Крещение школой

      Вам когда-нибудь приходилось читать книгу (не важно, хочется ли от неё повеситься или безудержно плясать), лениво перелистывать страницы, не подозревать никакого умысла, не ожидать непредвиденных сюрпризов, вроде пальм в Антарктиде, и вдруг сталкиваться с персонажем, который уж больно напоминает одного вашего знакомого или даже вас самих? Если вы скажете, что не приходилось, мы вам не поверим.       Ещё один вопрос, прежде чем озадаченный читатель узнает, к чему мы ведём: а вы когда-нибудь задумывались о пользе классики? Нет-нет, мы не будем читать вам назидательную лекцию о том, что нужно знать наизусть всего Пушкина, благоговеть перед Фетом или молиться перед сном трём Толстым-писателям. Мы лишь обращаем внимание читателя на то, что порой мы сталкиваемся с ответами на самые, казалось бы, запутанные и хитроумные вопросы, над которыми ломаем голову не один день, в классическом произведении и с недоумением пожимаем плечами: неужели за столько столетий люди нисколько не изменились, а наоборот, их поступки можно расписать на многие, многие годы вперёд? Мы смело отвечаем: да, можно.       Совсем недавно одноклассница Глумова, большая любительница книг, особенно классических, с торжествующим воплем влетела в кабинет, размахивая среднего объёма книгой и крича что-то несвязное об Африкане Семёновиче, таком-сяком Глумове и гении Тургенева. Поначалу 11 «Б» только пальцем у виска покрутил, но потом выяснили, в чём дело.       Прядко, задыхаясь и категорически отказываясь выпускать из рук книгу со значительным названием «И. С. Тургенев. Избранное», попросила минуточку внимания у малочисленного класса (всего-то семь человек, не считая Глумова и её самой) и принялась читать, делая ударение на важных словосочетаниях и тихо посмеиваясь:       — «Странный человек был этот господин Пигасов. Озлобленный противу всего и всех — особенно против женщин — он бранился с утра до вечера, иногда очень метко, иногда довольно тупо, но всегда с наслаждением. Раздражительность его доходила до ребячества; его смех, звук его голоса, всё его существо казалось пропитанным желчью... Всё преувеличивать было его страстью. Например: о каком бы несчастье при нём ни говорили — рассказывали ли ему, что громом зажгло деревню, что вода прорвала мельницу, что мужик себе топором руку отрубил, — он всякий раз с сосредоточенным ожесточением спрашивал: "А как её зовут?" — то есть как зовут женщину, от которой произошло то несчастие, потому что, по его уверениям, всякому несчастию причиной женщина, стоит только хорошенько вникнуть в дело».       Класс слушал внимательно. Кто-то посмеивался вместе с Прядко, лукаво поглядывая на Глумова, губы которого искривились в язвительной улыбке, а сам вид указывал на то, что сейчас последует не менее язвительное замечание, — его, однако, не следовало.       Попытались прокомментировать, но Прядко только рукой замахала, показывая, что самое интересное только начинается.       — Ага... не то... дальше... Вот! Пигасов заспорил о женщинах. — При этой фразе три одноклассницы оживились и навострили уши. — «Все барышни вообще неестественны в высшей степени — неестественны в выражении чувств своих... Мне, однако (и тут Пигасов самодовольно улыбнулся), удалось-таки добиться однажды истинного, неподдельного выражения ощущения от одной замечательно неестественной барышни!.. Я её хватил в бок осиновым колом сзади. Она как взвизгнет, а я ей: браво! браво!»       Все, кроме Глумова и некоторых барышень, засмеялись. Он как-то странно улыбался, и было что-то растерянное, до боли грустное в выражении его глаз, но этого никто не замечал. Никому не доводилось видеть расстроенного Максима, никогда. Но он стойко держался и продолжал криво улыбаться, не желая выдавать своих сердечных тайн.       Конечно, если бы Прядко хотя бы неделю назад принялась за «Рудина», то Глумов наверняка бы сострил, например: «О-о-о-о-о, как мило. Настя так часто думает обо мне, что видит меня в каждой прочитанной книге?» Это было бы неделю назад, но на тот момент все его мысли были заняты другой дамой. Дамой сердца.       Зовут её Майя Парусинова. Она на год младше Глумова и учится в параллели. И хотя в обоих одиннадцатых классах не так уж и много людей, сводят их вместе редко — раз или два в неделю, — но это не мешает ему частенько захаживать в её класс якобы для того, чтобы пообщаться с друзьями, с которыми его на самом деле ничто не связывает. Когда он приходит, обычно начинается добродушная, шутливая ссора между ним и Майей. Он шутит по поводу её своеобразного имени, ненавязчиво приплетая сюда пьяных родителей, которым в руки попался календарь, а она полусерьёзно дуется на него, фыркая, скрещивая руки на груди и часто показывая язык в качестве окончательного и самого сильного контраргумента. А Глумов только улыбается, и, если присмотреться, можно увидеть, с какой нежностью он смотрит на Майю.       Она отличница, как и он, но в десятом классе начала сдавать позиции не потому, что стала менее добросовестной, а потому, что ей надоело учить то, что ей никогда не пригодится. Она не глупа, общительна, часто смеётся и пытается шутить, но больше невпопад, потому что чувства юмора у неё, откровенно говоря, нет. Очень часто на неё находят припадки меланхолии из-за внутренней работы мысли, и трудно сказать, о чём она думает в такие моменты, но смотрит так тоскливо, что невольно все стараются рассмешить её, снова вызвать заразительный смех и увидеть улыбку.       Никому даже в голову не приходит, что Максим Глумов, местный остряк, мог бы влюбиться, да ещё и в Майю Парусинову, хотя он систематически провожает её до остановки, при этом играясь бубоном на её шапке. А Майя не то, что не обращает внимания на его шутки и знаки внимания, а воспринимает их... в том-то и беда: никак она их не воспринимает, не догадываясь (мы позволим себе произнести это слово) о страданиях Глумова.       Потому-то его одноклассники и смеялись с цитат, не отличаясь особой проницательностью, а Прядко довольно улыбалась и, дождавшись тишины, снова взялась за книгу:       — «Когда же я бываю любезным? Это не моё дело...» А вот ещё: «Покорно благодарю за выдачу моей душе аттестата в благородстве».       — Глумов, ты бы хоть как-нибудь прокомментировал, — перебил одноклассницу Фролов.       Глумов ничего не ответил, только отвернулся.       Оказывается, даже у самых желчных людей есть сердце, просто они его тщательно скрывают от посторонних и бьют по рукам, прежде чем они захотят к нему дотронуться. Может, и правы они, а может, и не правы. Не нам судить.       А что же остальная часть команды? Например, Марк Кукуяшный?       Он потихоньку влился в коллектив, и его приняли с таким радушием, о котором Софья Богдановна даже мечтать не могла. Также он меньше сталкивался с Глумовым, будучи, скорее всего, единственным, кто понимал его подавленное состояние, и чаще слушал музыку, не подпуская никого к своей прелести, то есть к наушникам. Куратор стала называть его не иначе как Марко.       Очень скоро Курчаев обратил внимание на то, что Сапфиров и Кукуяшный разговаривают схоже: оба ласково обращаются к окружающим, вне зависимости от сделанных замечаний. Президент долго ломал голову над тем, как бы использовать это открытие в свою пользу, и наконец его осенило: Громова не справляется со своими обязанностями телохранителя, поэтому её место займёт Марк. С этого дня они стали неразлучной троицей и нельзя было встретить их поодиночке, несмотря на то, что Кукуяшный учится в десятом классе, а они — в девятом.       Александра ничуть не расстроилась. Более того, она даже не заметила, что Курчаев резко перестал донимать её своим нытьём. Внезапно стало как-то тихо и спокойно, исчезло писклявое жужжание над самым ухом, а так... Словом, Громова продолжала витать в облаках и непрестанно отлучаться в укромные места с телефоном.       Софья Богдановна пристально следила за Низовцевым и Холодовой на протяжении нескольких недель и таинственно улыбалась всякий раз, как Ваня закатывала глаза, крича возмущённое «шо» и отмахиваясь от Захара зарядным устройством. Что было у неё на уме и какие планы возникали в её голове и исчезали из неё — никто не знал.       Таковы дела в десятой школе.       В первой гимназии кипит не менее интересная жизнь.       К примеру, Ян Андреевич умудрился заболеть сразу же после тренировки, проведённой на свежем воздухе, да это при том, что ни один участник команды даже недомогания не почувствовал, хотя многие вышли на улицу без курток. Может быть, забота Оксаны и хитрость Евгении всех спасли, а, возможно, историк родился под несчастливой звездой, поэтому провалялся в постели чуть больше недели, жалобным голосом жалуясь, что он умирает и больше никогда не сможет ходить, да предписывая Маргарите Сергеевне найти его завещание, спрятанное под картиной с изображением пони из мультсериала.       Правда, как только он почувствовал себя лучше и смог меленькими шажками передвигаться по квартире, к нему вернулись и бодрость, и чувство юмора. Уже на следующий день он вышел на работу, до носу замотанный шарфом, шарахающийся от любого чихающего человека и с недовольным ворчанием поправляющий ненавистную им шапку.       Оксимирон с радостным восторгом встретили куратора, запустив в его честь салют в кабинете химии, откуда их окончательно изгнали. Доведённая до состояния высшей ярости, учительница вихрем примчалась к Маргарите Сергеевне и потребовала вызвать родителей юных химиков в школу. Временно исполняющая обязанности директора, она, как могла, успокоила взбесившуюся женщину и провела воспитательную беседу с Оксимироном. О чём они говорили — этого мы не знаем, но знаем, что затем ни Оксана, ни Мирон больше не предпринимали попыток захватить приступом кабинет химии.       Везде преследовал Бессовестину Ахматов, с ненавистью поглядывая на её беззаботный вид и часто появляющийся в руках телефон. Роман всё переживал: как бы ему узнать её псевдоним и как научиться писать лучше, интереснее? Его душила зависть, в то время как Чернышова душила ревность и не давала спокойно жить.       Дворянин сначала с недоумением принял тот факт, что у него больше нет заклятого врага, но потом успокоился и прицепился к молчаливому, мрачному однокласснику, который кое-как терпит Неизвестного, но скоро, кажется, не выдержит.       Перов послушно семенил за своим лучшим другом повсюду, где бы он ни появлялся (почти всегда рядом с Бессовестиной), и даже придумал что-то вроде девиза, который пропевал, когда учителя сурово спрашивали у него, почему он не дежурит: «Ну, а я вольный дежурный, я вольный дежурный. Я брожу там-сям, в основном там, где влюблённые». За это Тимофей чуть было не получил подзатыльник от Артёма, но успел вовремя смыться, прокричав напоследок злобно-торжественное «ну-ну».       И вот, дожив до вторника 30 января, учащиеся десятой школы не чувствуют надвигающейся грозы. Всё идёт своим чередом.       Взять, к примеру, уроки физкультуры. О-о-о-о, чего только не вылетает из раздевалки — этого таинственного места, откуда могут раздаваться самые странные и пугающие звуки и где совершаются мистические, наполненные глубоким смыслом ритуалы!       На уроке 8 «В» из раздевалки вылетает кроссовок и им начинают играть в футбол, даже не спрашивая, кому он принадлежит. Этот же кроссовок потом находят в коридоре, какой-то шутник комментирует: «Видимо, кто-то так быстро бежал отсюда, что выпрыгнул из него». А на уроке 6 «Б» из раздевалки вылетают — да простят нас читатели за чистосердечную откровенность! — трусы. Причём мужские. Причём из женской раздевалки. Причём розового цвета. Обходится без комментариев, только кто-то неловко шмыгает носом и испуганно икает.       А ещё на очередной классный час задают подготовить рассказ о герое мифов. Уточняют: не древнего мира, а ближе к современности. Все молчат, как будто им объявили оценки по контрольной. Учитель обречённо выдыхает и подсказывает:       — Да хоть Шубина возьмите.       Многие оборачиваются, тихо хихикая и поглядывая на удивлённого одноклассника.       — Да не этого, — отмахивается учитель, — а Доброго Шубина.       — А я, что, злой? — возмущается Шубин под дружный хохот класса.       После этого он действительно становится злым до конца учебного дня, но это уж из другой оперы.       Так вот, седьмым уроком у 9 «В» стоит физика. Ученики растекаются по партам, как летом эскимо под солнечными лучами. Мозги категорически отказываются соображать после всего пережитого, но нет, ситуацию нужно было обязательно усугубить поставленной в самый конец физикой — самым любимым предметом из всего школьного курса.       Возле доски мнётся Сапфиров и морщит лоб, попеременно то поднося руку с мелом к доске, то опуская её. Софья Богдановна, по своей привычке, сидит за пятой партой среднего ряда, оттуда наблюдая за доской и мучениями ученика с нескрываемым злорадством (только ради этого она садится за спинами учеников).       — Какой буквой обозначается КПД? — спрашивает она, делая улыбку менее злорадной, когда Валентин поворачивается к ней лицом.       Многозначительное молчание.       — Хорошо... Как расшифровывается КПД?       Лицо Сапфирова светлеет. Как уж тут не знать!       — Коэффициент подлого действия.       — Ну, в случае с тобой он, действительно, поступил подло.       Дружно смеются; лишь Президент презрительно оглядывает толпу, сжатыми кулачками поддерживая покрасневшего Валентина. Эскимо начинает двигаться, и есть ещё шанс, что оно окончательно не расплывётся, но, к сожалению, нерешённая задача никуда не девается. Все возвращаются в исходное положение, при этом первые парты уже в наглую лежат на крышках столов и находятся в бессознательном состоянии.       Наверное, эту задачу мучили бы до конца урока и пришлось бы её решать ещё и дома, если в кабинет ни с того ни с сего не ворвался бы бордово-зелёный ураган, то есть женщина лет пятидесяти в бордовом свитере и зелёной меховой юбке.       Сапфиров падает в обморок от переизбытка цветов и ужасного чувства стиля неизвестной дамочки.       — До-о-о-о-оча! — радостно кричит женщина, не обращая внимания на ошарашенные взгляды учеников и упавшего Валентина. — Мама приехала! Ты рада?       Дочь, безумно обрадованная встрече и поначалу было вскочившая на ноги, тяжело опускается обратно.       — Как Ньютон яблоку. Или как Галилео Галилей инквизиции.       Дамочка подлетает на крыльях материнской любви к остолбеневшему Курчаеву и продолжает выкрикивать тем же добродушным, радостным тоном, а степень удивления в нём возрастает с каждой фразой:       — Доча, как ты изменилась! Волосы обстригла! Перекрасилась! Кадык нарастила! Пол поменяла! Доча, ты что? Ну всё равно я буду тебя любить!       В порыве всё той же материнской любви, дамочка собирается стиснуть с ужасом отклонившегося назад Президента, но Софья Богдановна спасает ученика:       — Мама, я здесь.       Сапфиров к этому времени потихоньку поднимается, держась дрожащей рукой за кафедру и с подозрением оглядываясь в поисках недавно увиденного ужаса. Лицо Валентина искажает судорога, но он стойко решает перетерпеть всё. Может быть, ему бы это и удалось, если бы Наталья Александровна (а именно так и зовут дамочку с абсолютно уникальным чувством стиля) не достала из кармана очки жёлтого цвета. Прерывисто вздохнув, Сапфиров вновь исчезает за кафедрой.       — Ой, доча, не признала! — тем временем выкрикивает женщина, весело осматривая дрожащего как осиновый лист Президента и дочь, которая выглядит мрачнее тучи. — Ты же знаешь: у меня плохое зрение!       — Меньше надо было в «Доту» играть.       Раздаётся одобрительный ропот мужской половины класса.       Короче говоря, урок сорван. Остаётся каких-то несчастных десять минут до звонка, и Софья Богдановна жестом, полным обречённого равнодушия, отпускает учеников на все четыре стороны. Они, мигом превратившись из расплывающегося эскимо в уверенный стаканчик с мороженым, испаряются из кабинета в мгновение ока.       Остаются только Софья Богдановна с Натальей Александровной да Сапфиров с Курчаевым. Последний стоит над своим помощником, проводя рукой по волосам и не зная, что делать с бесчувственной тушей.       Одновременно с этим куратор вкрадчиво интересуется, пытаясь спрятать хитрый огонёк в глазах:       — Мама... ты не хотела бы навестить Яна? Он та-а-а-ак по тебе соскучился — ты даже представить не можешь!       — Ян! Господи! Я так давно его не видела! Кажется, три года... Как будто он от меня прячется, — задумчиво рассуждает Наталья Александровна, но мигом оживляется и приходит к выводу: — Но я же знаю, что это не так!       — Да он совсем рядом, — продолжает уговаривать любящая дочь, пряча руки за спину и скрещивая пальцы. — В соседней школе историю преподаёт.       — Он? Учитель? Никогда бы не подумала! Ну, доча, собирайся!       Довольная улыбка мигом исчезает с лица Софьи Богдановны. Она растерянно спрашивает:       — Куда?       — К Яну! Соберём нашу дружную семью вместе!       — А как же папа? — раздаётся неуверенный шёпот.       — Он сказал, что и дома дурдома хватает. Вот шутник, правда?       — Да, правда, — нервно, коротко рассмеявшись, соглашается Софья Богдановна и, уловив в поле зрения Курчаева, который поддерживает едва стоящего на ногах Сапфирова, скороговоркой выпаливает: — Но я не могу! Я готовлю свою команду к спортивным соревнованиям.       Наталья Александровна неумолима — или наивна — или настолько неумолима, что искусно притворяется наивной. Она хлопает дочь по плечу и добродушно предлагает решение проблемы:       — Так бери их с собой, побегать везде можно.       — Мам...       — Никаких возражений!       Софья Богдановна тяжело вздыхает и слегка прикрывает глаза. Никуда не спрятаться. Некуда бежать. Везде настигнет бордово-зелёный ураган в жёлтых очках. Остаётся только довериться неудержимой стихии и понадеяться, что сможешь выбраться из её лап живым.       Мы не думаем, что есть особый смысл описывать характер Натальи Александровны, но на её мужьях нам бы хотелось остановиться.       Андрей Викторович, первый муж Натальи Александровны, великолепно владел многими европейскими языками, постоянно путешествовал по миру, работая гидом (с учётом его ненависти к истории и любви к архитектуре) и изредка переводя какие-нибудь статейки или пособия, да не отличался чувством юмора. Он был мрачен, угрюм, несколько мизантропичен, но к жене всегда относился с уважением и ему одному свойственной заботой.       Как ранее упоминалось, он ненавидел историю, хотя его брат был от неё без ума. И вот, можно представить себе удивление и ярость Андрея Викторовича, когда оказалось, что его единственный сын питает любовь именно к этой науке. Что уж тут поделаешь? Не силой же его заставлять учить иностранные языки. Нужно было смириться и позволить сыну выбирать себе дорогу самому.       Наконец, когда в последние годы их замужества уже стало невмочь терпеть шутки со стороны жены и сына, Андрей Викторович сдался и, чтобы сбежать от преследующего его юмора, закопался в песках Египта (ну или просто укатил в Париж с любовницей).       Надо сказать, Наталья Александровна стойко выдержала разрыв с мужем, лишь на несколько месяцев погрузившись в депрессию. Затем, в одно прекрасное зимнее утро, она накричала на своё отражение в зеркале за малодушие, выбросила старую одежду, изменила стиль до неузнаваемости, перекрасила волосы из чёрного в русый и укатила на пару-тройку лет в Южную Америку, где собиралась было охотиться на анаконду или искать Эльдорадо, но обошлась только мирным жильём в Рио-де-Жанейро — хрустальной мечте детства Остапа Бендера, которого всегда считала идеалом мужчины.       Вернувшись из-за границы и окончательно разочаровавшись в русском народе, Наталья Александровна познакомилась с умным, серьёзным психологом и на первом же приёме решила, что он станет её мужем, даже не спрашивая мнения несчастной жертвы. Богдану Анатольевичу ничего не оставалось, кроме как спустя год странных отношений жениться на ней. Впрочем, он нисколько не жалел о своём выборе и часто использовал Наталью Александровну как подопытного кролика, а она с восторгом говорила, что он станет великим человеком.       Становится ясно: Ян Андреевич полностью выдался в мать, разве что немного отличался самим умением, тоном шуток, что ли, но это различие будет заметно далее. Что касается Софьи Богдановны, то она не переняла этого умения шутить, потому что больше выдалась в отца, серьёзного психолога, который часто поддерживал дочь и защищал её от нападок наивного, прямолинейного юмора.       Так вот, не в силах отказать Наталье Александровне, куратор неохотно ведёт команду математиков в первую гимназию, кратко разъяснив суть дела. Практически никто из команды не слушает объяснений; многие поражены тем, что придётся ступить на вражескую территорию.       Идут.       Во главе процессии бодро шагает бордово-зелёный ураган в жёлтых очках, бирюзовом пуховике, белой шапке и клетчатом шарфе. За ним мрачно плетётся куратор, слегка прикрывая глаза и желая провалиться сквозь землю, когда прохожие изумлённо рассматривают диковинное явление. Далее шествует Глумов, заедая предстоящий стресс печеньем и выпученными глазами посматривая на здание первой гимназии. За ним так же бодро, как Наталья Александровна, шагают Холодова с Громовой, которые проявляют невероятную стойкость.       В самом конце плетётся Низовцев, грустными глазами посматривая на спину Вани, а замыкает своеобразный паровозик неразлучная троица: Кукуяшный, Сапфиров, Курчаев. Валентина поддерживают за руки с обеих сторон. Марк ласково шепчет успокаивающие, умиротворяющие слова.       — Валюша, успокойся...       — Да хватит психовать! — не выдерживает Президент. — У нас полшколы немодная!       — Полшколы? — почти испуганно повторяет Валентин и добавляет со стоном: — Я не замечал!       Кукуяшный сокрушительно качает головой, с упрёком поглядывая на Курчаева. Тот только раздражённо фыркает и неопределённо поводит плечом.       Добираются до входа, от него — к раздевалке, оттуда направляются прямиком в кабинет истории, перед этим спросив дорогу у услужливого вахтёра. По пути им попадается Маргарита Сергеевна, целиком погружённая в изучение каких-то бумаг и на автомате шагающая по коридорам. Благо, сейчас идёт последний, восьмой урок у некоторых страдальцев, поэтому она ни в кого не врезается и наслаждается тишиной.       Софья Богдановна как будто оживает и с лукавой интонацией обращается к маме:       — О, мама, если мне не изменяет память, ты ещё не знакома с Маргаритой Сергеевной.       — Это твоя подруга?       — Нет... Жена Яна!       Маргарита Сергеевна поднимает голову, продолжая приближаться к инородной толпе. В мгновение сообразив, что к чему, она на ходу круто разворачивается и идёт обратно, то есть сбегает, но её настигает ураган и начинает тискать в объятиях. Невестка явно пришлась по душе Наталье Александровне.       Бумаги разлетаются по коридору, а директору остаётся только беспомощно раскрывать и закрывать рот, пытаясь хлебнуть хоть немного воздуха. Ей удаётся пробормотать:       — Там... Ян... в спортзале.       — Ой, спасибо тебе, доченька! — радостно отвечает ураган, выпускает задыхающуюся Маргариту Сергеевну из стальных объятий и целует её в лоб.       — А я? — раздаётся обиженный голос Софьи Богдановны.       В то время как Маргарита Сергеевна поспешно собирает бумаги, пытаясь отдышаться и принимая помощь Кукуяшного, Наталья Александровна строго спрашивает у дочери:       — А ты почему до сих пор себе мужа не нашла?       — Я пыталась... Надо было решётки на окна поставить.       — Это не сработает. Надо боксёра завести.       — Ты думаешь, она такие накачанные, что в окно не влезут? Да у меня был... С дверью вышел.       Для пущей убедительности куратор делает странный жест рукой, как будто выражая отчаяние. Наталья Александровна вздыхает и гладит дочь по голове, приговаривая:       — Какая ты у меня глупая, доча... Какая ты у меня глупая... Я про собаку.       Софья Богдановна слегка краснеет, сбрасывает со своей головы руку Натальи Александровны и оглядывается. Нет, ученики не обратили на этот короткий разговор должного внимания, а значит, её репутация спасена. Разве что Глумов как-то странно, язвительно смотрит, но это ничего: он всегда такой.       Маргарита Сергеевна ускользает из предстоящего дурдома. Её нервы и без того слегка пошаливают из-за занимаемого поста директора гимназии, а здесь ни с того с сего приезжает свекровь — да ещё какая! Её исчезновения, однако, никто не замечает. Спрашивают у первого попавшегося ученика, который еле сдерживается от смеха при виде бордово-зелёного урагана, как пройти в спортзал, и направляются туда. Ничто не способно остановить Александра Македонского от предстоящих завоеваний.       Добираются до места назначения.       Валентин на грани обморока, а Кукуяшный и Курчаев с трудом удерживают его бесчувственную тушу. Президент бормочет что-то про несправедливость и принуждение высших органов власти к грязному труду, но его никто не слушает. Другие ученики более-менее спокойны. Софья Богдановна хитро, лукаво улыбается.       Приоткрывают дверь.       Разворачивается живописная панорама: Неизвестный, Ахматов, Бессовестина, Оксимирон, Перов и Чернышов бегают по периметру спортзала, причём Ян Андреевич, укутанный в шарф, не снимающий шапки и крепко сжимающий в руке рупор, путешествует на спине Мирона, который еле дышит и страдальчески кривит лицо. Оксана поминутно вздыхает и придумывает, как помочь другу, однако от пристального внимания историка никуда не деться, приходится тренироваться дальше.       Неизвестный, к всеобщему удивлению, бежит легко, как будто для него нет ничего привычнее, а Ахматов ворчит, со злобой марширует, топает ногами, как слон, и постоянно оглядывается на Бессовестину. За ней неотступно следует Чернышов, дальше — Перов, закатывающий глаза из-за глупого поведения друга и мысленно разговаривающий вариантами.       Ян Андреевич орёт в самое ухо Мирону, который не удерживается от стона:       — Бегайте, тараканы, бегайте! Иначе не получите сладенького!       Правда, сладенького они не получат в любом случае, но возразить никто не может: слишком тяжело дышать. Что касается Дворянина, то он слишком занят своим великолепием и мысленно злорадствует над командой, культурным, литературным языком критикуя их спортивные способности.       Наталья Александровна уверенно делает несколько шагов и распахивает руки для объятий, радостно выкрикивая:       — Сыно-о-очка-а-а-а!       Резкий вскрик и глухой стук — это падает удивлённый Ян Андреевич, увлекая за собой измученного Мирона. К последнему моментально подлетает Оксана и оттягивает его в сторону, несмотря на то, что сама еле дышит и не отличается огромной физической силой. Беляева укладывает Мирона на лавочку, пока тот бессвязно просит воды, и роется в сумке, которая оказывается тут же, под рукой.       — Мама? — шепчет историк, принимая сидячее положение.       — Ну не папа же! Дай обниму тебя, дорогой!       Наталья Александровна вмиг оказывается около сына, одним рывком поднимает того на ноги и обнимает. Глаза Яна Андреевича готовы вылететь из орбит, и слышится неприятный, приглушённый хруст. Наконец, стальные объятия заканчиваются.       Громова пожимает плечами, решает, что увидела достаточно, отходит в сторону и принимается за разминку, в то время как команда филологов с облегчением прерывает свои мучения.       Чернышов плачет от радости, хватаясь руками за стену и стараясь отдышаться. Бессовестина скатывается по стене на пол и безумными глазами оглядывает присутствующих. Перов силится произнести свою любимую фразу, но не может из-за сбившегося дыхания. Ахматов заваливается на лавочку и обнимается с трубой. Неизвестный невозмутимо разгуливает по спортзалу, изящно взмахивая тростью.       — Ой, сына, это твои дети?       Историк, поперхнувшись воздухом, истерически кашляет. Глумов давится печеньем.       — Упаси Боже! — хором отвечает команда первой гимназии.       — Это так, подопечные, — поясняет Ян Андреевич, бросая быстрые взгляды в сторону довольной сестры. — Тяну их задницы к победе.       — Правильно, сына! — радостно отвечает Наталья Александровна, заставляя Софью Богдановну громко фыркнуть. — Правильно, сына, делаешь, что тянешь! Ой, смотрю я на вас, — продолжает женщина, ностальгически вздыхая и рассматривая рядом стоящих детей, — смотрю и вспоминаю, какими вы были дружными в детстве, как часто вместе попадали в школьные передряги, как меня вызывали в школу, как директор кричал и грозился выгнать вас из школы, а с меня взять штраф... Эх, золотые были времена!       Дети Натальи Александровны криво улыбаются и, чтобы не расстраивать маму, обнимаются, тихо угрожая друг другу.       — У нас существовало мнение, — шепчет Ахматов, прерывисто дыша, сидя на лавочке и пытаясь унять дрожь в коленях, — что невозможно вообразить индивидуума, который был бы невыносимее Яна Андреевича, однако в данный момент мы понимаем, что совершили грубую ошибку.       — Грубую ошибку? — отзывается Перов, с недовольством поглядывая на влюблённого Чернышова, и с ненавистью цедит сквозь зубы: — Ну-ну.       — Не нападайте на лишённых таланта творцов, — вступает в разговор Неизвестный, щёки которого слегка розовеют после длительного бега. — Они и без ваших злобных, бестактных замечаний страдают от недостатка вдохновения и творческих способностей, а вы только усугубляете ситуацию.       Ахматов косится в сторону Дворянина.       — Мы не совсем понимаем: вы нас оскорбляете или защищаете?       — Мы вас оскорбляем, чтобы защитить, нисколько не почтенный сударь.       — Это высшая степень проявления вашего благородства, мы полагаем?       — Это высшая степень проявления замедленности вашей реакции, мы полагаем?       Писатель ничего не отвечает.       Противники всматриваются друг в друга секунд семь. Бог знает, какие мысли успевают пронестись в их головах за столь короткий промежуток времени, да это и не важно, а важно то, что затем они одновременно кланяются, за столько лет лишь сейчас признавая достойного соперника в лице друг друга. Это прорыв, мы должны заметить. Всему виной Бессовестина и её слэшерские фанфики, ведь, если бы не они, едва ли Ахматов избрал бы её предметом своей ненависти.       В какой-то момент на глаза Неизвестному попадается незнакомый субъект, поддерживающий вместе с самовлюблённым блондином безвкусно нарядившегося коротышку. Пока Наталья Александровна проводит воспитательную беседу с детьми и предаётся ностальгии, пока математики недоверчиво разглядывают спортзал гимназии, пока филологи отдыхают после мучительных страданий — Дворянин, немного поразмыслив, понимает, что непонятный индивидуум — замена Чернышову, и решает использовать это открытие в корыстных целях.       Николай приближается к Кукуяшному и, в то время как внимание Президента поглощено Сапфировым, обращается к Марку:       — Прелюбезный, многоуважаемый сударь, мы вас раньше в сей презренной компании не изволили лицезреть, а посему мы считаем, что вы ещё не успели к ней должным образом привязаться. Соответственно, вы можете послужить на благо действительно благородного и достойного уважения общества. Разумеется, за подобающее вашей персоне вознаграждение.       Поражённый этой замысловатой речью, Кукуяшный ласково, растерянно улыбается и тихо спрашивает:       — Как тебя зовут?       Неизвестный гордо выпрямляется.       — Наше имя слишком известно, чтобы мы его называли, но вам сию тайну мы откроем. Нас зовут Николай Неизвестный.       — Николушка, я не понимаю, что ты хочешь от меня.       К такому жизнь Дворянина не готовила. Он, опешив, решает раскрыть карты:       — Мы желаем, чтобы вы поработали шпионом.       — Николенька! — всплеснув руками и больше не поддерживая одну руку Валентина, с упрёком отзывается Марк. — Как ты можешь?       — Шпионом? — отзывается, как эхо, Перов, всё это время внимательно следивший за нитью разговора и незаметно, как тень, передвигающийся по спортзалу. — Ну-ну.       При последней реплике Курчаев наконец-то понимает, что понадобилось музейному экспонату от добродушного, доверчивого Марка. Возмущённый невиданной дерзостью, он роняет Валентина на пол, не обращает на это никакого внимания и, угрожающе насупив брови, приближается к подлецу.       Во время падения перед глазами Сапфирова проносится бордово-зелёный ураган, поэтому он не чувствует боли, когда шлёпается на грязный, твёрдый пол. С чувством полного опустошения Валентин переворачивается на живот, уткнувшись лицом в руки.       — Как смеют, — возмущается Ярослав, — гадкие рабы переманивать свиту Президента на вражескую сторону?       — Не смейте оскорблять почтенного Дворянина! — вмешивается Ахматов, приводя Неизвестного в изумление.       — Граждане... — рассеянно бормочет Николай. — Что здесь происходит?       Отвечает Бессовестина. Рядом с ней стоит Холодова, снимая происходящие события на телефон и флегматически поглядывая на томно вздыхающего Низовцева.       — Литературный баттл.       — Почему не модный? — глухо отзываются с пола.       Наступает звёздный час Глумова:       — Потому что здесь нет модных людей.       Сапфиров поднимает голову, отрешённо осматривается по сторонам, соглашается:       — Ты прав. Жить незачем! — и снова роняет голову на руки.       — Валентин! Ты предал своего Президента!       — Я предал своё ремесло, — раздаётся безжизненный, равнодушный ответ.       Кукуяшный ломает руки. Всё это время он быстро вертел головой и мучительно соображал, как бы ему вставить хоть словечко и помирить людей, которые поссорились именно из-за него. В некотором смысле его мучила совесть, хотя видимой для этого причины не было.       — Прошу вас, Яричек, Максимушка, Николенька, мальчик с неизвестным имечком, не ссорьтесь. Валентинчик, поднимись, пожалуйста, с пола.       — Убиться веником, — комментирует Глумов, затыкая уши и крепко зажмуривая глаза, чтобы не видеть по-ангельски доброжелательного лица Марка.       — Убиться веником? Ну-ну.       — Где веник? — подаёт голос Мирон, уже сидя на лавочке и с благодарностью посматривая на оживившую его Оксану. — Кто-нибудь видел веник? Срочно! Ведь все понимают, что нельзя терять такую редкую возможность?       У многих появляется желание ответить на убедительную речь Мирона, с которым согласна большая часть учеников, хотя практически никто из них близко незнаком с Глумовым: его язвительные замечания способны вывести из себя кого угодно. Самым озлобленным выглядит Курчаев, до сих пор помнящий нанесённое местным остряком оскорбление, то есть его шутку по поводу трёх геев. Самым несчастным выглядит Сапфиров, потому что ему абсолютно безразлична судьба эксклюзивной, с таким трудом продуманной и созданной одежды. К тому же, его лицо скрыто и можно только догадываться, что с ним происходит.       Чернышов раскрывает рот, чтобы тягучим, убитым тоном, который ему уже довелось испробовать, пожаловаться: «На кого вы меня променяли?», но его опережает Ян Андреевич:       — Моей команде надо тренироваться, а этой — убираться с вражеской территории!       Историк категоричен. Его ничто не способно сломить или переубедить. Он грозно сводит брови, скрещивает руки на груди и смотрит исподлобья. Воинственности добавляют надвинутая на самые брови шапка и изящно перекинутый через плечо шарф (если читателю интересна судьба рупора, то его успел утащить в закрома Низовцев; ну, по старой привычке).       Но более категорична Наталья Александровна. Она улыбается, и мы не в силах подобрать верный эпитет для её улыбки: она выражает и уверенность, и снисходительность, и коварство, и назревающие в голове планы, и способность убедить кого угодно в чём угодно, и упрямство, и даже лёгкую игривость — словом, мы не в состоянии описать всех эмоций, которые выразились в одной только улыбке. Удивительная женщина, право!       Она, потрепав сына по щеке и тихо проговорив что-то милое, в духе матерей, увлекает за собой Софью Богдановну и, прежде чем исчезнуть из поля зрения, бросает короткую, но многообещающую фразу:       — Тренировки, сына, мы обсудим позже.       И почему-то не только историку, но и двум командам становится жутко.