. Кажется, его ничуть не смущает обвинение в его же сторону. Он назидательно отвечает фразой, с которой невозможно не согласиться:       — Пока полиции нет, всё законно.       А Неизвестный, быстро поменявшись местами с выпавшим из реальности Ахматовым, шепчет в самое ухо Чернышову:       — Сударь, это только начало. Дальше — хуже. Бегите, пока можете. Спасайте свою бессмертную душу из лап сего...       — Разговорчики в строю!       Дворянин с недовольным ворчанием возвращается на исходное место.       Крик историка почти над самым ухом пробуждает Ахматова ото сна. Он удивлённо оглядывается по сторонам, безразлично проскальзывает взглядом по Дворянину, с ненавистью впивается глазами в Бессовестину, пишущую на телефоне новую главу, сочувственно покачивает головой при виде Чернышова и наконец-то подаёт признаки жизни:       — Нам кажется, этим личностям, — тут он снова сочувственно кивает головой на Чернышова, — чем хуже, тем лучше: они помешаны на нечистой силе.       — Так почему он жалуется? — спрашивает Мирон, принимая от Оксаны втихомолку всунутый бутерброд и быстро отпивая чай из термоса.       Оксана — о, эта святая девушка! — по очереди даёт напиться каждому, причём с поразительной быстротой и невозмутимостью, в то время как Бессовестина отвлекает Яна Андреевича разговором и демонстрацией видео на телефоне.       Поблагодарив Беляеву и покосившись на спину куратора, Чернышов всё-таки отвечает:       — Из принципа.       — Из принципа? Ну-ну.       — У экзорцистов есть принципы? — не сдаётся Мирон.       — Да, есть, — медленно отвечает Артём, буравя пристальным взглядом ничего не подозревающего Перова, который только притворяется рассеянным, а на самом деле ждёт возможности вставить свою коронную фразу, — убивать тех, кто сильно похож на демона своим раздражающим поведением.       Все взгляды вмиг переключаются на смеющегося историка. Даже Оксана застывает на долю секунды, но мгновенно оправляется и дальше возится с продуктами на лавочке. Ахматов считает должным блеснуть своими интеллектуальными способностями:       — «Взрослый мужчина — это случайно выживший мальчик».       Резко понизив голос, Мирон уточняет:       — Мальчик, который выжил?       — А он похож на Гарри Поттера, — подаёт голос Бессовестина, причём свободно, громко, нисколько не смущаясь.       Пятеро спортсменов в ужасе замирают, готовые к казни. Кто-то умудряется найти в себе достаточно сил, чтобы сделать Евгении знаки помолчать (просто сложить руки в умоляющий жест). У Оксаны падает сковородка, заставляя Неизвестного взвизгнуть и подпрыгнуть на месте. Следом за сковородкой на землю падают его трость и цилиндр.       Юный сыщик ОТП не понимает, чего от неё хотят, и, не обращая внимания на просматривающего что-то в телефоне историка, продолжает:       — Эх, надо начать новый фанфик. А вы — трусы! Он в наушниках.       Присматриваются: действительно, внимание Яна Андреевича целиком поглощено телефоном, а от ушей тонкими ниточками тянутся наушники. Облегчённо выдыхают и окончательно перестают заниматься импровизированным спортом. Снова подбегает Оксана и приносит горячие бутерброды. Она проворно раздаёт стаканчики и наливает в них чай. Никого не смущает, откуда у неё появилась горячая еда: лишь бы согреться и вкусно поесть.       Ахматов, вонзая клыки в бутерброд и с недобрым выражением лица поглядывая на Бессовестину, бормочет:       — Конкурирующая компания.       — Повторяем фразы, — пропевает Евгения, приближаясь и принимая свой стаканчик, — никакого воображения.       — Не дай бог, — шепчет Чернышов, — ты будешь конкурировать с ней в том, что она пишет.       Николай, который снова мистическим образом оказывается рядом с экзорцистом, одобрительно замечает:       — Да, сударь, мы согласны: с таким контингентом трудно не поверить в существование высшего разума, его сиятельства Бога.       Чернышов краснеет: его тайна разгадана и озвучена. Бессовестина хмыкает, хитро прищуривая один глаз и рассматривая Артёма и Николая, стоящих рядом, и страшно представить, что творится в голове у начинающего писателя, помешанного на слэше, и мы надеемся, что никто никогда об этом не узнает.       Выражение лица Евгении подмечает Ахматов и понимает, что на неё снизошло вдохновение. Его душит не то зависть, не то злоба, не то желание пригласить её в соавторы, и Роману трудно решить, какой из этих голосов ему следует послушать в первую очередь.       Оксимирон стоят близко друг к другу, пьют чай и тихо обсуждают своего недавнего кумира в лице Яна Андреевича. Они не знают, что им делать: простить куратору его сегодняшнюю выходку или начать мстить. Мирон склоняется больше к первому варианту, но Оксана всячески поддерживает второй. Встаёт на её сторону, от нечего делать, Перов, который ехидным блеском в глазах и желчными интонациями напоминает Глумова.       Вдруг раздаётся голос Яна Андреевича, о котором половина учеников успела забыть:       — Бр-р-р-р-р... Дурацкая была идея. Как вы смогли бегать, делать упражнения, разговаривать и при этом выжить, не умерев от холода?       Здесь мнения расходятся, и все отвечают одновременно, каждый проявляя свою индивидуальность.       — Благодаря дьяволу.       — Кулинары живучи.       — Ну-ну.       — Материал для фанфика.       — Нас подпитывала ненависть.       — Разве мы не умираем?       — Дворяне не сдаются! — выкрикивает Неизвестный с лёгким опозданием, из-за чего его голос одиноко разносится по двору гимназии.       Пожав плечами и не вызывая ни капли подозрения, Чернышов всё же думает: «Не сдаются и, видимо, не умирают несколько столетий подряд. Хм-м-м-м... В него вселился демон?» — и пристальнее всматривается в Николая.       Громкий чих Яна Андреевича заставляет всех встрепенуться от радости, и, прежде чем куратор успевает сказать хоть слово, команда срывается с места и мчится в тёплое помещение, чтобы согреться — ну или пожаловаться Святой Марго на издевательства со стороны учителя истории. Тут уж как получится.

***

      Команда десятой школы подвергается менее изощрённым пыткам со стороны Софьи Богдановны. Если говорить начистоту, практически никаким пыткам она не подвергается, а так, куратор лишь ненавязчиво старается заставить учеников подготовиться к Спартакиаде с помощью уговоров, весёлых переписок и позитивного настроя. Удивительно, но это работает. Впрочем, возможно, есть другой мотив, но о нём нам неизвестно. А чего не знаем, того не знаем.       Так вот, в тот же день, 19 января, математики собираются в спортзале, или, как его по-другому называют среди учащихся десятой школы, физрульном зале. Нет только Громовой, но это никого не останавливает: не слишком быстро переодевшись, ученики рассредоточиваются по разным концам помещения и занимаются кто чем.       Сапфиров, например, радостно сжимает кулаки, поддерживая Курчаева в нелёгком деле качания пресса. Президент пыхтит, надувает щёки, делает страшные глаза, вращает белками, но сдаваться не собирается и готов пожертвовать чем угодно, лишь бы осилить эти несчастные семь раз: седьмой застревает где-то посередине, и всё время возникает опасность отклонения в отрицательную сторону.       Развалившись на одной из лавочек, Глумов уничтожает пакет с печеньем, которое он купил для пробы. Сейчас он с видом знатока пытается понять: годное печенье или нет, стоит его брать снова или пойти устроить скандал с продавцами, потому что дома скучно. Рядом лежат гантели (на случай, если зайдёт Софья Богдановна), но на них юный спортсмен даже не поглядывает.       Самым радостным из всей компании выглядит Кукуяшный, который дружелюбно рассматривает сотоварищей и параллельно распутывает скакалку. О, это коварное дело, для него нужно иметь крепкие нервы и железное терпение — или позитивный настрой.       Холодова, по устоявшейся традиции, которую она не намерена нарушать, играет в телефон. В этот раз обходится без шатающихся лавочек и высунутого языка: эта игра требует максимального спокойствия и открывшихся чакр. Ваню ничто не способно сдвинуть с места, даже томно вздыхающий в нескольких метрах от неё Низовцев.       Как только Софья Богдановна открывает дверь физрульного зала, Глумов запихивает в рот горсть печенья и поспешно хватает гантели. Он не рассчитывает сил, поэтому приходится страдать от невыполнимой миссии приблизительно так же, как Курчаеву.       Куратор полна решимости. Её нисколько не расстраивает безделье отдельных личностей. Наоборот, она готова вдохнуть в них силы для занятий спортом и начинает с того, что помогает Кукуяшному распутать скакалку, хвалит Глумова за усердие, желает удачи Президенту и стремительно приближается к Холодовой.       — Ваня, — ласково зовёт Софья Богдановна, протягивая девушке мяч, — ты хотя бы сделай вид, что тренируешься.       Не отрываясь от экрана, геймер берёт протянутый мяч (в воображении меч) и не глядя закидывает его в корзину. Самооценка оставшейся части команды падает с истерическим криком.       Кто-то восхищённо свистит. Оказывается, это выглядывает из-за маленькой двери, ведущей в каморку физрука, сам физрук, который хватается за ручку и блокнот, чтобы записать Холодову на всевозможные спортивные соревнования и в следующем году не забыть о ней.       Раздаётся неуверенный, но искренне радующийся голос Марка:       — Молодец, Ванюша!       На Кукуяшного бросают убийственный взгляд, но ничего не говорят. Еврею остаётся лишь недовольно поджать губы, сдержать вырывающиеся наружу жалобы и молча отвернуться.       — Шо ты сказал? — угрожающе переспрашивает Холодова, слега приподнимаясь на месте и отвлекаясь от игры. — Шо ты сказал? — повышает она голос, и, кажется, вот-вот разразится буря, но в следующий момент Ваня смущённо добавляет: — Спасибо.       — Надо нанять убийцу, — одновременно шепчет Низовцев, прикрывая глаза и хватаясь руками за волосы. — Нет, не надо деньги тратить... Но это же Ваня... Мои сбережения... А то, что было на катке?.. Но она же мне...       Короче говоря, мы оставим Захара с его внутренним конфликтом наедине. Вряд ли можно с уверенностью сказать, что творится в душе подростка, как он отреагирует на те или иные события, каким будет его решение, удивит он окружающих здравым смыслом или вновь поступит как ребёнок. Да, много тайн в человеческой душе, но ещё больше их в душе того, кто не знает, как быть с первой влюблённостью: довериться себе или попросить совета?       Но мы немного отвлеклись.       Курчаев, оскорблённый тем, что кто-то лучше него, с воинственным видом поднимается в полный рост. Он слегка шатается, потому что не привык к физическим нагрузкам, но это его не останавливает. Он берёт одиноко оставленный на полу мяч, под одобрительные замечания Сапфирова приближается к линии, от которой собирается бросать, и прицеливается. Валентин следит за Президентом затаив дыхание.       Вот мяч описывает в воздухе дугу, приближается к корзине, но натыкается на преграду в виде твёрдого кольца и отскакивает в сторону. Несколько голов синхронно оборачивается, чтобы проследить за местом, куда приземлится снаряд, и в это время физрук приближается к Холодовой, держа в руках блокнот и не озираясь по сторонам, и в следующий миг...       — Курчаев!!!       — Волей Президента... — испуганно пищит Ярослав, как-то неожиданно сжимаясь и втягивая голову в плечи, в то время как физрук потирает ушибленный глаз и опускается на корточки, чтобы поднять блокнот.       — Ярослав Геннадьевич, — шепчет Сапфиров, — бегите.       — Курчаев!!!       И Курчаев побежал.       Он перепрыгивает через козла, кувыркается несколько раз на мате, вихрем мчится мимо ошарашенного Глумова, вскарабкивается с фантастической скоростью по канату и повисает с испуганным видом под самым потолком.       Софья Богдановна довольно улыбается:       — Не зря тренируемся.       — Ура-а-а-а! — скромно радуется Кукуяшный. — Яруся, молодчина!       Перепуганный до смерти и получивший несколько микроинфарктов, Сапфиров набрасывается на Марка, лишь бы выплеснуть свой страх на ком-нибудь:       — Как вы смеете, дорогуша? Ярослав Геннадьевич страдает от неуважения со стороны посторонних, а вы смеете насмехаться над ним?       — Не ругайся, Валентинюша. Ты же добренький мальчик.       — Милочка! — ревёт Валентин. — Вы откровенно хамите!       Такое заявление озадачивает даже Глумова:       — И чем?       Сапфиров задыхается, размахивает руками, пытается что-то проговорить, но, к своему стыду, не может придумать более-менее вразумительного оправдания.       — В том-то и дело, что не знаю, душечка!       — Валентяша, будь добрее.       — Да-а-а-а-а-а, — с мерзкой интонацией протягивает Глумов, — теперь у нас двое геев.       Низовцев перестаёт бессвязно шептать себе под нос, поперхнувшись воздухом после последней фразы. Холодова напряжённо всматривается в местного остряка, пытаясь понять, шутит ли он или говорит серьёзно. Сапфиров и Кукуяшный тупо пялятся друг на друга, затем синхронно переводят не менее бессмысленные взгляды на Глумова.       Учителя выпадают в осадок и пребывают где-то между реальностью и космическим пространством.       Сверху раздаётся испуганный крик — это Курчаев чуть не сваливается с каната.       — Трое, — исправляется Глумов, бросив быстрый взгляд наверх.       — Да как ты... — только и может пробормотать Президент.       И тут звучит реплика, которая обращена непосредственно к Глумову:       — Себя забыл посчитать.       Холодова с уважением смотрит на физрука, имя которого так и не смогла вспомнить, и комментирует:       — Вот это уда-а-ар.       — Так, что вы устроили? — возмущается Софья Богдановна, очнувшись от оцепенения. — Александр Александрович, и вы туда же?       — Что значит «туда же»? Я натурал!       Софья Богдановна делает вдох-выдох, закрывает-открывает глаза и прислушивается к бешеному стуку своего сердца и молоточкам в висках. В ней закипает энергия, смешанная со злобой, которую она едва сдерживает.       — Так! — решительно восклицает она, встряхивая головой. — Хватит обсуждать сексуальную ориентацию учеников! Мне плевать, кто вы, хоть анимешники. Я просто прошу вас подготовиться к Спартакиаде нормально, без оскорбительных шуток в чью-либо сторону.       — А что вы имеете против анимешников? — возмущается Александр Александрович, скрещивая руки на груди и сдвигая на переносице брови.       — Пожалуйста, Александр Александрович, уйдите. Займитесь своим делом. Посмотрите аниме, в конце концов.       — Между прочим, этот спортзал мой и учитель физкультуры здесь я!       Вдох-выдох.       — Александр Александрович! Прошу вас!       — И аниме — тоже сериалы! — никак не успокоится физрук, с видом обиженного ребёнка топнув ногой.       — Александр Александрович! — еле сдерживаясь, повышает голос Софья Богдановна.       — Я на вас пожалуюсь директору!       — Она в курсе, — флегматически замечает Холодова.       — Да я... я... я...       Снова в разговор вклинивается Глумов, которому, видимо, невдомёк, что сегодня ему пора уже заткнуться, чтобы не вызвать последней, сметающей всё на своём пути волны ненависти:       — Какая драма.       Это становится последней каплей для нервов куратора: она топает ногой, совсем как недавно это сделал физрук, и чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы злости, с которыми она ничего поделать не может. Она выкрикивает, и её голос срывается в некоторых местах:       — Глумов! Быстро на лестницу! Пятнадцать кругов!       — По лестнице? — не удерживается от язвительного замечания всё же испуганный Глумов.       — И печенье выплюнь, — от себя добавляет недовольный Александр Александрович.       Ученик с недовольной миной плетётся к лестнице, причём проходит мимо растерянно стоящего со скакалкой Кукуяшного и насупившегося, как воробей, Сапфирова, который успел забиться в дальний угол лавочки.       Глумов говорит какую-то несуразицу:       — Тф вф фо!       — Если ты меня послал, — спокойным тоном отвечает физрук, — я поставлю тебе два за год и заставлю пробежать эти пятнадцать кругов, но уже вокруг нашего парка.       — Фифите (мы предполагаем, это слово должно означать «извините»).       — Так-то лучше, — кивает учитель и, обернувшись, обращается к куратору, прежде чем уйти: — А с вами мы поговорим позже.       Софья Богдановна возмущена. Она хочет ещё поспорить (видимо, переняла привычку своих подопечных), но Александр Александрович уже на полпути к учительской, где его ждут ноутбук и несколько серий нового аниме.       А евреи не дремлют. Пока Глумов острил и выводил из себя добрую половину команды, пока Курчаев испуганно раскачивался под самым потолком, пока Сапфиров пребывал в астрале, пока пререкались между собой учителя, пока Холодова с невозмутимым видом занималась перепиской со своими союзниками — пока происходило всё это, Низовцев успел засечь рюкзак Марка, из которого соблазнительно торчали новенькие наушники.       Замечают воришку только после ухода физрука. Как раз в этот момент Захар достаёт наушники из кармашка и влюблёнными глазами рассматривает их. Марк медленно приближается к Еврею, перед этим бросив скакалку на пол.       — Захарчик, Захарюша, Захарюшенька... — ласково зовёт Кукуяшный и как гаркнет: — Ты что творишь, падла?       Надо объясниться.       Дело в том, что Марк Кукуяшный жить не может без музыки приблизительно так же, как Холодова не может жить без игр, поэтому он постоянно носит с собой наушники, прячет их в потайные места и дрожит над ними, как Сапфиров над новой одеждой. Словом, музыка — его святыня, идол, бог.       Надо заметить одну странность в Марке: вообще, несмотря на свой положительный характер, он любит слушать тяжёлый рок, но делает это с максимально милым лицом, выражающим такое блаженство, что окружающие только умиляются, не подозревая об истине.       Тем временем Курчаев, чуть не свалившись с пресловутого каната, испуганно вскрикивает, злобно кричит о том, что ему всё это надоело, и одним махом сползает вниз.       Кукуяшный скромно откашливается и тихо оправдывается:       — Я хотел сказать: «Падлочка... Верни, пожалуйста, наушники, с-с-с-с-с...»       Глумов, успевший залезть на самый верх лестницы, с любопытством с неё свешивается и удивлённо протягивает:       — Нифига себе.       — Респект, — комментирует Ваня и кивает со знанием дела.       — Президент гордится тобой, — торжественно объявляет Курчаев.       Сапфиров презрительно фыркает (видимо, ревнует).       И в этот момент в физрульный зал вбегает запыхавшаяся Громова, которая поспешно извиняется и, быстро оценив обстановку, спрашивает:       — Что я пропустила?       — Всё-о-о-о-о-о-о, — с многозначительным видом протягивает Глумов.