Крещение школой

      Иногда мы задаёмся вопросом: почему, в сущности, многие произведения мировой литературы посвящены подросткам? Почему авторам нравится рассматривать именно неопытные души, нравится пришпиливать их к стеклу творчества, как ценные экземпляры бабочек, и рассматривать их под разными углами, при разных обстоятельствах? Почему подростки, отчаянно ищущие себя, своё место в жизни, представляют для писателей наибольшую ценность?       Нам кажется, мы знаем ответ. В подростках важна именно эта изменчивость, импульсивность, непредсказуемость. Многие их действия — ошибка на ошибке, а мысли порой глупы и просты. В то же время нигде больше нельзя сыскать такой глубины, как в подростках, потому что они ещё не знают своей глубины, не достигли дна жизни, не перепробовали всё на свете. В этом плане старики смешны, думая, что они лучше неопытной молодёжи. Оказывается, молодёжь лучше их в сто крат. И разве не поэтому старшее поколение ворчит на младшее? Они осознают, что молодость промчалась и вернуть её нельзя, как нельзя войти в одну реку дважды. Как нельзя вернуться к той точке в жизни, когда ещё не достигаешь дна собственной души, когда можешь делать всё, что угодно, и не бояться.       У подростков всё сложнее, чем у взрослых. Никто так не убеждён, что его никто не понимает, как подросток. Никто так часто не совершает глупости, как подросток. Никто так не болеет душой за мир, как подросток. Никто так не чувствует себя в праве быть свободным от условностей и оков общества, как подросток. И никто так часто не философствует, как подросток. Только вот этот особенный тип подростков, у которых душа — неизведанный океан, а не мелководная речка, нужно ещё найти.       Мы нашли.

***

Разум холодный, нервы как сталь.

      Оксана Беляева — сирота. Имущество, оставленное родителями, скудное: фамилия отца, толстый фотоальбом с вырванными страницами и обветшалой обложкой, сундук с личными вещами, небольшая квартира на окраине города и полное отсутствие каких-либо воспоминаний о родителях. Даже серый кот с подслеповатыми глазами умер семь лет назад, оборвав последнюю живую ниточку с ними. С фотографий смотрят незнакомые люди. Ничто в Оксане не дрогнет, ничто не мелькнёт, ничто не напомнит о днях из её детства.       В ушах звучит навязчивая, ускользающая мелодия, как отголосок прошлого, как зов из никуда в никуда, как обещание, которое забыли выполнить. Оксана идёт за ней на ощупь, надеясь, что когда-нибудь дойдёт до сути, но кругом — мрак, и факел никто зажигать не собирается. Наоборот, каждый раз, как в руках оказываются спички, их кто-то отбирает.       Она осталась на попечении настолько дальних родственников, что они сами не знают, кто для них Оксана и кто они для неё. Честно говоря, они никогда и не пытались выяснить, какое место в их родословной занимают Беляевы. У них своих хлопот достаточно. Нет, правильнее будет сказать так: у Берты Георгиевны своих хлопот достаточно. Бразды правления находятся в её руках, а муж слабохарактерный, поэтому не предпринимает никаких попыток взять их в свои руки. С его мнением не считаются, потому что он его не имеет, зато у Берты Георгиевны давно сформировался взгляд на мир, да такой, что любой философ ужаснётся, уловив в её словах нескрываемую циничность и алчность.       У родственников Оксаны двое подрастающих детей, маленьких, капризных, ленивых и считающих, что вокруг них должна вращаться целая Вселенная, хотя они понятия не имеют, что означает это слово. Каждому их желанию потакают, каждое их слово принимается за чистую монету, каждому их поступку находят оправдание. Неужели Гришенька способен на жестокий поступок? Нонсенс! Неужели Дашенька за спиной матери говорит о ней гадости? Чепуха!       Берта Георгиевна постоянно жалуется на тяжёлую работу, полную занятость, недостаток материальных средств и бестолковых знакомых, при этом Оксана про себя удивляется: как можно целый день сидеть дома, ничего не делая, и содержать огромный особняк в частном секторе города N? Знакомых у Берты Георгиевны — тьма, но у всякого она находит недостатки: этот слишком скуп, тот падок на женщин, третий в постоянном запое, а четвёртому лишь бы сплетни собирать.       Ситуация усложняется Оксаной, свалившейся на голову несчастной женщины, как снег на голову. Что делать с приживалкой — никто не знает, но избавиться от неё не представляется возможным. Именно поэтому вся домашняя работа свалена целиком на плечи Оксаны, и абсолютно безразлично, что ей нужно учиться и готовиться к ЕГЭ. Она — обуза, и должна быть благодарна за оказанную ей милость. Если быть точным — за пренебрежительное к себе отношение.       Ни Берта Георгиевна, ни уж тем более её муж не задумываются над тем, что подрастающей девушке нужна защита. Оксана красива, стройна и умна, даже слишком красива для своего возраста. Черты лица ассиметричные и детские, но в них проскальзывает что-то неуловимое, как мелодия в её ушах, но притягательное. Голубые глаза и белокурые волосы, хотя и считаются банальным эталоном красоты, не вызывают этого чувства приторности в Оксане. В ней будто соблюдается баланс правильного и неправильного, идеального и лишнего, но этот баланс с поразительным упорством игнорируется Бертой Георгиевной.       Оксане пришлось научиться всё делать самой: готовить, убирать, стирать, ходить в магазин за продуктами, покупать всё необходимое, лечиться от простуды и более тяжёлых заболеваний, ухаживать за телом, прилежно учиться в гимназии без посторонней помощи. Никто ей не подсказывал, от каких людей лучше держаться в стороне, а каких ни в коем случае не отталкивать; для каких не бояться жертвовать собой, а с какими лучше не откровенничать; к каким внимательнее присмотреться, а на каких не тратить ни секунды. Оксана познала всё сама, методом проб и ошибок, путём неприятным и тяжёлым. Отсюда — молчаливость, некоторая дикость и в то же время терпеливость, тяга к людям, желание понять их и помочь им.       Окружающие будто чувствуют любовь Оксаны, её готовность помочь и выслушать. Люди к ней тянутся, она вызывает в них доверие, и как-то само собой получается, что многие рассказывают ей о своих переживаниях и мечтах, не боясь, что об этих диалогах кто-то узнает, не боясь, что над ними посмеются. Оксану знают все одиннадцатиклассники и часть десятиклассников и всегда здороваются с ней, когда она проходит мимо. И всё же она никому не открывает свою душу.       Из-за молчаливости и замкнутости у Оксаны почти нет друзей, хотя большинство её знакомых считают себя её друзьями, не понимая, что между ними стоит стена — тонкая, но ощутимая. Своими друзьями Оксана считает только Мирона и подругу по переписке из Великобритании. Им она может открыться, рассказать о своих потайных мыслях, в которых иногда страшно признаться самой себе, но такие моменты наступают редко. Их почти что нет.       В доме, где живёт Оксана, зачастую складывается напряжённая обстановка, поэтому девушке приходится заниматься репетиторством, чтобы заработать денег и накопить хоть какую-нибудь сумму до поступления в университет. Платят ей немного, и всё же кое-какие сбережения у неё есть, отчасти благодаря победам в многочисленных олимпиадах. Она предпринимала попытки устроиться на работу в кафе или в ресторан, но затем передумала: это окончательно бы подорвало её силы и уплотнило бы график до невозможности. Оксана умудряется совершенно не тратить деньги, выдаваемые родственниками, на одежду, но не скупится на продукты, чтобы усовершенствовать свои кулинарные способности.       Она ещё не совсем поняла, в чём её признание, потому что её притягивают и химия, и биология, и кулинария, и психология одновременно. Ещё она увлекается мифологией и историей. Ей трудно было остановиться на чём-то одном, но она решила попробовать себя на медицинском поприще: учёба даётся ей легко, голова светла, а память услужливо впитывает нужную информацию, отметая пустое. Тем более, в профессиональных медиках всегда нуждаются.       Этот день, 20 апреля, пятница, начинается для Оксаны с подъёма в 6:00. Сегодня идти на занятия в гимназию не нужно. Ещё вчера Берта Георгиевна позвонила Маргарите Сергеевне и сообщила, что Оксана вынуждена остаться дома по семейным обстоятельствам. На самом деле «семейные обстоятельства» носят корыстный характер: сегодня к ним приходят важные гости, в доме должен царить идеальный порядок, навести который поручено — или приказано? — Оксане.       После подъёма Оксана тратит полчаса на то, чтобы привести себя и свою комнату в порядок. Задача усложняется тем, что нужно действовать тихо, потому что все спят, а утренние скандалы Оксане не с руки.       Её комната, наверное, самая маленькая во всём доме. Места хватает лишь на кровать, рабочий стол и один-единственный шкаф. Если сюда поставить ещё и тумбочку, тогда даже развернуться будет негде: придётся с кровати сразу прыгать к двери, чтобы выйти. На столе лежат нужные для учёбы тетради и учебники, в ящиках стола — несколько книг по биологии, химии и мифологии, взятые в библиотеке, да разные безделушки, нужные представительницам прекрасного пола. Около половины полок в шкафу пустует: Оксана не особо беспокоится об одежде, но всегда выглядит опрятно.       Ироничность ситуации заключается в том, что любой нормальный подросток запротестовал бы против такой маленькой комнаты. Оксана же не только мирится с этим, но и, откровенно говоря, не обращает на это внимания. Дома она бывает редко. Большую часть дня отбирают занятия в гимназии, несколько часов она проводит дома у Мирона и возвращается, таким образом, под вечер, чтобы переодеться, поужинать, сделать уроки и лечь спать.       Убравшись в комнате, Оксана гладит ту одежду, которую постирала вчера, в своей комнате, по-прежнему действуя тихо. Ещё час уходит на то, чтобы вычистить ванную комнату, каждый её уголок. С 8:00 до 9:00 Оксана выгуливает собаку Берты Георгиевны, после чего отводит её домой, забирает список нужных продуктов, пакет и деньги и уходит в магазин. К 10:00 она возвращается в дом и колдует на кухне над завтраком для всей семьи. Остальные встают только в 11:00, когда Оксана будит их и зовёт на кухню.       Муж Берты Георгиевны всегда молчит, видимо побаиваясь жену. О его существовании порой забывают: так он тих, не заметен и бесцветен. Двое их детей ведут себя так, как считают нужным; их желание, даже самое бредовое, — закон. Оксана тоже молчит, не испытывая желания общаться с этими людьми и погружаясь в свои мысли — наиболее надёжное убежище, которое никто не посмеет у неё отобрать.       — Беляева, ты в комнате убралась? — обыкновенно спрашивает Берта Георгиевна, сидя на стуле ровно, прямая как натянутая струна.       — Да, тётя.       «Мирон обещал, что мы будем готовиться к химии вместе».       — А ванную вымыла?       — Да, тётя.       «Жаль только, что он так много времени тратит на меня. Ему бы литературой заниматься».       — А Гришеньке одежду прогладила или забыла, как вчера?       — Да, тётя. Прогладила.       «Что мы сегодня собирались повторять? Ах да, органическую химию. Мы до сих до неё не дошли. Надо поторопиться. Времени катастрофически не хватает».       — А на обед и ужин продукты закупила?       — Да, тётя.       «Успеем или нет? Ладно, я успею, но Мирон... Если он не возьмётся за литературу, у него может остаться огромный список непрочитанных произведений. А стихотворения? Как он умудряется их учить?»       — Беляева, ты за водой сходила?       — Да, тётя.       «Надо будет поговорить с ним по этому поводу, хотя я уверена, что он снова начнёт отпираться».       — А с Адмиралом погуляла?       — Да, тётя.       «Он просил мои старые тетради по географии. Лишь бы не забыть, иначе Клавдия Филимоновна его живьём съест. И не подавится».       — Беляева, сколько раз можно повторять? — раздражается Берта Георгиевна, презрительно морща своё старое лицо и не зная, что это окончательно обезображивает его. — Не смей называть меня тётей. Это слишком фамильярно. Для тебя я Берта Георгиевна.       «Хорошо, что сегодня на улице тепло. Совсем как летом. Вот бы встретить рассвет на улице. Было бы неповторимо. И сохранить этот момент, сфотографировав его. Нет, не фотографировать. Наслаждаться реальным моментом. Да, так правильнее».       — К тому же, сегодня к нам придут Стрельцовы. Займи себя чем-нибудь. Желательно за пределами моего дома.       Оксана мысленно улыбается и поднимает голову, перестав ковырять в тарелке вилкой.       — Я собиралась...       — Гришенька, — ласково оборачивается к сыну Берта Георгиевна, — тебе всё понравилось? Ты хорошо спал?       Закрыв глаза, Оксана мысленным шёпотом произносит: «Беляева шумела утром...»       — Беляева шумела утром в своей комнате. Она ведёт себя так, будто все должны прислуживать ей, — канючит Гриша, уродливо оттопырив нижнюю губу и скрестив пухлые руки на груди.       «Лжец».       — Но я...       — Иди, Беляева, — холодно перебивает Берта Георгиевна. — Сегодня чтоб ноги твоей в моём доме не было. Может быть, к вечеру что-нибудь путное в твоей голове появится.       «В моей появится. А в вашей, видимо, никогда ничего не появляется».       Оксана поднимается с места, практически не прикоснувшись к завтраку из-за расспросов Берты Георгиевны, и направляется к выходу из кухни, но её останавливает сухой голос:       — Приготовь на вечер ужин, после этого можешь выметаться.       Справившись за час, Оксана, всё ещё голодная, наспех переодевается, запихивает в рюкзак стопку тетрадей и книг, бросает туда старенький пенал, находит спутанные наушники и наполовину заряженный телефон, насыпает корм Адмиралу, который провожает её грустным взглядом, и выходит на улицу. Закрыв за собой металлическую дверь, встроенную в ворота и обвитую буйными зарослями плюща, она подставляет лицо тёплым солнечным лучам, вставляет в уши наушники и идёт пешком в парк.       В этой части города N едва ли можно встретить много людей, даже по вечерам, когда все освобождаются от работы или учёбы. Всё-таки частный сектор. Для Оксаны это одновременно и плюс, и минус. С одной стороны, никто не знает, что творится в доме Берты Георгиевны, и не задаёт ненужных вопросов. С другой — редко кого встретишь, не за кем наблюдать, а людей Оксана любит до одурения и тянется к ним, хотя и не показывает своего стремления.       В парке она расстилает покрывало, которое всегда появляется в её сумке, когда на улице теплеет, бросает на него свои принадлежности, книги и тетради, напевая при этом разные мелодии. Она занимается химией и биологией, зная, что её не потревожат, и одновременно наслаждаясь красотой природы. Ещё она любит смотреть в небо, но это, кажется, любят все люди на планете.       Оксана научилась любить одиночество, не тяготиться им, извлекать из него пользу, но людей от этого она любит не менее безумно. Смирившись со своим положением, она продолжает ждать окончания гимназии и мечтает со временем уехать в другой город, где не будет ни давления со стороны родственников, ни знакомых. Разве что Мирон. Но он метит высоко, хочет поступить в Москву, а туда она не рвётся. Слишком шумно в Москве, да и в одиночку она таких расходов не потянет.       «Странный город. Миллионное население, а в парке никого днём не встретишь. Люди чего-то боятся, а чего — и сами не знают. Или просто не любят жизнь так сильно, чтобы иметь смелость выходить на улицу не только по вечерам или по выходным. Или их не выгоняют из дома, чтобы избавиться от обузы, поэтому у них есть возможность заниматься своими делами не на покрывале в парке, а в своей комнате. Какое небо! Оно всегда красивое. Даже когда на него никто не смотрит. Никогда не видела его уродливым. Разве оно бывает уродливым? А всё-таки странно, что тётя меня ненавидит. Нет, не странно. Закономерно. Её можно понять. Как сегодня тепло. Наверное, скоро снова похолодает. Хотела бы я, чтобы такая погода стояла как можно дольше, до самой осени. Такое возможно? Интересно, чем занят Мирон? Я ведь почти не ела».       Наскоро сложив вещи в сумку, Оксана выходит из парка и переходит дорогу, чтобы пообедать в кафе, где она стала постоянным посетителем. Там её встречает приветливой улыбкой знакомый официант и даже не спрашивает, что будет заказывать Оксана: в кафе она приходит два раза в неделю и каждый раз выбирает одно и то же.       Подключившись к Wi-Fi, она заходит на свою страничку и видит несколько непрочитанных сообщений от Саманты Стрэдлейтер — своей онлайн-подруги, с которой познакомилась полгода назад. Саманта знает русский язык приблизительно так же хорошо, как турецкий и итальянский, а английским, понятное дело, владеет в совершенстве. Она учится на факультете зарубежной филологии в Великобритании и заканчивает последний курс.       Ни Оксана, ни Саманта не помнят, с чего началось их общение, зато одна отлично понимает вторую, и наоборот. Они гармонично дополняют друг друга, в то же время сильно различаясь и не всегда соглашаясь в каких-то вопросах. Если Оксане свойственны молчаливость, продуманность и некоторая холодность в решениях (иногда ей в шутку говорят, что у неё мужское мышление), то Саманта порывиста, неоднозначна, способна на необдуманные, моментальные поступки, изменяя своей природе британки.       Саманта часто обещает что-то выполнить, но так же часто не выполняет свои обещания, потому что мгновенный порыв рассеивается, забывается, отбрасывается в сторону. Этот небольшой недостаток не вредит её взаимоотношениям с людьми: она никогда не обещает чего-то глобального, к тому же по ней сразу видно, когда она говорит серьёзно, а когда — в порыве увлечения.       Переписываются они не систематически, а по мере поступления новостей или появления идей, но всегда, как бы долго они ни общались, их диалог течёт плавно, будто они вчера вечером болтали допоздна и договорились продолжить обсуждение на следующий день. Даже если посторонним кажется, будто их переписка обрывается на полуслове-полумысли, Саманта и Оксана не чувствуют этой недосказанности. Наоборот, обе знают, где лучше всего поставить точку, остановиться, пока не появилась натянутость.       Открыв страничку с диалогом, Оксана с улыбкой читает сообщения, в то время как официант принимает заказы остальных посетителей.       Саманта Стрэдлейтер: Сана, я влюбилась в русский язык, особенно в русскую литературу, и теперь семья и друзья считают меня сумасшедшей. Пусть будет так.       Саманта Стрэдлейтер: Всё-таки я удивляюсь, как вам, русским, удаётся так красиво использовать все прелести вашего языка.       Саманта Стрэдлейтер: Недавно наткнулась на слова, которые поразили меня до глубины души, хотя она британская. Послушай: «Нет для меня будущего, не стоит за мной прошлое. А настоящее? Это кровавая точка между двумя вечностями».       Саманта Стрэдлейтер: Разве не прекрасно?       Оксана Беляева: Чьи это слова?       Саманта Стрэдлейтер: Осип Турянский. К своему стыду, я не потрудилась найти никакой информации о нём.       Саманта Стрэдлейтер: А ты слышала о нём?       Оксана Беляева: Украинский писатель.       Саманта Стрэдлейтер: Украинский, правда?       Саманта Стрэдлейтер: Ты знаешь украинский?       Оксана Беляева: Нет, Сэм.       Саманта Стрэдлейтер: Жаль. Я бы хотела узнать, как эта цитата звучит по-украински, потому что по-русски она завораживает. Слишком импульсивное желание — выучить ещё больше языков?       Оксана Беляева: Не вижу преграды, если изучение языков делает тебя счастливой. Главное, что думаешь ты, а не остальные.       Саманта Стрэдлейтер: Значит, решено, в следующем году начну учить украинский.       Саманта Стрэдлейтер: Всё-таки для британки я слишком порывиста. Алекс говорит, что ему иногда кажется, что я не его дочь. Слишком английский юмор, чтобы с этой шутки можно было бы посмеяться.       Саманта Стрэдлейтер: И много болтаю.       Саманта Стрэдлейтер: Ты гораздо более меня похожа на британку.       Оксана Беляева: Как там Билл? По-прежнему рвётся в Японию?       Саманта Стрэдлейтер: Ещё как! У него своеобразные желания, и я ничего не могу с этим поделать. Несправедливо, что ему так просто дают возможность путешествовать по миру, хотя остальные об этом мечтают всю жизнь и не могут себе позволить по каким-либо причинам.       Саманта Стрэдлейтер: Честно говоря, Билл беспокоит меня. По-моему, его характер катится в бездну.       Саманта Стрэдлейтер: Или вы так не говорите?       Оксана Беляева: Лучше сказать, что его характер ухудшается или он меняется в худшую сторону.       Саманта Стрэдлейтер: Билл меняется в худшую сторону. С ним говорить невозможно: все разговоры вращаются вокруг его неотразимой персоны, другие интересы для него просто не существуют. Тяжело с ним. Боюсь, как бы путешествие за границу не повлияло на него.       Оксана Беляева: Видимо, ты совсем не знакома с культурой Японии. Я уверена, что поездка туда кардинально его изменит, а тебе больше не придётся переживать, как бы на него не оказали влияние его друзья.       Саманта Стрэдлейтер: Ты хорошая, Сана. Мои подруги всё забывают, что я им рассказываю, а ты, несмотря на то что нас разделяет чуть не полмира, всё помнишь. Повезло тем людям, которые находятся рядом с тобой. Я бы хотела с тобой однажды встретиться.       Оксана Беляева: И я.       Оксана Беляева: Сэм?       Саманта Стрэдлейтер: Что?       Оксана Беляева: Как думаешь, стоит ли читать «Орландо»?       Саманта Стрэдлейтер: Как-то Джойс сказал о своей книге: «If Ulesses isn't worth reading, then life isn't worth living». Эти же слова будут справедливы относительно «Орландо».       Саманта Стрэдлейтер: Но я бы не советовала начинать читать Вирджинию Вулф сейчас, когда ты полностью вовлечена в подготовку к экзаменам.       Саманта Стрэдлейтер: Фраза звучит криво или мне кажется?       Оксана Беляева: Я полностью погружена в подготовку к экзаменам.       Саманта Стрэдлейтер: Точно! Никак не могла вспомнить это слово!       Улыбка не исчезает с лица Оксаны после завершения диалога. Она отставляет в сторону тарелку из-под горохового супа и кладёт телефон на стол, чтобы было удобнее читать и одновременно есть. Вскоре приходит официант и забирает грязную посуду, поставив на стол пиццу среднего размера и чашку горячего шоколада.       Случайно Оксана замечает, что проигнорировала сообщения от Мирона, пока общалась с Самантой. Последнее из них пришло семь минут назад.       Мирон Рисположенский: Окси, Окси, Окси, где ты, моя прелесть?       Мирон Рисположенский: Как можно не чувствовать себя влюблённым в такой замечательный день?       Мирон Рисположенский: Может, мне заделаться в писатели и нажить себе врагов в лице Бессовестиной и Ахматова?       Мирон Рисположенский: И не имеет никакого значения, что я не умею нормально писать.       Мирон Рисположенский: Окси, почему ты молчишь? Я тебя чем-то обидел?       Мирон Рисположенский: Ой, всё!       Мирон Рисположенский: Я обиделся на себя.       Оксана Беляева: Дурак.       Мирон Рисположенский: Окси, Окси, Окси, мне ждать вас, миледи?       Оксана Беляева: Через час буду.       Мирон Рисположенский: О госпожа, вы на меня не в обиде?       Оксана Беляева: Какие реактивы ты якобы перепутал на этот раз?       Мирон Рисположенский: Вам рассказать сейчас или вы предпочитаете узнать об этом в понедельник?       Оксана Беляева: Уж лучше в понедельник.       Оксана Беляева: Дай поесть.       Мирон Рисположенский: Ты собираешься ограбить мой холодильник?       Оксана Беляева: Мирон.       Смайлик с губами, сжатыми в тонкую полоску.       Мирон Рисположенский: О пресвятая Оксана, пощадите простого смертного!       Мирон Рисположенский: Живота, живота!       Тихо рассмеявшись, Оксана закрывает переписку. Сообщения продолжают приходить, но она не читает их. Часы показывают, что уже 15:34. Наскоро прикинув, сколько времени ей понадобится на горячий шоколад с несколькими кусочками пиццы и на дорогу, она понимает, что попадёт к Мирону только к пяти часам вечера.       «Раньше никак. Надеюсь, Мирон не сойдёт с ума. По-моему, он уже начал».

***

И то, что было набело, откроется потом.

      Мирон Рисположенский — начинающий журналист. Правда, поначалу родители подумали, что их сыну попросту не удалось отказаться от привычки, которой страдают все дети в раннем возрасте, — задавать вопросы. Природное любопытство в сочетании с желанием ставить людей в неловкое положение, когда они не знают, как выкрутиться из опасно сжимающего кольца, определили его судьбу. Несмотря на любовь задавать вопросы, писать статьи Мирон совершенно не умеет. Не даётся ему писательство, как он ни бился над чистыми листами многочисленных блокнотов. Нет у него таланта, нет у него внутреннего чувства, позволяющего творить. И всё же он работает над этим, зная, что без этого таланта в журналистике делать нечего.       Он всего хочет добиться сам и закаляет себя тем, что ставит перед собой маленькие цели, к которым идёт медленно, но упорно. За маленькими целями скрывается одна большая, самая заветная. Мирон мечтает поступить на факультет журналистики в МГУ и либо остаться жить в Москве, либо накопить огромное состояние, чтобы уехать за границу и до конца жизни ни в чём себе не отказывать. Честолюбивые, порой тщеславные мечты он скрывает от всех, даже от себя, но в некоторые моменты он осознаёт, что обуздать их в Москве (если он туда поступит) будет невозможно.       С пятнадцати лет Мирон занимается своим физическим состоянием: в конце весны, летом и в начале осени — утренние пробежки, каждый день — как минимум три стакана воды и обязательная зарядка, два раза в неделю — секция волейбола, которую, однако, пришлось забросить из-за насыщенного графика. Когда-то родители отвели его в художественную школу, но Мирон значительно отставал от остальной группы — от занятий пришлось отказаться.       С 10 класса Мирон начал следить за мировыми новостями, но из-за слабой памяти не мог запомнить и третьей части прочитанного. Тогда он взялся за стихотворения и басни, извлекая двойную выгоду: и память улучшает, и к ЕГЭ по литературе позволяет подготовиться. К 11 классу он стал невероятно проницательным в том плане, что ни одна деталь не укрывается от его взгляда, память цепко хватается за необходимое, а мозг быстро обрабатывает всю полученную информацию, складывая общую картинку.       В сущности, ни химия, ни биология Мирону не нужны, раз он собирается связать свою жизнь с журналистским поприщем. Ему бы художественные произведения читать да теорию литературы учить, но невыносимо тянет к экспериментам, когда не знаешь, что может получиться в конце. Удастся ли на глаз рассчитать соотношение реактивов правильно? Не передержишь ли пробирку над огнём, вовремя её убрав? Не смешаешь ли по неосторожности несовместимые реактивы? Запомнишь ли бесконечные формулы? Напишешь ли правильно уравнения реакций? Мирона привлекает эта неизвестность, есть в нём что-то и авантюрное. У журналистов должно быть и такое.       Благодаря своей коммуникабельности он общается чуть ли не со всеми наравне: как с учителями, вахтёрами и уборщицами, так и с младшими, средними и старшими классами. Многих забавляет привычка Мирона постоянно задавать вопросы, они списывают это на его любопытство, но не догадываются о мечте, взлелеянной годами. При этом удивительно, как все могут знать одного человека, но как этот человек может не знать и половины тех, кто знает его. Для него эти люди не более, чем знакомые, простые гости в его жизни, с которыми расстаёшься без сожаления.       Настоящим своим другом Мирон считает Оксану. Честно говоря, они, как и Оксана с Самантой, не смогли бы вспомнить, с чего началась их дружба, если бы кому-нибудь пришло в голову спросить их об этом. Нам кажется, самые главные люди именно так и появляются в нашей жизни: как-то незаметно, естественно, словно так и нужно, и вдруг — не успеваешь оглянуться, как понимаешь, что без них справиться невозможно, они въелись под кожу и избавиться от них, даже при огромном желании, не сможешь. Да и не захочешь.       После развода родителей Мирон остался с матерью. Они переехали из частного дома, где жили неподалёку от Оксаны, в центр города N, ближе к первой гимназии. Квартира эта принадлежит коллеге Арины Николаевны, согласившейся впустить туда двух квартирантов бесплатно, чтобы они присмотрели за жильём. А работает Арина Николаевна в газовой службе, получая небольшую зарплату, которую как раз хватает на скромную жизнь. Этим ни она, ни её сын не тяготятся, давно примирившись со сложившимся положением.       С молодости у Арины Николаевны есть мечта. Эту мечту, скорее всего, разделяют многие женщины нашей планеты. Ей хочется встретить сильного, независимого, мужественного человека, с которым она бы чувствовала себя как за каменной стеной и могла бы позволить себе расслабиться. Не бояться быть беззащитной и уставшей. Не проводить пол-утра перед зеркалом, чтобы сделать макияж, а знать, что будешь нравиться и с неровными бровями да короткими ресницами. Не устраивать истерик, переживая, как бы у её избранника не было связей на стороне. Просто быть. Быть рядом. Быть самой собой. Только преследуют её почему-то одни неудачи.       За сына она болеет душой, как и любая мать, поэтому порой доводит его до раздражённого состояния своими расспросами и наставлениями. Тем не менее, Мирон привязан к матери и ревниво оберегает её от посягательства недостойных мужчин, которых в жизни интересует только удовлетворение собственных желаний. Внешне равнодушный к знакомствам Арины Николаевны, на самом деле он знает их наизусть. И даже лучше, чем сама Арина Николаевна.       Сергей Константинович, его отец... Честно говоря, о его жизни Мирон ничего не знает уже около года, если не больше: привычка задавать вопросы очень часто приводит к тому, что открывается правда, иногда нежелательная и горькая, но необходимая. Обсуждать характер Сергея Константиновича, его привычки, стремления и жизненные установки Мирону неприятно, поэтому мы тоже этот аспект опустим.       Зато расскажем, как открылось, что у Сергея Константиновича на протяжении нескольких лет была любовница.       Отец Мирона часто разъезжал по командировкам как самый ответственный работник. Обычно командировки длились не более трёх-пяти дней, но иногда могли растягиваться на неделю, при этом отправляли Сергея Константиновича в другие города не более, чем раз в два месяца. Вдруг этот распорядок нарушился, командировки участились, их число возросло до одной каждый месяц, а длиться они стали по неделе каждая. Арина Николаевна волновалась, что мужу приходится не легко, а сын не обратил на отъезды отца должного внимания.       Только когда память Мирона улучшилась и стала гибкой, он присмотрелся к Сергею Константиновичу. Нужно было вывести отца на чистую воду, как бы больно или неприятно это ни было. Арина Николаевна ничего не знала о подозрениях сына, она искренне любила мужа и переживала за его здоровье. А Мирон готовился. Готовился к тому дню, когда придётся положить начало новому этапу в его жизни. Не хотелось, но нужно было.       После одной из командировок Сергей Константинович вернулся поздно вечером. Арина Николаевна уснула в кресле, держа в одной руке телефон. Мирон накрыл её детским одеялом со смешными узорами, чтобы она не замёрзла, а сам пошёл встречать отца. Тот неторопливо снял рукавицы и, когда вошёл сын, осторожно вытряхивал шапку от снега.       — Папа, где ты был?       — И тебе привет, Мирон.       Мирон повторил свой вопрос. Сергей Константинович, привыкший к тому, что вопросы задавались по поводу и без, не насторожился.       — В командировке — где же ещё?       — А почему с тобой было так мало вещей? Ты уезжал на неделю, насколько я помню, правильно?       — Правильно, — не смутился отец и улыбнулся: — Я очень компактный человек, мой юный журналист.       — А там тепло было или прохладно?       — Совсем как у нас.       — В Интернете обещали, что там будет сильная снежная метель. Странно, не находишь?       — Интернет может и ошибаться.       — А ты отчёты не забыл заполнить, как в прошлый раз?       — Конечно, не забыл.       Сергей Константинович повесил куртку на крючок и тяжело опустился на небольшую тумбочку, облегчённо вздохнув и с удовольствием потянувшись. Его бдительность была усыплена будничными вопросами.       — А когда ты их заполнил?       — В командировке, понятное дело.       — А ты заходил в гости к дяде Жоре? — сделал контрольный выстрел Мирон. — Ну, мама о нём рассказывала несколько месяцев подряд и так хотела, чтобы ты его навестил. Дядя по такому случаю обещал приготовить твоё любимое блюдо, всю семью вместе собрать, оказать достойный приём желанному гостю. Ты же не забыл о нём?       — К какому... — Сергей Константинович побледнел бы, если бы его щёки не горели красным румянцем от мороза. — Ах, дядя Жора. Да-да, припоминаю. Знаешь, Мирон, совсем закрутился с делами, я уж и забыл, что был у него. Представляешь, как работа душу из человека вытягивает? Он ещё на такой странной улице живёт, запомнить просто невозможно... Как же... Кажется, чья-то фамилия... Или нет? Напрочь вылетело из головы.       — Науськина?       — Точно-точно! — обрадовался Сергей Константинович. — У него такая доброжелательная семья! Нужно будет обязательно съездить к нему ещё раз!       — Пап...       — Да? — он наклонился, чтобы снять ботинок с левой ноги.       — Нет у нас дяди Жоры. Даже такой улицы не существует, я выдумал её. Ничтожный из тебя любовник.       Много чего было после раскрытия правды. Больше, конечно, причиняющего боль, чем приятного. Именно поэтому воспоминания об этом человеке и обо всём, что его касается, осталось где-то в прошлом году. Это было совсем недавно, а кажется, будто прошла целая вечность, что это происходило не с Мироном, а с кем-то другим, а он только случайный наблюдатель, которого снова и снова заставляют пересматривать одно и то же кино, уже порядком надоевшее.       Новая история начинается в начале апреля, когда Мирон неожиданно узнаёт, что Арина Николаевна переписывается с неким мужчиной на протяжении месяца. Интересно, что мать от кавалера в восторге и болтает о нём сутки напролёт, окончательно забыв о Сергее Константиновиче. Мирон взвешивает все сказанные в адрес незнакомца слова и приходит к неутешительному выводу: маньяк. Ну, может, не так категорично. Может, обыкновенный ловелас. Или мошенник. Легче от этого не становится, конечно, но что поделать?       А Мирон знает, что ему делать. Он терпеливо выжидает, когда Арина Николаевна случайно оставит свою страничку открытой (с одураченными женщинами такое часто бывает, они теряют голову от внимания «идеальных мужчин»), и тогда он сможет вывести его на чистую воду, как некогда уже поступал. Что бы там ни было, но мать в обиду он не даст.       Удобный случай предоставляется 20 апреля, когда Мирон возвращается домой из гимназии. Арина Николаевна ушла в супермаркет за продуктами. Ясно. Если женщина уходит в магазин за продуктами, это значит, что либо её засосет отдел со сладостями, либо она плавно перейдёт из магазина с продуктами в магазин с одеждой. Словом, это надолго.       Первым делом Мирон пишет Оксане, собираясь узнать, придёт ли она сегодня к ним в гости. Получив положительный ответ спустя почти полчаса ожидания и успев переодеться и пообедать, он танцевальными движениями перемещается из кухни в свою комнату.       Комната Мирона напоминает редакцию какого-нибудь популярного журнала, постоянно заваленного новыми статьями и сводкой новостей, которые можно опубликовать в свежем выпуске. Несмотря на то что его комната больших размеров, она кажется маленькой из-за огромного количества бумаг, разбросанных буквально на каждом шагу, причём каждая бумага представляет особую ценность для хозяина. Именно поэтому Арина Николаевна не рискует заходить сюда без разрешения сына, чтобы ничего ненароком не помять, или не выбросить, или — не дай Бог! — не переложить. Это — наброски статей, распечатки мировых новостей, информация о некоторых влиятельных журналах и газетах всего мира, биографии знаменитых людей и многое-многое другое.       Ни Арина Николаевна, ни сам Мирон не помнят, какие обои в его комнате: каждый сантиметр стен завешан фотографиями и листочками, соединёнными между собой. Над кроватью висит огромная карта мира, которую трудно охватить полностью при первом взгляде на неё. Она пестреет точками разных цветов: жёлтого, голубого, чёрного, красного, зелёного — отметками, поставленными Мироном по какой-либо причине: катастрофа ли, покушение ли на президента, открытие ли нового лекарства, способного излечить от опасной болезни, либо ещё что.       Мирон падает в кресло, прокрутившись с громким визгом, как на американских горках, несколько раз вокруг своей оси; останавливается, ждёт несколько минут, когда пройдёт головокружение, и открывает ноутбук. Так и есть: открытый диалог с Виталей Фунтиком, который как раз в этот момент присылает ванильные цитаты о любви. Скептически приподняв обе брови (и мысленно пожалев, что он не умеет поднимать только одну), Мирон печатает ответ, нисколько не заботясь о производимом впечатлении.       Арина Дворовых: Ну здравствуй, Виталя Фунтик.       Виталя Фунтик: Ариш, ты чего? Недавно здоровались.       Мысленно Мирон обзывает странного человека неприличными словами, и его отличное настроение как ветром сдувает. Сидя мрачнее тучи — воистину «облако в штанах»! — он с решимостью палача пишет следующее сообщение, наперёд зная, что подобных вопросов его мать не задавала. Несчастная одураченная женщина — что с неё взять?       Арина Дворовых: Слушай, я тут подумала: а почему у тебя такая фамилия странная? Ты в детстве от «Фунтика» без ума был?       Непродолжительное молчание.       Виталя Фунтик: Нет. С чего ты взяла?       Арина Дворовых: Просто так.       Арина Дворовых: Ты точно-точно без ума не был?       Виталя Фунтик: Да нет.       «Он, определённо, не фанат. Тогда зачем ему брать фамилию Фунтик? Очевидно, она липовая».       Арина Дворовых: А почему у тебя на странице так мало фотографий?       «Понятно, почему мало. Одной фотки с накачанным красавцем достаточно, чтобы женщина не задавала ненужные вопросы. Откуда я это только знаю? А, ну да... Уроки психологии от Оксаны не прошли даром». После последней мысли Мирон ласково улыбается.       Виталя Фунтик: Я не фотогеничный.       Мирон громко фыркает.       Арина Дворовых: Ну что ты? Ты великолепно смотришься в кадре.       Виталя Фунтик: Спасибо, Ариш XOXOXOXOXO       «Кому только нравятся такие мужики? Меня сейчас стошнит».       Арина Дворовых: У тебя такие группы интересные.       Виталя Фунтик: Я рад, что ты оценила.       — Ага, сейчас оценю, — злобно комментирует Мирон и заходит на страничку приторного кавалера с липовой фамилией, в раздел «Группы».       «М-да. Куча групп, на которые нормальный мужик не подпишется».       Скучающе листая список групп, Мирон натыкается на группу, посвящённую «Сумеркам», и испуганно кричит: «Изыди!», отстранившись от экрана и вжавшись в спинку кресла настолько сильно, что оно откатывается на несколько метров назад, врезаясь в шкаф. Со шкафа грозно свисает уголок ящика, но, к счастью, катастрофы не происходит.       Мирон придвигается ко столу и с опаской листает список групп дальше, чтобы окончательно убедиться в правильности своей теории. Дальше — интереснее. Следующий микроинфаркт как для Мирона, так и для шкафа случается, когда глаза сына в ужасе читают устрашающую надпись: «Дом 2».       — Изыди дважды! Таких людей не бывает! Липа! Сплошная липа!       Прижав ладони к лицу, он сидит неподвижно семь минут, слыша, как на ноутбук приходят сообщения. Ящик коварно поглядывает вниз, но отправляться в свободное падение не стремится. Мирону везёт, а вот Витале Фунтику скоро будет очень, очень плохо.       — Качок, который любит «Сумерки», — медленно произносит Мирон в ладони, — и желает познакомиться с женщиной. Я в аду. Написать Чернышову, что ли?       От последней идеи приходится отказаться. Мирон в очередной раз приближается к столу и, не читая присланных цитат о любви, набирает сообщение, которое в его голове звучит с грозной интонацией.       Арина Дворовых: А ты женат?       Виталя Фунтик: Ариш, я на такие вопросы не отвечаю.       Виталя Фунтик: Разве что при встрече.       Арина Дворовых: Ой, а где?       Виталя Фунтик: Как насчёт у тебя?       В голове Мирона проносится поток нецензурных выражений. Сцепив пальцы в замок и вытянув их так, чтобы они хрустнули, он печатает ответ.       Арина Дворовых: Ну, если ты не боишься собак, то можно. Просто у меня от бывшего мужа осталась собака. Она сразу чует грабителей или лжецов. Но тебе нечего бояться, правда? Твоя совесть чиста, как и твои руки.       «Как и твоя страница», — добавляет Мирон с невозмутимостью палача и с напряжением всматривается в надпись: «Виталя набирает сообщение...» Пишущий карандашик то появляется, то исчезает, а иногда заменяется на тёрку. Мирон барабанит пальцами по столешнице, лениво обводя глазами то экран компьютера, то свой рабочий стол. Ответ липового ухажёра по-прежнему находится в разработке.       Он отвлекается на звук пришедшего на телефон оповещения и проезжает половину комнаты на стуле. Найдя телефон в коридоре на тумбочке, он читает сообщение от Оксаны.       Окси: Я у тебя за спиной.       Улыбнувшись, Мирон открывает входную дверь со словами:       — Как ты догадалась, что я оставил телефон в коридоре?       — Я психолог, — бросает Оксана, проходя в коридор и на ходу снимая кеды, — который слишком хорошо тебя знает.       — Раз ты психолог, то мне нужна твоя психологическая помощь. Ты не против?       — Ого.       Оксана без лишних вопросов направляется в комнату друга. В руках она несёт сумку и забранную из кафе половину пиццы, которую собирается разделить с Мироном. Она плюхается в кресло, и Мирон подкатывает её к столу, кратко разъясняя ситуацию.       — Чайник поставь, — командует Оксана и принимается за изучение переписки Арины Николаевны и её ухажёра; тот, кстати, по-прежнему строчит ответное сообщение.       «Признаться или нет? — страдает Мирон на кухне, стоя с чайником в руке около открытого крана и набирая в него воду. — А если она не чувствует того же, что и я? Говорят же, что не существует дружбы между парнем и девушкой, ведь так? Или народная мудрость врёт? Стоп, принято же считать, что народные мудрости всегда говорят правду. А эта фраза относится к народной мудрости? Может, не стоило прогуливать уроки русского языка? Или не на этих уроках рассказывают о народной мудрости? Но нет же урока, посвящённого народным мудростям? Как бы он тогда назывался? Народномудростеведение? Тьфу, язык сломаешь. Что это за фраза — "язык сломать"? Разве язык можно сломать? Ну да, это самая крепкая мышца в теле человека, поэтому её крайне трудно сломать. Неужели я стал мастером в расшифровке народных мудростей? Мирон! Как ты можешь? Это фразеологизм!»       Последние три предложения в его голове звучат осуждающим голосом Оксаны, и он сердито встряхивает головой. Чайник полон. Вода льётся в раковину. Рука Мирона становится ледяной оттого, что по ней стекает вода. Он выключает воду и ставит чайник на плиту, тихо вздохнув. Он решается.       Оксана с серьёзным видом, совсем как настоящий психолог, вчитывается в каждое сообщение, когда к ней подходит Мирон. Она ни вздрагивает, ни оборачивается. Только её глаза слегка косятся в сторону, но моментально возвращаются к экрану компьютера. В этот момент она выглядит такой же красивой, как и всегда: слегка растрёпанные волосы, несколько прядей медленно съезжают на глаза, всё лицо приобретает выражение некой задумчивости, губы слегка приоткрыты и едва двигаются, по мере того как Оксана читает.       «А вдруг у неё есть парень, но она мне об этом никогда не рассказывала?»       — Окси...       — Нападение — лучшая защита, — выносит она свой вердикт и уверенно печатает сообщение, после того как соответствующий звук оповещает: Виталя Фунтик прислал запись со стены, так и не найдя собственных слов для ответа.       Арина Дворовых: Ты мне тему не переводи.       — Будешь пиццу? — спрашивает Оксана, протягивая другу кусочек и смотря на него снизу вверх своими глазами: по краям радужка тёмно-синего цвета, а около зрачка резко сменяется бледно-голубым, почти незаметным, если не всматриваться.       «Красивая...»       — Может, дождёмся чая и мамы? — предлагает Мирон, пожав плечами. — Она тебе обрадуется.       — А вот этому, — Оксана указывает кусочком пиццы на открытый диалог, — Арина Николаевна точно не обрадуется. И где твоё влюблённое настроение?       — Ты рассчитывала, что я включу эротическую музыку, вскочу на стол и буду танцевать стриптиз?       — Вроде того.       — Будет сделано, миледи, — обещает Мирон и под протестующий крик Оксаны достаёт из кармана спортивных штанов телефон. — Разве вы не этого желали?       — Всю жизнь об этом мечтала, — улыбается Оксана, и у Мирона перехватывает дыхание.

***

Пусть не везёт, но мы своё возьмём.

      Захар Низовцев — вполне независимый подросток, самостоятельно зарабатывающий в Интернете. У него есть несколько сайтов, на которых он совместно с некоторыми надёжными партнёрами публикует серьёзные статьи по заказу не менее серьёзных людей. Статьи пишутся случайными писателями, желающими заработать своим трудом, но, откровенно говоря, им это не так выгодно, как заказчикам: приходится писать обширный обзор за жалкие гроши; только тем, кто приобрёл себе хорошую репутацию, удаётся зарабатывать столько же, сколько и заказчикам. Схема простая, но требует регулярного внимания, и у Захара уходит несколько часов в день на занятия бизнесом.       Он пытается заработать как можно больше денег и в будущем открыть свою компанию не потому, что его привлекает идея славы и признания в обществе, нет. Он не стремится, чтобы его знали во всём мире или рабски склонялись перед ним, когда он проходит мимо. Он не хочет, подобно Мирону, до конца жизни ни в чём себе не отказывать, да и многое из того, ради чего работают другие, он считает ненужным и лишним.       Захара привлекает другая идея: ему нравятся сами деньги, их шуршание, их звон, их тонкий запах, их шершавая поверхность, даже сам их вид. У него есть обширная коллекция монет и купюр, привезённых из различных стран мира родственниками и знакомыми. Он любит порой доставать эту коллекцию, любоваться ею, перебирать её и находиться в окружении денег. Как-то раз за этим занятием его застали родители, назвав Захара в шутку Скруджем МакДаком. Сравнение ему понравилось, и он заново пересмотрел все серии как старых, так и новых «Утиных историй». Этот мультфильм будто вдохнул в него новую жизнь и подарил заветную мечту — открыть когда-нибудь огромное хранилище и складывать в него все заработанные деньги. Купаться в них Захар, конечно, не собирается, но наведываться точно будет. Вместе с мечтой пришло и сожаление: как же он не догадался сохранить первую заработанную монету!       Часто Захара преследуют неудачи. То кто-то не успеет написать статью в срок, то заказчик найдёт изъяны и откажется платить, то партнёр окажется шарлатаном и бросит наедине с неприятностями. Много раз приходилось Захару начинать всё с чистого листа. Много сил вложил он в свой бизнес, жертвуя не только сном, но и учёбой. Много голосов твердило, что стоит бросить эту нелепую затею, отказаться от неё. Каждый раз, когда ему хотелось сдаться, он приходил — странная прихоть! — в тубдиспансер и смотрел на людей, которые медленно увядали, но продолжали бороться за жизнь, за каждое её мгновение. Желание сдаться мигом пропадало.       Увлечения Захара не ограничиваются только бизнесом. Классе в шестом его научили делать оригами, с тех пор он часто прибегает к помощи бумажных поделок, чтобы отправить кому-то тайное послание или спрятать какую-либо информацию: пока развернёшь некоторые из них, наиболее изощрённые, разочаруешься в своих силах и помимо воли бросишь это занятие. Раньше Захар ходил на занятия лезгинкой, но недавно достиг такого мастерства, что стал преподавать её сам. Удивительно, но его уроки берут многие жители города N.       Сейчас Захар почти полностью погружается в математические задачи и уравнения да в физические формулы, отучая себя от привычки решать только те из них, которые связаны с деньгами. В будущем он собирается поступить на физико-математический факультет, хотя раньше задумывался о торговом или таможенном деле. С обществознанием Захар не дружит — пришлось остановиться на физмате.       В школе Захар близко ни с кем не общается, никто ему не по душе, зато за пределами школы у него множество знакомых. В основном их связывают деловые отношения: что-то посоветовать, передать информацию или вещи, поделиться чьим-то номером, чем-то помочь. Некоторым он даже даёт в долг с одним условием: если они не возвращают деньги в срок, начинают набегать проценты. Поначалу это условие никто всерьёз не воспринимал. Лишь после того как Захар стал требовать проценты, все стали возвращать деньги в срок и воспринимать его как юного бизнесмена.       Он и сам не мог бы объяснить, почему ему нравится Холодова. Сказать, что она красавица, нельзя: вечно растрёпанные волосы ёжиком; черты лица мальчишеские, со строгими скулами и неправильным, слишком большим носом; ресницы короткие, но густые; ни грамма косметики, ни одного украшения, ни одного аксессуара; растянутые мужские футболки, однотонные, с простыми узорами, а иногда с неприличными надписями; потёртые джинсы, закатанные сантиметров на десять для удобства; неизменные кеды да кроссовки. В школе можно сыскать и более женственных, и более ответственных, и более умных. Деньги она не любит. Захару кажется, что она безразлична ко всему, кроме компьютерных игр. И всё же Ваня его привлекает: каждая её чёрточка, каждая странность, каждая привычка. Это необъяснимо, но факт.       Есть у Захара и единомышленник, с которым он познакомился благодаря тайному содействию Софьи Богдановны. Яна, племянница куратора, разделяет его мысли и часто озвучивает их до того, как это сделает Захар. С ней можно общаться на любимые темы и знать, что останешься понятым. За это она ему и нравится. Яна для него такой же друг, как Оксана для Мирона, и иначе быть не может.       Между прочим, еврейские наклонности Захара обоснованны: его отец — вспыльчивый армянин, знающий большую часть миллионного города, а в его родословной встречается целая ветвь евреев, в то время как мать — русская с польскими корнями, шипение которой многим действует на нервы. Вот такое смешение. А фамилию Захару дали материнскую девичью, чтобы он чувствовал себя комфортно. Вот такие сложности. Несмотря на это, Захар не стыдится своего происхождения и не прочь вернуть фамилию отца.       Живут они в самом сердце города, в квартире, в многоэтажном доме, который соседствует с мэрией. Отец Захара гордится этим и постоянно приглашает к себе домой многочисленных друзей-армян, те, в свою очередь, приглашают родственников, а родственники приглашают друзей, и цепочка эта продолжается до тех пор, пока не заканчивается место в квартире. В такие вечера Захар обыкновенно сидит в своей комнате, работая во имя хранилища с деньгами.       На днях Захару прописали очки. Носить он их должен не постоянно, а только если смотрит на дальние расстояния, но это предписание окулиста он нарушил тут же, выйдя из поликлиники. Захару стало любопытно, как выглядит мир чётким; он забыл это чувство и хотел снова его испытать. Реакция была восторженной, стоит обратиться к его словам: «Наконец-то я вижу мир чётким! Каждый листочек, каждую трещинку, каждую копеечку...» Да-а-а, вот они — безусловные прелести очков.       После того как 20 апреля заканчиваются занятия в школе, Захар направляется домой, не сворачивая с маршрута. Идти от школы до нужного дома недолго, от силы пятнадцать минут, которых хватает на то, чтобы обдумать план действий на сегодняшний вечер. А планов много. В частности, нужно опубликовать несколько статей на новом сайте, который набирает популярность. Над ним Захар трудился несколько месяцев, и теперь не он работает на сайт, а сайт работает на него.       Не успевает он переступить порога квартиры, как к нему с левой стороны выскакивает Рубен Грачевич с ножом наперевес. Кудрявые волосы отца в муке. На щеке виден след из той же муки от пальцев. Карие глаза возбуждённо блестят. Фартук, повязанный наспех поверх домашней одежды, испачкан в различных ингредиентах.       — Захарчик, дорогой! — размахивая руками, восклицает Рубен Грачевич с характерным акцентом, и Захар вжимается в стену, подальше от ножа. — У Аннеточки свадьба на следующей неделе, а её жених, — последнее слово сказано с неприязнью, — до сих пор не может найти подходящего тамаду. Вот мы и подумали, что ты не откажешь своей любимой тёте.       Захар отстраняется от стены и гордо выпрямляется, хотя сердце слегка подпрыгивает, когда нож рассекает воздух в нескольких сантиметрах от его лица.       — Я еврей, — внушительно заявляет он, — и на армянские праздники не хожу.       — Ты не еврей. Сын армянина не может быть евреем.       — Чаще всего моё армянское великодушие молчит, а армянин без великодушия не армянин.       Это удар. Рубен Грачевич ахает, отступив на шаг назад.       — Захария! Ты предаёшь отца!       — И сохраняю свои убеждения.       — Ты предаёшь целое поколение армян, которые вложили в тебя столько амбиций!       — Одна ветвь евреев вложила в меня гораздо больше амбиций, чем...       Договорить Захар не рискует: Рубен Грачевич снова размахивает руками, заставляя сына молчать. В нём закипает целый котёл эмоций, горячность почти берёт верх, но мужчина худо-бедно успокаивается и предпринимает последнюю попытку:       — Захарчик, сделай это во имя родственных уз.       «Если я пойду на свадьбу тёти, с которой я никогда раньше не виделся, — лихорадочно соображает Захар, пока Рубен Грачевич приводит аргументы в пользу армянской национальности, — придётся покупать подарок или дарить деньги. Практичность подарка никто не оценит — придётся выбросить деньги на ерунду. Если я подарю деньги, они потратят их на ерунду. Если я соглашусь быть тамадой, из моей жизни можно будет вычеркнуть неделю: я проведу её на свадьбе малоизвестной мне тёти. Она наверняка видела меня в детстве, значит, до свадьбы я успею послушать, как сильно я изменился и как страстно за мной ухаживали родственники. Без неприятных воспоминаний из детства не обойтись. В любом случае, по какой бы причине я ни пошёл на свадьбу, это не выгодно. А неделя без бизнеса! Да конкуренты уведут моих заказчиков!»       Последняя мысль ужасает Захара. У него расширяются глаза и учащается дыхание. Нет, подобного он допустить не может. Что за неслыханная глупость! А каково будет еврею среди армян? От их великодушия не сбежишь, и придётся терпеть их неделю. Неделю! А свадьбы армян меньше не длятся. А вот больше...       — Папа, я не поеду, — твёрдо сообщает Захар.       — Захария! — хватается за голову Рубен Грачевич, и остриё ножа оказывается в опасной близости от его кудрявой головы — или армянам всё нипочём?       — Отстань от ребёнка, — вмешивается Елена Ивановна, выходя из гостиной с очками в одной руке и потирая глаза пальцами другой. — Захочет — поедет. Аннета даже не вспомнит о нём, если он не появится на свадьбе.       — Елена! — ужасается Рубен Грачевич. — И ты! Ты всегда недолюбливала моих родственников.       Он уходит на кухню с армянскими проклятиями на языке, и не понятно, почему он ругается: то ли оттого, что жена и сын ополчились против его семьи, то ли оттого, что из кухни крупными облаками валит дым от чего-то сожжённого в духовке, то ли оттого, что армяне слишком эмоциональны.       Захар облегчённо выдыхает, наконец-то снимает с плеч рюкзак и разувается. Елена Ивановна облокачивается о дверной косяк и наблюдает за сыном, улыбаясь уголком губ.       — Лучше бы ты притворился поляком. Тогда бы тебе не пришлось воевать с Рубиком целыми днями, доказывая ему, что ты еврей.       — Тогда пришлось бы воевать тебе, — отвечает Захар привычной фразой, выпрямляясь и вспоминая, что подобные разговоры между ними случаются часто.       — Во-первых, русские не сдаются. Во-вторых, «мы ещё повоюем». В-третьих, я наполовину русская — первые два пункта мне подходят. В-четвёртых, поляки никогда не отличались дружелюбием и покладистостью. Знаешь, какой отсюда вывод?       Поравнявшись с матерью, Захар поправляет на плече рюкзак и отвечает:       — Армянскому великодушию пришлось бы отступить.       Из кухни кричат, и в голове Захара на секунду мелькает шальная мысль: отец услышал последнюю фразу.       — Иди, бизнесмен, — улыбается уголком губ Елена Ивановна. — Твоя война на сегодня кончилась.       Захар не спорит и проскальзывает в «кабинет» — так он называет свою комнату.       Всё здесь выдержано в строгом стиле, нельзя найти ничего лишнего. Под окном стоит огромный рабочий стол со множеством ящиков (в одном из них есть даже двойное дно), а на столе ровными стопками лежат бумаги, исписанные мелким почерком с сильным наклоном вправо. Слева от двери — кровать, рядом с ней — шкаф для одежды. Справа от двери — несколько книжных шкафов, полностью забитых книгами по экономике, предпринимательству, торговому делу, высшей математике, физике, частично менеджменту. Стены выкрашены в мягкий металлический цвет; на них нет плакатов, зато висит несколько таблиц и диаграмм, посвящённых мировому рынку. Ноги ступают по тёмно-каштановому паркету. Посередине комнаты лежит небольшой ковёр синего цвета без каких-либо узоров. Действительно кабинет, а не комната подростка.       Не торопясь переодевшись, Захар садится за рабочий стол и включает недавно купленный ноутбук. У него есть полчаса, чтобы проверить, как идут дела на его сайтах. Скорее всего, на кухне Елена Ивановна уже закончила спорить с Рубеном Грачевичем по поводу того, кто будет готовить сегодня обед для сына и ужин для всей семьи. Эти споры всегда заканчиваются одинаково, но эмоциональный армянин, поссорившись с сыном, сегодня хотел одержать победу хотя бы в битве с женой. Ему это, конечно же, не удалось, и сейчас Елена Ивановна, довольно ухмыляясь в тайне от Рубена Грачевича, готовит польские блюда под его армянское ворчание.       Захар методично заходит то на один, то на второй, то на третий сайт, идя от старых к новым. Последним в его списке значится сайт, созданный две недели назад, но развивающийся стремительными темпами, чего раньше в практике юного бизнесмена никогда не наблюдалось. Что-то мурлыча себе под нос, он нажимает на заветную иконку, вводит логин и пароль, поднимает глаза, открывает уведомления — и чувствует, как по его телу пробегает волна. Волна ужаса. Волна ужаса и страха.       На одну из наиболее читаемых статей, выложенную в начале месяца, подана жалоба в нарушении авторского права. Захар хаотично начинает искать совпадения в Интернете. Да, так и есть. С одного из сайтов на него глумливо поглядывает статья, посвящённая недавней астрономической экспедиции, и в каждой букве ему слышится затаённая против него злоба. Дата февральская, имя автора чётко прослеживается. И как он мог недосмотреть! Невиданная халатность с его стороны! Роковая ошибка, подорвавшая его чистую, как только что выпущенная монета, репутацию!       У Захара опускаются руки (не в прямом смысле). Его лицо каменеет, ничего на нём не отражается, а в глазах — бесконечная пустота. Медлительным жестом, как робот, он выходит из своего профиля, закрывает браузер и опускает крышку ноутбука. Чтобы Захар не извлёк из каждой свободной минуты выгоду, а молча встал из-за стола и ушёл на кухню?! Такое с ним случается впервые, но, разочарованный в себе, он не может трезво оценивать ситуацию.       В коридоре витает приятный запах — это Елена Ивановна готовит что-нибудь польское на ужин. Когда Захар приближается к двери кухни, он слышит приглушённый голос — это Рубен Грачевич ворчит на жену, недовольный тем, что армянские блюда снова подают на стол лишь в его мечтах.       — Почему мы должны есть на ужин этот ду... джу... Как это называется, Елена?       — Журек, Рубик, это журек.       — Кто придумал эти ужасные слова? Ты только прислушайся: сколько музыки в названиях армянских блюд! Айлазан, мшош, сторац-бадрожан — от одних названий слюнки текут! — для пущей убедительности Рубен Грачевич громко целует кончики своих пальцев и с неприязнью добавляет: — А у поляков — джурек.       — Журек.       — Елена, ты никогда не считаешься с моим мнением.       — Ты преувеличиваешь, Рубик, — ласково возражает Елена Ивановна, стоя за плитой и не оборачиваясь к мужу. — Иногда считаюсь.       — Почему я только взял тебя в жёны? — хватается за голову Рубен Грачевич. — Надо было послушать отца и жениться на Люсинэ!       Он разговаривает с напускным акцентом, намеренно произнося русские слова на армянский манер. По его мнению, это придаёт ему некого шарма. Захара эта привычка отца в обыкновенное время доводит до белого каления, но сейчас он садится за стол, рядом с Рубеном Грачевичем, абсолютно безразличный к тому, что происходит вокруг.       Елена Ивановна бросает на сына обеспокоенный взгляд, и нож в её руке замирает над поверхностью стола, но Рубен Грачевич никак не угомонится:       — Елена, что он у нас сегодня на ужин? Посмотри на бедного Захарчика! От голода у него настроение пропало. А всё из-за твоей стряпни!       — Рубен, — сдвигает на переносице брови Елена Ивановна, — Захар любит мои галушки и битос.       — Нет, он любит мою долму, — уверенно парирует муж.       — Настолько сильно, что тайно отдаёт её соседям.       — Мою долму! — кричит Рубен Грачевич, стукнув кулаком по столу. — И кому? Араджянам!       Елена Ивановна отворачивается от стола, полностью погружаясь в готовку и открыто игнорируя мужа. Громко стучащий нож выражает её недовольство. Рубен Грачевич тяжело дышит, пытаясь переварить услышанное. Захар мрачно рассматривает кран.       Минут пять молчат. Наконец Рубен Грачевич поворачивается к сыну и по-отечески заботливым тоном говорит:       — Захарчик, не любишь мою долму — не ешь. Хочешь — выбрасывай её из окна прямо на моих глазах. Только не отдавай её Араджянам. Я этого не переживу.       Он не догадывается, что Елена Ивановна, прикусив губу, сдерживает смех: на самом деле долма — любимое блюдо в их семье, да и получается оно намного вкуснее, чем те же галушки или битос. Только Рубена Грачевича хвалить нельзя, иначе жизнь дома превратится в сущий кошмар.       Захар пустым взглядом смотрит на отца, которому в глазах сына чудится молчаливое согласие. Рубен Грачевич в знак окончательного примирения разрешает, самодовольно откинувшись на спинку дивана:       — Хочешь — можешь на ужин свою девочку пригласить.       В голове Захара мелькает образ Холодовой.       — Она не моя девочка.       — Что значит «не твоя»? Уже твоя.       — Что?       — Я её пригласил. Она скоро придёт.       Рот Захара непроизвольно открывается, а взгляд становится более осмысленным.       — Рубик, не приставай к Захару, — вступается за сына Елена Ивановна. — Они с Яной хорошие друзья, а ты уже собираешься их свадьбу сыграть.       — Снова против свадьбы! — горячится Рубен Грачевич, и его самодовольство мигом испаряется, зато на его место приходит моментально вспыхнувший гнев. — Елена! Мы должны поехать на свадьбу Аннеточки! Такое бывает раз в жизни! Захария, хоть ты скажи!       — Да-да, — рассеянно отвечает Захар, нахмурившись.       — Значит, ты поедешь? — вкрадчиво допытывается отец, и Елена Ивановна изумлённо оборачивается.       — Конечно, — бормочет Захар, и в его глазах загорается огонь. — Ну конечно! Яна!       Он подскакивает на ноги, радостно оглядывается вокруг осмысленным взглядом, подбегает к застывшей Елене Ивановне, целует её в щёку и убегает из кухни.       — Вот видишь, — назидательно подытоживает Рубен Грачевич. — Против армянской свадьбы невозможно устоять!       Жена открывает рот, чтобы возразить, но, передумав, отворачивается и продолжает готовить ужин.       Спустя восемнадцать с половиной минут (он считал) раздаётся звонок в дверь. Захар мчится в коридор, скользит по паркету, врезается в стену, быстро приходит в себя и распахивает дверь, не смотря в глазок и наперёд зная, кто перед ним будет стоять.       Яна. Вполоборота, усмехаясь уголком губ. С подкрашенными глазами и идеально ровными стрелками. В чёрных кожаных штанах, в чёрных ботинках с заклёпками. В зелёно-синей кофточке, открывающей ключицы, с накинутой сверху кожаной курткой. Со свёрнутым зонтиком в руке. С перекинутой через плечо сумкой, на которой красуются многочисленные значки, ленточки и брелоки. С длинными волосами, заплетёнными в две толстые косы, спускающиеся до живота. С еврейскими убеждениями и отличным дружеским советом за пазухой. Яна...       Она поворачивается к нему, и иллюзия рушится: самоуверенная улыбка превращается в кривую, немного робкую, но дружескую, а её образ кажется не агрессивным, а простым, почти детским. Странный она человек. В ней серьёзное чередуется с ребяческим, робкое — с беспечным, иногда грубое — с милосердным. Иногда от неё веет Холодовой, да так сильно, что Захара накрывает. Вот и сейчас ему мерещится что-то...       «Нет, нет, нет! Прочь из моей головы!»       — Привет, — Яна поднимает маленькую ладонь, продолжая улыбаться. — Не знала, что у Рубена Грачевича есть мой номер телефона.       — Я тоже не знал, — закатив глаза, признаётся Захар. — Не знаю, откуда он его взял.       — Захарчик! — как призрак, появляется рядом отец, и Захар подпрыгивает на месте. — Нехорошо держать свою девочку на лестничной площадке. Она ведь может простудиться. Кто тебя учил ухаживать за девочками? Елена?       — Рубен! — предостерегающе кричат из кухни.       — Проходи, Яночка, проходи.       — Мы друзья, — с запозданием напоминает Захар.       — Если бы ты промолчал, я бы тебе, может быть, и поверил, но твои слова говорят об обратном.       Рубен Грачевич подмигивает с лукавым видом. Яна тихо разувается, мысленно улыбаясь. Елена Ивановна не показывается из кухни. Захар брошен на произвол судьбы. Правда, пытка продолжается недолго, и вскоре друзья уходят в «кабинет», куда им скоро должны принести ужин, но легче от этого не становится. Мама понимающая, а вот отец... Он может неправильно понять их поведение.       Зайдя в комнату, Яна бросает сумку, зонтик и куртку на пол и падает на кровать звёздочкой, уставившись в потолок и разметав по кровати косы.       — Рассказывай, что стряслось.       — Разве что-то стряслось? — переспрашивает Захар, присаживаясь на край кровати, в ногах.       Яна хмыкает, не меняя положения.       — У тебя на лице всё написано: «Еврей в беде. Нужна помощь. SOS. Яна, помоги. Нужна помощь. Помоги».       — Неужели?       — Почти. — Приподнявшись на локтях и взглянув на друга из-под полуопущенных ресниц, она спрашивает с едва уловимой иронией: — Так что, Захария?       Захара передёргивает.       — Он так меня назвал?       Яна умело копирует ненастоящий акцент Рубена Грачевича:       — «Яночка, Захария настолько скромный, что не может познакомить свою невесту с родителями. Надеюсь, ты нам не откажешь?»       — Так и сказал? — пугается Захар, схватившись за голову. — Ужас.       — И под конец попросил, чтобы я называла его Рубиком и заходила в гости: всё равно скоро вместе жить будем.       Какой-то нерв на лице Захара дёргается, его веки вздрагивают. Вдруг рассмеявшись, Яна падает обратно на кровать и поворачивается на бок, пряча смеющееся лицо в ладонях.       «Надула еврея», — нежно думает Захар и смеётся вместе с Яной.       Память услужливо подсовывает момент, когда Холодова позвонила ему и попросила о помощи. Тогда нужно было спасти свадьбу в десятой школе, став временным тамадой. Он, как дурак, помчался к ней, а она едва удостоила его взглядом. Но за этот взгляд он был готов отдать всё, что у него было. Только за один взгляд. Лишь бы она обратила внимание на его существование.       «Тряпка».       — Ну что, будущий глава списков «Forbs», — приняв позу лотоса и улыбнувшись дружеской улыбкой, говорит Яна, — рассказывай.       «Я дурак. У меня проблемы с бизнесом, но какой к чёрту бизнес, если я не могу выбросить из головы эту несносную девчонку, которая даже внимания на меня не обращает».       — Жалоба на нарушение авторского права. Репутация сайта серьёзно подорвана. Мне кажется, всё, над чем я так долго работал, потеряло смысл, потому что...       «... на твоём месте должна была быть она».       — ... я оплошал, поддавшись лени.       Захар в подробностях рассказывает Яне о созданных сайтах, обо всех писателях, с которыми он работал, о некоторых наиболее успешных статьях, о последних наработках и о своих надеждах, достаточно реалистичных и трезвых, чтобы они сбылись. Мысли о Холодовой он, конечно же, опускает, пряча их в тот уголок подсознания, который находится на самом видном месте, но который никогда не замечается именно потому, что он самый очевидный.       Хотя Яна всё это неоднократно слышала и успела изучить в совершенстве все замыслы друга, она выслушивает ещё раз с тем же вниманием, с которым слушала в прошлые разы. Она отвлекается только раз: поблагодарить Елену Ивановну за принесённый ужин. Когда Захар заканчивает, воцаряется недолгое молчание, затем говорит Яна, высказывая своё мнение, пусть в некоторых аспектах неправильное, и давая советы.       Дружба Захара и Яны отличается от дружбы Оксимирона тем, что в этом случае никто не собирается влюбляться — ну или думать, что влюбился. Действительно, бывают люди, представить которых в романтическим смысле вместе трудно, невозможно. Да, у Захара и Яны много общего. Да, есть и различия, устанавливающие гармонию. Да, они с уважением относятся друг к другу. Да, они могут говорить всякие глупости и не бояться, что окажутся непонятыми. Но это доверие, эта дружеская близость не может быть преодолена. Между дружбой и любовью стоит барьер, стена, если хотите, и не перелезть через эту стену или этот барьер: он уходит далеко в небо.       Время летит быстро. Тарелки с безумно вкусным ужином постепенно опустошаются. Захар принимает позу лотоса и с жаром доказывает, почему Яна должна обязательно давать платные уроки игры на гитаре. Яна внимательно слушает Захара, задрав ноги на стену, сложив руки на животе и нахмурившись.       Неожиданно из сумки, брошенной на пол, играет спокойная музыкальная тема, и Захар замолкает. Запутавшись в ногах и чуть не упав с кровати, Яна свешивается к сумке, находит телефон и отвечает на звонок. Она зависает в опасном положении, не делая лишних движений и отвечая маме натянуто, со скрытым напряжением. Захар беззвучно смеётся.       Закончив телефонный разговор, Яна несильно бьёт друга в плечо.       — Мне пора.       — Я тебя проведу... до лестничной площадки.       — Ах, как благородно с вашей стороны, скупой рыцарь!       Родителей в коридоре не видно, но Захар почти уверен, что Рубен Грачевич стоит на кухне и подглядывает за ними в небольшую щёлку.       Обувшись и накинув куртку, Яна закидывает сумку на плечо и неопределённо взмахивает зонтиком:       — Сегодня обещали ливень.       Захар приподнимает брови.       — На небе ни облачка.       — Мама не хочет, чтобы я ночевала у незнакомых людей, — пожимает плечами Яна и добавляет со смешком: — А меня не прельщает перспектива застрять здесь. Не выгодно, да и дома куча дел. Тем более, твои родители явно думают не то, что нужно.       — Родитель, — поправляет Захар.       Дверь кухни скрипит. Чудится непонятный звук, напоминающий недовольный человеческий голос. Друзья переглядываются. Яна прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться, а Захар опускает голову, скрывая улыбку.       — Пока, миллиардер.       — Пока, первоклашка.       — Эй! — возмущается Яна, обиженно стукнув Захара зонтиком по плечу. — Вот договоришься — и обрежу волосы!       — Не смей, — серьёзно отвечает он, и зонтик замирает в воздухе. — Пока что они недостаточно длинные, для того чтобы их можно было продать.       Зонтик настигает свою жертву, и наш бизнесмен смеётся.       Когда за Яной закрывается дверь, Захар косится в сторону кухни, проходит в свою комнату, опускается в мягкое кресло, спокойно открывает ноутбук и уверенно нажимает на иконку браузера. Теперь он знает, что делать.

***

Ветер в голове, и покоя нет.

      Иванна Холодова — пример беспечности и ответственности. Она не беспокоится о своей успеваемости в школе, потому что ни интересного, ни полезного в уроках не видит. Благодаря дружеским отношениям с мужской половиной класса ей удаётся учиться на отметку «хорошо», но превышает её она крайне редко. Выращенная в семье, где пятеро детей, четверо из которых мальчики, она выработала в себе способность абстрагироваться от окружающего мира и его проблем, погрузившись в атмосферу компьютерных игр и социальных сетей. Кстати, в играх на неё можно положиться, она всё сделает правильно и не бросит в тяжёлый момент, когда вопрос жизни и смерти приобретёт буквальный смысл.       Отсюда вытекает: Иванна Холодова — пример профессионального геймера и программиста-любителя. Она широко использует сленг геймеров, который обыкновенным людям не понятен, легко мешает русский язык с английским, иногда не может избавиться от украинского слова, которое настойчиво вертится в голове, и при этом не знает ни одного официального понятия, принятого среди программистов. Она говорит «буржунет» вместо «зарубежная часть Интернета», «естественный отбор» вместо «замена чужого кода собственным», «пахлава» вместо «многослойный многоуровневый код», «бэпэ» вместо «блок питания», «гроб» вместо «системный блок»...       Кстати, привычка говорить «шо» тоже появилась благодаря компьютерным играм. Однажды ей пришлось играть в обществе украинцев. Ваня не всегда понимала, что они пишут, но в одном они сходились наверняка: в ругательствах (уж их невозможно спутать с другими словами). Один наш знакомый считает, что если человек не знает ругательств на каком-то языке, значит, он не знает языка. Если это правда, то Ваня в совершенстве владеет украинским языком.       Иванна Холодова — пример любви к мечте и ненависти к детям. Стоит хотя бы вспомнить четвертых братьев! Раньше, когда ей было не больше десяти лет, старший брат относился к ней снисходительно, что сильно раздражало Ваню, а младшие братья-близнецы так шумели, что даже наушники не помогали спрятаться от грохота. На почве этой ненависти Ваня с любовью вырастила свою мечту.       Она мечтает когда-нибудь переехать в Испанию, научиться мастерски играть на гитаре, открыть собственную ферму, устраивать родео и — да что уж там! — участвовать в них, жить в окружении настоящих мужчин (горячих испанцев — «горячих» в двух смыслах) и носить длинные юбки, причём каждый день — новый цвет. Можно и не в Испанию, в принципе. Можно и в США, где она стала бы ковбоем, носила ба шикарные широкополые шляпы, щёлкала бы новенькими шпорами, гоняла бы на конях с громкими криками и преследовала бы опасную банду. А вот в США мужчин ей не надо, не нужны они ей, как и дети.       Иванна Холодова — пример того, как можно знать обо всём понемногу, при этом не касаясь ни одного вопроса глубоко. Проводя большую часть времени в Интернете, она извлекла оттуда разнообразную информацию, нужную и ненужную в том числе. С ней можно поддержать разговор на какую угодно тему при условии, что он не будет длиться более пяти минут: её познаний не хватит на основательный осмотр одного вопроса, находятся пробелы.       Ещё Иванна Холодова — пример девушки, у которой большая часть друзей мужского пола; подруг у Вани практически нет, их можно пересчитать по пальцам. В школе она общается только с парнями да иногда перекидывается парой-тройкой фраз с Громовой. Женская половина её класса раздражает Ваню, и она пытается держаться от них как можно дальше. Правда, порой особенно настойчивые выводят её из себя, а потом сбегают от последней парты первого ряда и больше к ней не приближаются.       Настоящие друзья Вани разбросаны по всему миру. С ними она познакомилась, конечно же, через игры, благодаря которым, между прочим, в совершенстве владеет разговорным английским. Учителя английского приходят в ужас от количества незнакомых слов, а Ване безразлично: главное, что ей это помогает. У неё даже есть особенное расписание. Каждый день она играет в разные игры с разными людьми, чтобы поддерживать отношения со знакомыми: понедельник — Китай, вторник — США и Канада, среда — Франция, четверг — Польша и Украина, пятница — Россия, суббота — Италия, воскресенье — Германия.       Иванна Холодова — член тайной ассоциации геймеров города N, которые при необходимости помогают друг другу и часто устраивают турниры, чтобы выявить лучшего игрока. Ваня ни разу не участвовала в подобных турнирах, да и обыкновенным зрителем тоже никогда не была. Она оттачивает своё мастерство, чтобы потом, через несколько лет, поразить геймеров, пролететь яркой звездой по небу игр и обратить на себя внимание. Об этом Ваня мечтает, засыпая каждый день. Изредка в её сны закрадывается родео в Испании, да слышатся звуки гитары, да громко ржут кони, взметая пыль почти до самого неба.       Родители у Вани, как и у Мирона, обыкновенные, ничем героическим не выделяющиеся. А впрочем, нет, героическое в них есть: попробуйте воспитывать пятерых детей разных возрастов одновременно, на каждого находить время, успевать работать и сохранять рассудок! Не у каждого найдётся достаточно сил. А Владимир Фёдорович и Александра Фёдоровна находят. Он засиживается в офисе допоздна, приходит, когда вся семья, кроме жены, уже спит, и уходит рано утром, когда вся семья, кроме жены, ещё спит. Она отдаёт всю себя детям и сутками сидит дома, чтобы помочь им, чтобы облегчить их жизнь и сделать её лучше, чем была у неё. Ей даже пришлось отказаться от города своей мечты — Парижа. Самое грустное, что у Александры Фёдоровны была возможность уехать, но она ею не воспользовалась. Кто-то говорит, что по глупости, ещё кто — по неопытности, а она отвечает просто, как и следует: по любви.       Раз в месяц родители Вани устраивают себе небольшой отпуск, который длится четыре дня. Обыкновенно они уезжают за город, на природу, снимают небольшой домик и наслаждаются тишиной и спокойствием. Дети в это время находятся на попечении бабушек и дедушек, с радостью соглашающихся помочь. Александра Фёдоровна отсыпается и кое-как избавляется от типичных для неё тёмных кругов под глазами, но от худобы и уставшего взгляда никуда не деться. Владимир Фёдорович двое суток спит как убитый, а остальные двое проводит всё время с женой, выполняя любые её прихоти.       Занятия 20 апреля заканчиваются раньше, чем в остальные дни: сегодня пятница, а значит, уроки сокращённые. Правило негласное, в других школах оно не поддерживается, но в десятой школе закрепилось, принося радость и ученикам, и преподавателям. Сначала Ваня идёт в ближайшее кафе, где работает старый мамин знакомый, и обедает там бесплатно. После этого она прощается и обещает зайти на выходных, чтобы отработать бесплатный обед настройкой особенной программы. Она садится в автобус на задние ряды, надевает наушники и достаёт телефон. Ехать далеко, проехать свою остановку невозможно. Она живёт в одном из частных секторов, окружающих город N, но, в отличие от Оксаны, в более людном и насыщенном жизнью.       Приехав, Ваня долго шагает вниз по улице, пока наконец не доходит до своего дома. Войдя во двор, она снимает наушники и поворачивается вокруг своей оси. Чисто. Близнецов в поле зрения не наблюдается. Старшего брата тоже. Младший, как всегда, с Александрой Фёдоровной. Мэй, скорее всего, мешается на кухне под ногами.       Операция начинается с того момента, когда Ваня тихо поворачивает ручку входной двери, бесшумно прокрадывается в коридор, снимает кроссовки и ветровку. Замерев, она прислушивается: из кухни слышится неопределённый звук передвигаемой посуды — это мама возится у плиты, и Ване даже кажется, что иногда она слышит тихий голос, вздыхающий о чём-то своём.       Ваня заглядывает на кухню через щёлку, убеждается, что Мэй трётся о ноги Александры Фёдоровны, и достаёт из кармана джинсов бутылочку валерьянки. Приоткрыв пробку, она мысленно посылает Мэй сигналы: «Лапка, Лапка, это Лёд. Вижу камеру хранения. Приступаем ко второму пункту». Будто прочитав мысли хозяйки, котёнок громко мяукает. Ваня со знанием дела прокатывает бутылочку по полу, и Мэй набрасывается на неё, добравшись до содержимого с ликующим визгом.       — Господи, Мэй, — ужасается Александра Фёдоровна, бросая готовку. — Где ты только достала валерьянку? Мы и так почти не спим, ещё и ты...       Александра Фёдоровна поднимает Мэй на руки и выходит в коридор. Пусто. Женщина уносит котёнка в ванную комнату, но не догадывается, что некто таинственный прокрадывается на кухню, открывает морозильную камеру, достаёт оттуда прямоугольный кусочек сала, закрывает камеру, достаёт из потайного места раскладной нож, из хлебницы — половину батона и удаляется в сторону своей комнаты, пока ниндзю не разоблачили.       Почти у самой комнаты происходит заминка. Путь преграждают двое из ларца, одинаковы с лица. Две одинаковые мордашки ехидно поглядывают на старшую сестру. В какую сторону она бы ни ступила, они тут же появляются на дороге.       — Шо вы хотите? — вполголоса спрашивает Ваня.       — Если ты назовёшь наши имена правильно, мы тебя пропустим.       Лениво кивнув то на одного близнеца, то на другого, она отвечает:       — Илюха, Даня.       — Неправильно! — показывает язык один.       — Ты ещё называешься нашей сестрой, — морщится второй.       Ваня закатывает глаза.       — Признавайтесь, шо вы меня надурили, и шифтуйте (уходите) отсюда быстрее.       — Ладно.       Братцы дают друг другу пять и расступаются. Сестра, не удостоив их взглядом и прижав к груди ледяное сало и батон, проходит мимо.       — Иди-иди, солёная.       Последняя реплика настигает Ваню почти у самого входа в комнату. Она оборачивается и угрожающе топает в сторону близнецов. Они бросаются врассыпную, но на их лицах играют недобрые улыбки. Они явно что-то задумали, но до неё точно не смогут добраться: Ваня закрывается в комнате изнутри, кладёт сало и батон на стол, находит домашнюю одежду под рабочим столом и с наслаждением избавляется от джинсов.       Комната Вани имеет вытянутую в длину форму: в одном конце находится дверь, в другом — окно. У правой стены, если смотреть от двери, протягивается шкаф внушительных размеров, достающий до самого потолка, а у левой — раскладной диван. В углу около окна, рядом со шкафом, остаётся небольшое пространство, куда с горем по полам втиснули небольшой рабочий стол. Это только скелет комнаты, на самом деле всё гораздо серьёзнее.       Комната Иванны Холодовой — сплошной хаос. Никто не знает, что хранится в её недрах, потому что Ваня никогда здесь не убирается по собственной воле, её и так всё устраивает. Разбросанные носки, брошенные на стуле футболки, упавшие за диван бриджи, слегка наклонившаяся в сторону картина, открытые ящики, застывшее на столе пятно кофе, валяющиеся под ногами мягкие игрушки — это норма для небольшого мира Вани, это норма для человека, полностью погружённого в виртуальную реальность. Она абсолютно не беспокоится о порядке, а Александра Фёдоровна чисто физически не успевает поддерживать весь дом в чистоте. Знала бы мать, что творится в комнате её дочери...       Ваня проходит к рабочему столу и медленно, растягивая удовольствие, нарезает сало тонкими ломтиками. Для человека, который не любит сладкое, сало — своеобразная вкусняшка. Каждую пятницу знакомый Владимира Фёдоровича приносит увесистый свёрток, пока Ваня находится в школе. К моменту её прихода сало успевает охладиться и стать ещё вкуснее. Закончив с нарезкой и сложив раскладной нож, она набирает отцу быстрое сообщение: «Комплитид» («Выполнено») — и включает компьютер, чтобы погрузиться в игровой мир, где её уже заждались друзья-союзники.       На следующий час Ваня выпадает из реальности. Она нещадно высовывает изо рта кончик языка, со страшной силой надавливает пальцами на клавиши, впивается глазами в экран компьютера, иногда подпрыгивает на месте из-за особенно важных моментов и не удерживается от короткого, но громкого крика. Изредка она пишет сообщения в общий чат, который завели исключительно из-за неё: у неё дома много детей, к тому же Александра Фёдоровна редко выходит на улицу, поэтому Ване нужно притворяться воспитанной девочкой, которая не позволяет себе неприличных выражений и грубых слов. В остальное время общаются по Skype.       Вот одна из наиболее цензурных частей сегодняшнего диалога.       Piece_of_Ice: Вы шо так быстро слились? Почему я должна убивать в одиночку?       Crab_Sebastian15: Этот придурок взорвал нас.       Kefirchik666: Я не придурок.       Неубиваемая_Nokia: Ты всегда так говоришь, кусок идиота.       Piece_of_Ice: Погнали, погнали, погнали!       Crab_Sebastian15: Let's go!       Неубиваемая_Nokia: Я в D, короче.       Неубиваемая_Nokia: Кефир, не иди сюда.       Неубиваемая_Nokia: Не иди, [CENSORED].       Неубиваемая_Nokia: Уйди!       Неубиваемая_Nokia: Я опять из-за тебя умерла.       Неубиваемая_Nokia: [CENSORED].       Crab_Sebastian15: Какой же ты нуб. Даму вывел из себя.       Kefirchik666: Зато не читер. Её все выводят.       Piece_of_Ice: Опять я одна играю!       Piece_of_Ice: Хипокриты (предатели)!       Piece_of_Ice: Ну всё, я включаю свой суперрежим.       Piece_of_Ice: Е-е-е-е, бой! Ну и кто здесь зэ бэст плэер (лучший игрок)?       Crab_Sebastian15: Фигеть, как ты это вообще делаешь?       Kefirchik666: Может, у нас два читера.       Неубиваемая Nokia: Е-е-е-е, гёрл!       Crab_Sebastian15: Е-е-е-е, мать!       Kefirchik666: Е-е-е-е, бать!       Неубиваемая_Nokia: Давайте без матов. У нас всё-таки культурное общество.       Последняя реплика вызывает шквал эмоций. Приходят смеющиеся смайлики, кто-то не удерживается и присылает длинную цепочку «ахаха», а некоторые дополняют её упоминанием наиболее известных мемов.       Ваня откидывается на спинку стула и понимает, что в комнате становится слишком жарко из-за повернувшегося на эту сторону солнца. Приходится открыть окно на проветривание и распахнуть дверь комнаты, надеясь, что никакое чудо внутрь не заползёт. Вернувшись на своё место, она складывает ломтики сала на батон и с закатившимися от удовольствия глазами съедает его.       — Кусок сала для винера (победителя). Райское наслаждение.       — Ваня, — насмешливо зовёт старший брат, незаметно подкравшийся к самому стулу, — а ты часом не беременна?       Подавившись салом, она кашляет и сердито отмахивается от услужливо предложенной руки. Семён усмехается, когда она хрипит:       — Иди к чёрту.       — Так, если серьёзно, надо присмотреть за мелким.       — А ты?       — Я ухожу, — таинственно отвечает Семён, студент первого курса физического факультета. — И на твоём месте я бы поторопился. Когда я уходил, Лёха собирался запихнуть Мэй в стиралку.       — Шо-о-о?       Ваня отталкивает несопротивляющегося брата, проносится по коридору и врывается в ванную комнату: Мэй лежит на коврике животом вверх, переводит огромные глаза с одной точки потолка на другую и шевелит лапками, иногда делая ими резкие движения, будто пытаясь дотянуться до чего-то видимого ей одной. Младшего брата, который даже ходить ещё не научился, не видно.       От переизбытка чувств топнув ногой, Ваня захлопывает дверь ванной и жалуется, снова направляясь в сторону своей комнаты:       — Сёма, ты меня обдурил!       В комнате нет ни брата, ни сала, ни батона. Только крошки и включённая на компьютере игра. Выскочив в коридор, Ваня кричит:       — Ах ты читер (жулик)! — и замечает, как закрывается входная дверь.       Из соседней комнаты выползает любопытный Лёша. Сидеть с младенцем — не самое весёлое времяпровождение, и Ваня, руководимая чисто корыстными побуждениями, поднимает вверх кулак и со словами: «Лёха, держись» — закрывает дверь своей комнаты.       Спустя полминуты в неё что-то шкребётся, и от этого зловещего звука Ваня невольно вздрагивает, сидя на диване и обхватив руками колени. Из другой комнаты доносятся не менее жуткие звуки, и она догадывается, что братцы неспроста преградили ей путь в коридоре: наверняка пытались скрыть от неё что-то грандиозное и разрушительное.       Наконец дверь оставляют в покое. Ваня облегчённо выдыхает и расслабляется.       — Ваня, ты опять бросила брата, — сетует Александра Фёдоровна, видимо пришедшая на подозрительные звуки и догадавшаяся об экспериментах близнецов.       — Какого из?       — Ваня!       — Сёма его первый бросил, ма!       За дверью вздыхают, потом тихо, едва слышно, говорят:       — Лёшенька, держись, — и уходят разбираться с близнецами.       Что происходит дальше — Ваня не знает, потому что снова погружается в виртуальный мир, где её, мягко говоря, заждались.       Неубиваемая_Nokia: Ё-моё, где этот кусок?       Kefirchik666: Я здесь.       Неубиваемая_Nokia: Я про Ледышку.       Crab_Sebastian15: Её сейчас грохнут.       Crab_Sebastian15: Лёд!!!       Crab_Sebastian15: Фига се.       Неубиваемая_Nokia: Аху       Неубиваемая_Nokia: деть мне пора.       Piece_of_Ice: Шо произошло?       Crab_Sebastian15: Тебя Кефир спас.       Piece_of_Ice: Реальный кефир или наш Кефирчик?       Неубиваемая_Nokia: В том-то и дело, что наш.       Piece_of_Ice: Ну ты, блин, герой.       Kefirchik666: Спасибо.       Полчище гордых смайликов.       Crab_Sebastian15: Не привыкай. Скорее всего, в следующий раз ты сольёшься первым.       Piece_of_Ice: Мэйби, мэйби (может быть, может быть).       Неубиваемая_Nokia: Ледышка, учись играть в шахматы. Устроим с тобой настоящую битву в реальности. Это всё надоело.       Crab_Sebastian15: Нокиа, ты чё?       Piece_of_Ice: А шо, мне нравится. Не вечно же кил монстэрс (убивать монстров) и подрываться из-за всяких бастардов.       Kefirchik666: Стоп, вы из одного города?       Неубиваемая_Nokia: Кефир, ну ты...       Неубиваемая_Nokia: Кефир.       Kefirchik666: Это не профессия.       Неубиваемая_Nokia: Это стиль жизни, дурашка.       Crab_Sebastian15: А у тебя какой стиль жизни?       Неубиваемая_Nokia: Я неубиваема.       Неубиваемая_Nokia: Если только какой-нибудь Кефир не появится в радиусе нескольких километров.       Kefirchik666: Вообще-то я сегодня герой!       Piece_of_Ice: Нот нау (не сейчас).       Kefirchik666: Краб! Как ты мог?       Crab_Sebastian15: Я же сказал, что в следующий раз ты сольёшься первым. Коварный смайлик.       Piece_of_Ice: Союзники, вы шо творите?       Неубиваемая_Nokia: Устроили месиво. Мальчишки — что с них взять?       Crab_Sebastian15: Не понял!       Crab_Sebastian15: С каких это пор телефоны восстали против людей?       Неубиваемая_Nokia: С тех пор как беспозвоночные стали заявлять свои права.       Kefirchik666: Ой, началось...       Действительно, началось. Подобные дружеские перепалки распространены не только среди союзников Вани, но и среди всех геймеров. Сходив за очередным кусочком сала и вернувшись в свою комнату, пока Александра Фёдоровна не заставила приглядывать за младшим братом, Ваня устраивается поудобнее и смотрит, как стремительно чат пополняется новыми сообщениями. Вскоре ссора переходит в Skype, становясь ещё увлекательнее. И телевизор смотреть не надо: вот оно — бесплатное реалити-шоу с ссорами, криками и злобными комментариями. Кстати, намного интереснее, чем обман по телевизору. Мы проверяли.

***

В небо устремляйся сердцем и душою.

      Марк Кукуяшный — уникальный экземпляр гармоничного подростка, источник исключительного дружелюбия и настоящий философ. Благодаря маме он занимается йогой и обретает внутреннее спокойствие, одновременно устанавливая связь с остальным миром. Он увлекается философией, знает наизусть многие направления и учения, вкратце может охарактеризовать их простым, доступным языком и верит, что все люди хорошие — стоит только пробудить в них это хорошее. Своим способом пробуждения в людях добра он избрал уменьшительно-ласкательные суффиксы. Пусть иногда его неправильно понимают, ожидая злого умысла, пусть не на всех этот способ действует — всё же Марк уверен, что его старания не напрасны и хоть кому-то он может помочь.       Его привлекает идея реинкарнации. После просмотра фильма «Облачный атлас» он несколько дней ходил как во сне, широко раскрытыми глазами рассматривая окружающий его мир, в особенности присматривался к людям. Эта концепция сильно запала ему в душу, и Марк верит, что со всеми людьми, которых он знает сейчас, он когда-то был знаком, хотя и не помнит этого. Именно поэтому он хочет остаться светлым воспоминанием в памяти своих нынешних знакомых. Ещё он мечтает, что когда-нибудь кому-нибудь удастся вспомнить, кем или чем они были в прошлом. В глубине души Марк лелеет надежду на то, что этим счастливчиком окажется он сам.       Есть у Марка и мечта. Нет, не совсем мечта, а установка, что ли. Может быть, временная прихоть. Он хочет стать учителем младших классов — мазохистское желание! К детям он не испытывает ни привязанности, ни раздражения, ни любви, ни злобы, ни нежности, ни отвращения. Если бы с планеты в один миг исчезли все дети, Марк даже не заметил бы. И всё же ему кажется, что с его характером у него должно получиться. А разве к детям можно относиться иначе, кроме как с лаской и участием?       В детстве, лет до десяти, Марк пел в хоре — так захотела Лилия Викторовна, его мама. Казалось бы, ангельский характер мальчика и его прилежание позволят ему добиться неслыханных успехов, укрепят его голос, сделают его глубоким и чистым, как родниковая вода. Не тут-то было. С ранних лет Юрий Павлович, отец Марка, вскармливал в сыне любовь к тяжёлой музыке (в тайне от жены, разумеется). Семена дали плоды, что особенно видно, если вспомнить драку Марка с Кукушкиным — ярым защитником классики. Отец и сын скрывают общее увлечение от Лилии Викторовны, потому что она наслаждается только умиротворяющими песнями либо мелодиями. Некоторыми она заразила и Юрия Павловича с Марком, но в целом они остались верны року, будь он русским или зарубежным.       У Марка, как и у Мирона, нет таланта к писательству. Его персонажи кажутся деревянными, в них нет жизни, они похожи на марионеток. Тогда Марк отказался от затеи стать писателем, но вот незадача: идей у него много, его голова буквально фабрика фраз и ситуаций, только реализовать их не получается. Это заставило Марка вооружиться блокнотом, в который он записывает приходящие ему в голову идеи. Затем эти идеи переносятся на Книгу Фанфиков и обретают жизнь: сначала в виде заявок, а потом, если повезёт, в виде самостоятельных произведений. Самая удачная заявка достигла отметки в 538 заинтересовавшихся, но ни одна работа, к сожалению, ещё не была написана. Марк терпеливо ждёт, каждый день обновляя страничку и рассчитывая увидеть долгожданную лампочку в верхнем правом углу экрана.       Если с пением и писательством у Марка не срослось, то с фотографией он достиг каких-никаких успехов. Бродит по городу в поисках удачных кадров он не часто, не систематически, а как придётся, когда находится время или вдохновение. Некоторые снимки родители распечатали и развесили по всей квартире. Например, в гостиной висит чёрно-белое изображение собаки, которая смотрит в кадр. Одно её ухо слегка опущено, а задний фон намеренно размыт. Этой фотографией Марк гордится больше всего. Вместе с тем она напоминает о жуткой несправедливости: она заняла лишь второе место на конкурсе! Не трудно догадаться, что Егор Вишникин, профессиональный фотограф, одержал победу, — у Марка просто не было шансов.       Проблемы со зрением у него обнаружились рано, ещё до школы, поэтому, считайте, всю сознательную жизнь Марк ходит в очках. Из-за этого приходится ограничивать время, проводимое за телефоном и компьютером, но он не страдает от этого, предпочитая выходить на улицу и заниматься фотографией. Очки Марку нравятся, да и в них он становится красивее и милее. Без них его невозможно представить: вы будто встречаете совершенно незнакомого, чужого вам человека. Даже Лилия Викторовна, когда утром приходит будить сына, часто пугается, останавливается над кроватью и стоит так несколько секунд: без очков Марк сам на себя не похож.       С родителями у Марка складываются доверительные отношения. Они больше походят не на семью, а на тесный круг друзей, знающих друг друга долго, а потому идеально, до мельчайших подробностей.       Лилия Викторовна работает в фонде социального страхования — работа крайне опасная для нервной системы человека: со временем у многих сотрудников развивается ненормальная реакция на малейшее раздражение, слёзы текут после любого обидного слова, а несправедливость вызывает истерику. Но не у Лилии Викторовны, нет. Похоже, именно от неё Марк перенял спокойный, уравновешенный характер. Она самый эффективный работник в фонде. Она умудряется принять за день наибольшее количество посетителей, к каждому находит подход и никогда не срывается, даже если кадр попадается прямо-таки невыносимый. Ещё Лилии Викторовне каким-то образом удалось договориться с начальством о том, чтобы она уходила с работы на два часа раньше, при этом работая без перерыва. Начальство согласилось: работник ценный, можно и навстречу пойти.       Не всегда Лилия Викторовна была такой. Раньше она слыла испульсивной, эмоциональной, неконтролируемой девушкой, бьющей посуду и потому не допускающейся обеспокоенными родителями на кухню. Всё изменилось около пяти лет назад, когда она начала заниматься йогой. Её чакры всегда открыты для позитивной энергии. Она ищет гармонию и воспитывает в себе рассудительное спокойствие, что ей с блеском удаётся. В квартире часто витает запах ароматических свеч и разнообразных трав с приятным запахом, окна полузакрыты, а коврик для занятий лежит под диваном, всегда готовый послужить на благо спокойствия. Вот и весь секрет.       Когда к Кукуяшным приходят, чтобы заманить их в какую-либо секту, дверь им обыкновенно открывает Лилия Викторовна, пуленепробиваемость которой отпугивает подобных людей. Иногда она рассказывает им о своей философии, и они сбегают, понимая, что не могут вставить ни слова и что философия пугающей незнакомки начинает их затягивать. Ещё Лилия Викторовна приходит на помощь, когда в доме появляются целлофановые пакеты. Их развязывает именно она, потому что только у неё хватает терпения. В такие моменты муж и сын испуганно подглядывают за ней из-за угла.       Несколько иной характер у Юрия Павловича. Стоит начать с того, что он чинит технику, но удача от него постоянно отворачивается, и недовольные клиенты порой отказываются платить, уходя раздражёнными и отбирая моральные силы у отца Марка. Однажды произошла неприятная история с Глумовыми, которые принесли Юрию Павловичу сломанный планшет. В итоге его не починили, а доломали. Больше попытки починить его не предпринимались, а Глумовы настолько обозлились, что высказали несчастному целую тираду. Больше старшие Глумовы и Кукуяшные не пересекались.       Юрий Павлович часто расстраивается, что из него никудышный инженер, а его образование архитектора ему не пригодилось. Он отчаивается настолько сильно, что дело иногда доходит до слёз и длительной депрессии. Только в одном Кукуяшному-старшому повезло. Ему повезло, что у него заботливая, понимающая семья, которая не злится на него за неудачи, а, наоборот, каждый раз вселяет в него новые силы, помогая двигаться дальше.       После того как 20 апреля у Марка заканчиваются занятия, он садится на автобус и направляется домой. Поездка занимает от силы двадцать минут, на протяжении которых его мысли витают где-то в облаках. Думает он о многом: и о школе, и о следующем учебном годе, и о Курчаеве с Сапфировым, и о других друзьях-одноклассниках, и о своей влюблённости, и о том, что надо позаниматься фотографией. В его мысли проскальзывают мечты о педагогической карьере, которые прерываются, когда автобус останавливается на улице Баха. Именно здесь он и выходит.       Очень скоро оказавшись в коридоре квартиры, Марк тонким голосом кричит:       — Маменька, я дома!       — Идём обедать, Марк, — ласково отвечает Лилия Викторовна, выходя из кухни, и целует сына в лоб, перед этим убрав его неровную чёлку в сторону.       На протяжении обеда они молчат — привычное дело. Когда Марк ставит грязную тарелку в раковину и оборачивается, Лилия Викторовна привычно спрашивает:       — Ты ничего на сегодня не планировал?       — Нет, маменька.       — Хорошо.       После этого они идут в гостиную — заниматься йогой.       Йога после занятий в школе, йога после стрессовой работы, йога до полноценного диалога, йога до прихода расстроившегося Юрия Павловича — это ритуал, давно установившийся и всегда соблюдающийся, невзирая ни на какие препятствия. Эти два часа помогают Марку привести свои мысли в порядок, очистить душу и разум от хлама и укрепить духовную связь с мамой. Эти два часа помогают Лилии Викторовне освободиться от негативных эмоций, забыть о сегодняшних неприятных посетителях и почувствовать себя чуточку ближе к сыну.       Лилия Викторовна и Марк одновременно открывают глаза, сидя друг напротив друга, и улыбаются. Йога заканчивается, души очищены, теперь можно делиться новостями и впечатлениями. Убрав коврики на их законное место, они рядышком ложатся на диван среди многочисленных подушек и разговаривают.       — Марк, что у тебя нового в школе?       — У меня три по информатике.       — Михаил Сергеевич поставил тебе тройку? — изумляется Лилия Викторовна. — Ёжик? Тот самый Ёжик?       — Да, маменька. Он всему классу поставил трояки. Даже Полиночке, хотя она заняла на олимпиаде по информатике первое место.       — Мне поговорить с ним? — интересуется Лилия Викторовна с интонацией, которая подразумевает скрытый смысл.       — Нет, маменька, нет! — пугается Марк, поворачивая голову и обеспокоенно бегая близорукими глазами по лицу матери. — Я исправлю трояк на четвёрочку, и не нужно приходить в школу.       — Ну хорошо, хорошо, — она ласково проводит рукой по волосам сына, и тот отворачивается.       — Валюша хочет заняться моим гардеробом.       — А что не так с твоим гардеробом?       — Сапфирчик говорит, что я слишком милый и мне нужно добавить брутальности.       — Брутальности? — Лилия Викторовна вопросительно поднимает брови.       — Да, он всей школе даёт советы, а недавненько понял, что забыл обо мне. Сейчас он хочет наверстать упущенное.       — Надеюсь, он не посоветует тебе ирокез. У панков отвратительный стиль.       Марк слегка краснеет, вспоминая, как по вечерам он жадными глазами рассматривает фотографии с концертов рокеров, в стиле которых встречаются вещи похлеще ирокезов. Об этом он решает маме не рассказывать: доверительные отношения доверительными отношениями, а тайны тоже должны быть.       Не заметив замешательства сына, Лилия Викторовна ненавязчиво спрашивает:       — А как дела у Ярика?       — Ярославчик планирует устроить выборы Президента.       — Ах... Да-да. Постоянно забываю, что он у вас Президент.       — Но Ярусю никто не поддерживает. Его затею считают глупенькой. И тренировки с Сашенькой занимают много времени.       — С Сашенькой? — Лилия Викторовна слегка напрягается. — Марк, надеюсь, ты не ко всем девочкам обращаешься ласково. Они могут тебя неправильно понять.       — Маменька! — ужасается он, испуганно покосившись в сторону матери. — Я хочу сделать им приятно. Разве нельзя делать девочкам комплименты, чтобы они почувствовали себя красивыми?       — Можно, но должна быть и особенная девочка.       Повисает пауза.       На языке Лилии Викторовны крутится прямой вопрос, но она терпеливо ждёт, когда сам Марк поднимает интересную ей тему. Нет, не интересную. Её, как и любую другую мать, сжигает нестерпимое любопытство. А вдруг её мальчик влюбился и не знает, что делать? Вдруг ему нужен совет? А если он тайно страдает, скрывая это от родителей? Или понравившаяся ему девочка издевается над ним, помыкает им, использует его, а он молчит?       На языке Марка крутится признание, которое он не в силах произнести. Никто не знает о его тайне: ни родители, ни друзья, ни «особенная девочка». Никто. В отличие от Лилии Викторовны, Марка изматывают другие мысли. Если «особенная девочка» узнает о его чувствах, что будет? Разве он ей хоть капельку интересен? Они ведь даже не знакомы. Вернее, он её знает, а вот она... Едва ли она догадывается о существовании некого Марка Кукуяшного, десятиклассника, которого все называют Няшей. Разве ей нравятся такие — милые и нисколечко не брутальные?       Он спешит перевести тему:       — Мы с Димочкой совсем перестали общаться. Маменька, это хорошо или плохо, что теперь у меня появились новые друзья?       Любопытство Лилии Викторовны бьётся в истерике, но с недовольным ворчанием отползает в сторону, уступая место здравому смыслу: раз не хочет говорить, пусть не говорит. Она будет внимательно наблюдать за сыном, подмечая любые перемены в его настроении и всячески поддерживая в нём бодрость духа. Она не даст ему погрузиться в депрессию.       — Это в порядке вещей, Марк, — отвечает Лилия Викторовна. — В твоей жизни будут появляться многие люди. Одни будут казаться целым миром поначалу, но затем постепенно растворятся в толпе, станут знакомыми незнакомцами, с которыми вам не будет ничего связывать. По разным причинам. От некоторых отвернёшься ты. Некоторые отвернутся от тебя. Некоторых ты попросишь уйти, а некоторые попросят уйти тебя. Другие останутся с тобой до конца, пройдут весь твой путь, а ты пройдёшь весь их путь — и это в порядке вещей.       — А если я не хочу, чтобы некоторые люди уходили?       — Желания только с одной стороны не бывает достаточно, Марк. Чтобы не уходить, надо прежде всего хотеть остаться. Если решишь остаться, не надо смотреть по сторонам в поисках лучших вариантов. Тот вариант, который ты выберешь, может не быть лучшим, но он будет твоим. Твоим решением. Пусть ты ошибёшься, но выберешь сам. Это самое главное. И, по-моему, — добавляет Лилия Викторовна после небольшой паузы, — выбирают не то, что лучше, а то, что потом станет лучшим. Именно из-за того, что ты это выбрал.       — Мы ошибаемся, — едва слышно добавляет Марк.       — В этом и смысл, — грустно добавляет Лилия Викторовна, и её взгляд на секунду, всего на секунду, переносится куда-то далеко отсюда, в прошлое, на перепутье. — Философия хороша для ангелов, потому что они безупречны и не ошибаются. А для людей она губительна, потому что мы далеко не ангелы. Из-за философии появляются всё новые и новые вопросы, но ни на один из поставленных она так и не ответила. Может быть, потому, что её придумали люди.       В голове Марка проносится ещё тысяча мыслей, которые можно озвучить, благодаря которым можно продолжить разговор, но ни одну из них он не озвучивает. У него учащается сердцебиение, и на плечи наваливается невероятная тяжесть, как если бы вся Земля в одно мгновение легла на его плечи.       Ни с того ни с сего Марк признаётся:       — Она есть.       — Кто?       Лицо Марка заливается краской, и он прячет его в ладонях, чувствуя, как горят уши.       Внезапно Лилия Викторовна понимает и взволнованно приподнимается на локте:       — Марк!       Её любопытство вопит: «Мой мальчик влюбился! Кто она? Кто она? Интересно, она из хорошей семьи? Кто она? Кто она? Как её зовут? Кто она? Кто она? Марк влюбился! Кто же она?», но она молчит, видя смущение сына.       Марк надеется, что сейчас хлопнет входная дверь и зайдёт отец, или ему позвонит Валентин, Ярослав решит посоветоваться с ним насчёт выборов, или Дима позвонит в звонок, или раздастся какой-то страшный звук с улицы, чтобы спасти его от жуткого смущения, — но ничего не происходит. Это не кино и даже не роман — ха! — в которые сценаристы или авторы вставляют неслыханные совпадения. Это намного хуже. Это — жизнь.       Повинуясь странному порыву, Марк начинает рассказывать о том, как познакомился с «особенной девочкой», как он иногда пересекается с ней по школе, как она не обращает на него внимания, как он притворяется, что не замечает её в коридоре, как ему хочется кому-то рассказать о том, что с ним происходит, как больно видеть её задумчивой и как хочется вызвать её улыбку, хотя бы на мгновение, лишь бы скрасить её день, ведь если скрасится её день, то скрасится и его. Ещё он добавляет, что у него совсем нет шансов, что все его надежды и мечты нужно бросить и что он совсем не хотел рассказывать об этом сейчас, но почему-то рассказал.       Взгляд Лилии Викторовны часто становится отсутствующим, вместе с тем ни одно слово не ускользает от её внимания. В каждом звуке голоса Марка она узнаёт себя — или не себя? — и вспоминает, что происходило с ней лет двадцать — или не двадцать? — назад, когда она ещё училась в университете. А кажется, будто прошла целая вечность.       — Она хорошая? — просто, почти наивно спрашивает Лилия Викторовна.       — Хорошая, — выдыхает Марк. — И рядом с ней хороший человек.       Женщина не успевает спросить, что означает последняя фраза сына. Хлопает входная дверь — это с работы приходит Юрий Павлович, и по напряжённому молчанию с его стороны понятно: сегодняшний день приносит очередные неудачи.       Лилия Викторовна в мгновение ока оказывается на ногах и направляется к мужу, чтобы встретить его, не оставляя надолго в подавленном состоянии духа. Марк по-прежнему не убирает ладоней от лица, а пожар его ушей не утихает даже на сотую долю оттенка. Он слышит голоса родителей, понимает каждое сказанное слово, но обработать полученную информацию не может. Его мозг слишком занят другими, более важными мыслями, отогнать которые не получается.       Это глупо. Он её толком не знает. Неправда. Он её совсем не знает. Увидел где-то два месяца назад на концерте таинственную цыганку, великолепно справившуюся с поставленной задачей, вдохнул — и выдохнуть уже не смог. И главное, знает, что неправильно вот так по ней страдать. Неправильно убивать себя бессмысленными мечтами. Неправильно заходить на её страницу и думать: отправить заявку в друзья или не отправить? Неправильно чувствовать страх: а вдруг кто-то заметит его состояние и расскажет «особенной девочке»? Или (что ещё хуже) молодому человеку «особенной девочки»? Забыть и развеять по ветру, выбросить из сердца на свалку несбывшихся надежд. Только почему так мучительно тяжело дышать, когда посещает мысль: «Завтра я её увижу»?       И Марк вспоминает команду первой гимназии, Чернышова и Бессовестину. Ему кажется, что они будто отражают его судьбу, как в воде озера, преломляя её до неузнаваемости и всё-таки оставляя кое-какие сходства. Ему бы хотелось заговорить с ними, познакомиться, узнать их поближе, но стеснительность побеждает, и дружелюбию приходится отступить.       Очень скоро Лилия Викторовна зовёт сына на ужин. Сидящий во главе стола Юрий Павлович рассеянно здоровается с ним, но явно витает в собственных мыслях, не догадываясь, как сильно он в этот момент напоминает Марка, в котором соединяются черты характера и отца, и матери. Вся семья усаживается за столом, при этом никто не роняет ни слова. Лилия Викторовна садится по правую руку от мужа, рядом с ней присаживается Марк. Она едва слышно произносит несколько длинных фраз на ухо Юрию Павловичу, но Марк ничего не слышит. Когда она отстраняется, Юрий Павлович вздыхает. Так ужин и начинается.       Понемногу мужчина приходит в себя и оживает после очередной неудачи на работе. Состояние его духа поддерживает ободряющий взгляд Лилии Викторовны, которая никогда не упрекала его, никогда не требовала недостижимых вершин. Она здраво оценивает силы Юрия Павловича и едва ли надеется на что-нибудь грандиозное с его стороны. Она просто верит, потому что не верить не может.       Завязывается разговор между родителями, которые делятся новостями не только по поводу работы, но и по поводу общих знакомых, а Марк молчит, близоруко щурясь, чтобы низко не наклоняться над тарелкой. Очки он оставил в гостиной, и возвращаться за ними не хочется. Даже не так: он попросту не думает об очках в этот момент. Он думает совершенно о другом. Всё о том же, честно говоря.       — ... одна девочка нравится.       После этой фразы Марк, встрепенувшись, чуть не роняет вилку на пол.       — Правда? — несколько удивлённо и в то же время радостно переспрашивает Юрий Павлович. — Марк, почему ты раньше не рассказывал? Как её зовут?       — Я не думал... Её зовут... Она с мальчиком гуляет.       — А-а, — в интонации отца мелькает сожаление, перемешанное с неловкостью. — С каким? Может, мы его знаем?       — С Максимушкой.       Лилия Викторовна не удерживается от улыбки, а Юрий Павлович с добродушной иронией отвечает:       — Слишком широкий выбор Максимов в десятой школе. Как ты думаешь, Марк?       — Максимушка Глумов.       Изо рта Юрия Павловича вырывается фонтан воды. Он с громким стуком опускает стакан на стол, и Лилия Викторовна озабоченно гладит его по спине.       — Тебе нравится девочка Максимушки Глумова?! Сынок, это... Лиля, что это такое?       — Юра, прошу тебя, успокойся.       — Почему именно девочка Глумова? — стонет Юрий Павлович, нервно барабаня пальцами по стакану. — Как её зовут?       — Майечка, — с нескрываемой теплотой отвечает Марк.       «Маечка, — вдумчиво повторяет Юрий Павлович и не может понять, что не так; наконец до него доходит: — А-а-а-а, Майечка... Майя. Кошмар, совсем заработался».       — Майя, значит... — Юрий Павлович не знает, что говорить дальше, потому что его смущает одновременно три факта: Марку нравится Майя, Майя гуляет с Глумовым, Глумовы ненавидят Кукуяшных — круг замыкается.       — Пожалуйста, давайте переведём тему, — просит Марк, опустив глаза в тарелку.       — Марк, скажи ей, — неожиданно резко произносит Лилия Викторовна.       Вздрогнув, Юрий Павлович пристально всматривается в спокойное лицо жены, но не может поймать её твёрдый взгляд, смотрящий сначала перед собой, а затем переместившийся на сына. Глаза Марка бегают, перемещаясь то на лицо отца, то на лицо матери, до тех пор пока они не сливаются в одно целое.       — Маменька...       — Так будет лучше, милый.       — Лиля, — глухо зовёт Юрий Павлович.       — Что ещё у тебя нового на работе, расскажешь?       После ужина Марк запирается в своей комнате и до позднего вечера, часов до десяти, сидит за рабочим столом, уставившись в экран компьютера. Глаза болят, и каждый раз, когда он моргает, по ним будто ножом проводят. Он поочерёдно переключается со страницы Майи Парусиновой на страницу Максима Глумова, со страницы Евгении Бессовестиной на страницу Артёма Чернышова, чувствует тихую грусть и ничего не делает.       Ему, наивному, кажется, будто это конец света, будто любовь всей его жизни ускользает от него, и мысли его носят преувеличенный, слишком идеализированный характер. Совсем не зная Майи, он наделяет её теми качествами, которыми она на самом деле не обладает, и это ранит его душу больше всего: выращенный им самим образ далеко не похож на подлинник, и однажды Марка ждёт жестокое разочарование.       После ужина Лилия Викторовна остаётся на кухне, убирает со стола грязную посуду, вытирает скатерть, тщательно отмывает от грязи каждую тарелку, бережно складывает их на законные места, затем опускается на стул, кладёт руки на стол и роняет на них голову. Изо рта вырываются судорожные вздохи, и плечи вздрагивают мелкой дрожью. Может быть, есть ещё одна причина, по которой она стала заниматься йогой.       Студенческие годы оставляют свой след в жизни человека. Для Лилии Викторовны этот след оставил студент медицинского факультета, с которым она несколько раз столкнулась в коридоре. Сердечко девушки дрогнуло, фантазия включилась и начала работать с умопомрачительной скоростью, затягивая сердечко в слишком глубокий омут. Выбраться уже нельзя было: образ был составлен, все мельчайшие подробности продуманы, а, собственно, сам объект воздыханий держался в стороне. Она даже не знала его лично, а он не догадывался о её существовании.       В итоге оказалось, что идеальный мальчик оказался вовсе не идеальным. Так, очередной подонок на Земле. Но юной Лиле было слишком поздно это втолковать. Она бесповоротно, по-дурацки сильно влюбилась в придуманный образ, который как преследовал её тогда, так и преследует сейчас. А выходить замуж надо было, и выбор пал на слабого духом, но любящего её Юру. Что же делать? Всю жизнь сидеть в девушках и страдать по тому, кого ты не знаешь? Конечно, нет. Не обошлось, конечно, и без родителей. В результате имеем то, что имеем.       Именно поэтому Лилия Викторовна сказала сыну, чтобы он признался той девочке. Так будет проще, хотя и больнее, наверное. Так будет правильнее, хотя и сложнее, скорее всего. Уж лучше переболеть в шестнадцатилетнем возрасте, чем потом мучиться всю оставшуюся жизнь. Лилия Викторовна познала это на собственном опыте.       После ужина Юрий Павлович удаляется в свой кабинет работать. Его работа разительно отличается от работы Низовцева: у Кукуяшного-старшего она постоянно застревает где-то на старте, в то время как у Захара несётся по прямой, изредка сворачивая, но в основном не отклоняясь от намеченного пути. К тому же, чувства они испытывают разные: Захар берётся за дело уверенно, не боясь неудач и легко преодолевая препятствия, черпая силы в простых вещах, а Юрий Павлович ходит вокруг за около, мнётся, сомневается, легко отклоняется от одного состояния к другому и никогда не задерживается надолго ни на уверенности, ни на неуверенности. Тяжело жить, бросаясь в крайности.       Отогнав мысли о странном поведении жены, Юрий Павлович без надежды открывает сайт, на котором разместил объявление о том, что ищет работу, и электронную почту. Каждый день картина одна и та же: пустота, сплошная пустота, разве что рекламные рассылки появляются. Но сегодня не «каждый день». Сегодня — особенный день.       Отца Марка приглашают вечером 21 апреля на собеседование в престижную фирму по постройке многоэтажных домов в миллонных городах страны. Их заинтересовали архитектурные работы Юрия Павловича; в них прослеживается индивидуальность, какой-то свежий взгляд на вещи, которого они прежде ни у кого не встречали.       Несколько минут Юрий Павлович бессмысленно перечитывает сообщение. Раз за разом. Слово за словом. Строчку за строчкой. Смысл теряется, но буквы складываются в слова, а слова — в предложения. Наконец, до него доходит, что произошло.       — Лиля! Лиленька! Марк!       Он выбегает из кабинета, слишком громко распахнув дверь. Из-за двери своей комнаты испуганно выглядывает Марк, нацепив очки вверх ногами. Из кухни выбегает Лилия Викторовна, с красными глазами и опухшими губами.       — Лиля, — дрогнувшим голосом зовёт Юрий Павлович, делая шаг навстречу жене, и не чувствует, как по его щеке катится «скупая мужская слеза». Слеза счастья.

***

Эти звёзды — в темноте тобой зажжёный фонарик.

      Валентин Сапфиров — дизайнер, стилист и просто модник по предначертанию: увидев однажды в детстве передачу, посвящённую моде, он уже не смог остановиться, не смог отказаться от удовольствия создавать великолепные вещи, видеть тот особенный блеск в глазах людей, когда они влюбляются в платье, брюки или свитер и носят их с детским восторгом, который очень важно сохранить во взрослой жизни, не растворить его в жутко скучной и серой обыденности. Валентин верит в то, что делает, и считает, что дизайнерами не рождаются — ими становятся в ходе наблюдений за бешено сменяющимися новинками и в ходе поиска собственного стиля.       Увлечение Валентина вызывает искреннее удовольствие его родителей: ребёнок с детства приучен к самостоятельности, умеет ценить заработанные тяжёлым трудом деньги, создаёт нечто уникальное и неповторимое, продаёт наброски и получает при этом приличный доход. Тем не менее, деньги как таковые его не интересуют, они являются лишь средством для осуществления заветной мечты. А мечта у Валентина очень скромная, прямо-таки пустячная: уехать во Флоренцию и открыть там свой магазин одежды. Родители только плечами пожимают, не понимая, почему бы их сыну не мечтать о Франции, а Валентин только нос морщит да возмущённо фыркает. Вполне вероятно, он считает Францию очередной банальностью, прихотью моды, но это не точно.       Есть ещё одно но, которое родителей Валентина сильно беспокоит. Иногда, после того как они возвращаются из торгового центра со множеством пакетов, на них набрасывается существо в шляпе и шарфе, безошибочно выбирает пакеты с одеждой и уносится с ними в темноту. Спустя ровно двенадцать минут существо возвращается и выносит свой вердикт, который в большинстве случаев является неутешительным: половину купленного — выбросить, другую половину — отдать нелюбимым родственникам, а действительно прекрасные вещи каким-то чудесным образом исчезают, и, как бы родители ни допытывались об их местонахождении, существо в шляпе и шарфе будет всё отрицать. Да, в такие моменты Игорь Михайлович и Марина Станиславовна мечтают о другом ребёнке, но, как говорится, детей не выбирают — или не говорится?       Валентин Сапфиров в некотором роде знаменитость. Правда, известен он несколько под другим именем — Флорентин. Дело в том, что уже на протяжении трёх или четырёх лет он ведёт собственный канал на YouTube, где выкладывает «видео-уроки хорошего стиля для душечек обоих полов», которые, надо сказать, пользуются огромным спросом. Флорентин активно взаимодействует с подписчиками, снимает по их просьбам уроки, посвящённые каким-либо отдельным вопросам, а также создаёт эскизы, отличающиеся не только безупречным чувством стиля, но и мастерством настоящего художника.       Всё это не было бы возможно без верного помощника Флорентина, о существовании которого никто не догадывается, удивляясь поразительной оперативности молодого блогера, который справляется со своими обязанностями просто блестяще, находит индивидуальный подход к каждому обратившемуся за помощью и при этом умудряется создавать столь великолепные работы. Чудеса! — думают ни о чём не подозревающие поклонники Флорентина. Махаон! — негодующе возразим мы.       В городе N Махаона знают как бородатого байкера неопределённого возраста, по всему телу которого, помимо лица и ступней, набиты татуировки. Его нос украшает вызывающий пирсинг, а в ушах блестят эксцентричные серьги. Он говорит, как это водится в среде байкеров, низким басом и смотрит исподлобья. Он содержит прибыльный тату-салон в центре города, но поговаривают, что в девяностые он слыл самым настоящим бандитом. Тем не менее, никто не ручается за его прошлое и не желает рисковать своим здоровьем ради достаточно грубого и ясного ответа на один компрометирующий вопрос.       Известно, что первое впечатление обманчиво. На самом деле жёсткого байкера, которого все знают под прозвищем Махаон, зовут Василий. В юности он увлекался татуировками с грубыми рисунками, но в определённый момент перегорел и полюбил милые орнаменты, как-то: бабочки, цветочки, сердечки, признания в любви, красивые латинские выражения и прочее. По субботним вечерам он сурово покупает у дрожащего, заикающегося продавца ящик пива, возвращается в тату-салон, поднимается на второй этаж (именно там находится его квартира), принимает расслабляющую ванну с лепестками роз при зажжённых свечах, закутывается в тёплый плед, связанный мамой, — и смотрит турецкие сериалы, обливаясь слезами и выпивая в одиночестве ящик пива.       Как же могли познакомиться Флорентин-Валентин и Махаон-Василий? Ответ прост: творчество сближает людей, особенно если эти люди — художники. Однажды Валентину прислали ссылку на профиль художника, по имени Махаон, который выкладывал наброски татуировок. Просмотрев лишь последние две работы, Флорентин понял, что это судьба, и немедленно написал талантливому художнику письмо, которое в реальности, можете в этом не сомневаться, обязательно источало бы благоухающий аромат — настолько много в нём было ласковых обращений и восторга. На подробное изложение своих чувств и предложение работать вместе Флорентин получил исчерпывающий ответ: «Ок». С тех пор они работают вместе.       Интересно, что Махаон и Флорентин никогда больше не общались в формате переписки. Исключительно аудио- либо видеозвонки — вот их кредо, которому они безоговорочно придерживаются на протяжении трёх или четырёх лет.       Выглядят их разговоры приблизительно так.       В комнате Валентина из неопределённого места раздаётся звонок. Художник вскрикивает: разве может он оторваться от эскиза, когда его вот-вот посетило вдохновение? Он пытается игнорировать равнодушно играющую мелодию, ужасно насупливает брови и яростно водит карандашом, едва прикасаясь к бумаге. И дело тут вовсе не в том, что его посетило вдохновение, потому что Валентин обладает уникальной способностью не терять образ, а сохранять его в памяти; всё упирается в хаос, творящийся в его комнате и чем-то напоминающий хаос в комнате Мирона.       По обеим сторонам от двери возвышаются башни из коробок с рисунками Валентина разных возрастов. Благодаря этим рисункам можно проследить, как со временем совершенствовались его навыки. Каждая из башен удивительно напоминает Пизанскую, и когда-нибудь обязательно настанет момент, когда они рухнут, но ни Валентин, ни его родители стараются об этом не задумываться. Всюду стоят ширмы, на которые небрежно наброшены ткани и предметы одежды. Стены обклеены плакатами с моделями и наиболее удачными рисунками Валентина. В шкафу ровными стопками сложена одежда нашего дизайнера, зато, как мы уже упоминали выше, в комнате царит настоящий хаос, бардак, которым Валентин властвует. Да, властвовать он властвует, но телефон найти не в состоянии.       Ему по-прежнему звонят. Художник по-прежнему рисует. Телефон по-прежнему звонит. Художник по-прежнему рисует. Непродолжительная пауза. Телефон снова звонит. Художник упорно рисует. Телефон звонит. Художник рисует. Телефон звонит. Открывается дверь. Художник рисует, телефон звонит, а Марина Станиславовна полна ярости.       — Валентин, ты собираешься отвечать?       — Я рисую, душка.       Марина Станиславовна делает глубокий вдох.       — Валентин, сейчас три часа ночи.       — Но у меня вдохновение, милочка.       — Валентин, мы хотим спать.       Художник бормочет в ответ что-то несвязное.       — Нам на работу рано вставать.       Реакция не следует.       — Как всегда, — бубнит Марина Станиславовна, прислушиваясь к мелодии и медленно передвигаясь по комнате. — Я совершенно не высыпаюсь... Завтра писать отчёты... Вставать в шесть утра... История повторяется из раза в раз... Ох, Валя...       — Валентин, — глухо поправляет художник, низко склоняясь над эскизом.       — Телефон сам найдёшь? — громко, с угрожающими нотками, переспрашивает Марина Станиславовна, пиная ни в чём не повинный пуфик мятного цвета.       — Валя, — покорно пищит художник.       Спустя девять минут и миллион убитых нервных клеток Марины Станиславовны телефон находится в нижней коробке с рисунками одной из башен.       — Серьёзно? — выдыхает Марина Станиславовна, но, долго не разбираясь в происходящей в комнате сына чертовщине, аккуратно извлекает не перестающий звонить телефон, нажимает на кнопку принятия вызова и прижимает аппарат к уху Валентина, продолжающего рисовать.       — Флорентинчик слушает, — томно отвечает художник.       Марина Станиславовна закатывает глаза.       — Валик, мы видос сёдня снимаем? — гудит из телефонной трубки спокойный бас.       — Котик, эскизы ещё не готовы. Флорентин должен делать свою нелёгкую работу качественно, поэтому пусть дорогуша подождёт.       — Ок, — гудят в ответ и сбрасывают.       Марина Станиславовна убирает телефон от уха сына и несколько минут переводит взгляд с чуда техники на чудо, помешанное на моде, и обратно.       — Может, тебе подарить какую-нибудь старомодную модель с верёвочкой?       Валентин возмущённо поворачивается на крутящемся стуле и фыркает, эффектно отбрасывая шарф назад.       — Чтобы Флорентин носил что-нибудь вышедшее из моды? Ни за что!       Марина Станиславовна широко зевает, кладёт телефон на стол, заваленный рисунками, и заключает будничным тоном:       — В таком случае мы все умрём от недостатка сна.       — Вот ещё! — фыркает Валентин. — Все душечки, находящиеся в этой квартире, могут умереть только от великолепия моих рисунков!       Марина Станиславовна бросает мимолётный взгляд на эскиз сына, молча отворачивается от него и бредёт к выходу через все встречающиеся на её пути препятствия.       — Что? — беспокоится Валентин, бросившись к рисунку. — Миленькая, что не так?       — Мне стыдно иметь такого сына, — ледяным тоном, под которым ей едва-едва удаётся скрыть откровенное злорадство, бросает женщина, прежде чем уйти.       Валентин хватается за голову и остаток ночи проводит в попытках обнаружить фатальную ошибку, совершённую им, но только под утро с оглушительным «а-ха!» подрывается на ноги, визжит что-то нечленораздельное и набрасывается на эскиз, чтобы сделать из него конфетку.       Подобные ситуации происходят в квартире Сапфировых часто, но от недостатка сна никто не умер. Пока что. Более вероятной станет смерть от потери нервных клеток, хотя мы о подобных причинах, надо признаться, никогда не слышали. Что же, всё когда-нибудь происходит впервые.       Порой мы удивляемся титанической стойкости Валентина, который способен, проспав лишь два часа, бодрствовать и источать энергию так, будто он проспал не только все положенные человеку восемь часов, но все шестьдесят восемь кряду, если не больше. Порой мы удивляемся, но затем вспоминаем, в каких условиях могут творить писатели, и удивление исчезает само собой.       Вернувшись домой после занятий 20 апреля, художник осторожно снимает верхнюю одежду и проходит на кухню. Всюду на стенах встречаются его картины: вот тщательно прорисованные наряды в стиле шестнадцатого века; вот небрежный карандашный набросок современного образа, пришедшийся Марине Станиславовне по душе; вот пейзаж, выполненный акварельными красками, с захватывающими дух концентрическими кругами, расходящимися по поверхности воды; вот две планеты, находящиеся в непозволительной с точки зрения астрономии близости друг от друга, — их Валентин сделал не на бумаге, а на компьютере в качестве эксперимента; вот семейный портрет, вызывающий раздражение Валентина и всякий раз заставляющий его возмущённо фыркать, потому что нарисован он не им, а неким второсортным художником, которого считают талантливым в городе N — безобразие! — и многое-многое другое...       Взяв серебряный поднос и поставив на него множество тарелочек с разнообразной едой, начиная борщом и заканчивая рахат-лукумом, он осторожно входит в свою комнату, ставит поднос прямо на пол и пробирается через разбросанные бумаги и ткани к шкафу, чтобы переодеться. Как можно догадаться, стол полностью завален рисунками, убрать их в другое место нельзя, иначе Валентин потом не разберётся в них, поэтому приходится обедать в воздухе: борщ, ломтик хлеба, томатный сок, кусочек рахат-лукума, несколько ложек малинового варенья, лук, батон с сырным соусом... Глумов позавидовал бы такому извращённому вкусу. А впрочем, гениальные натуры все странные. Только т-ш! Валентину не говорите, иначе зазнается.       Немного погодя Валентин садится за наброски, которые не успел закончить сегодня ночью. Поднос с остатками еды остаётся где-то внизу, и у любого стороннего наблюдателя дух захватило бы от потрясающей опасности ситуации: наполовину полная тарелка борща в океане рисунков и нависшая над подносом правая нога беззаботного художника. Ладно бы, если бы нога не двигалась, но она постоянно болтается! Вправо-влево, вперёд-назад, по диагонали, зигзагом, ломаной, окружностью и другими геометрическими фигурами.       Когда Валентину звонят по Скайпу и слышится соответствующий звук, его нога замирает буквально в нескольких сантиметрах от тарелки — и армия перфекционистов истерически визжит. Звонит девочка, с которой Валентин познакомился в языковом лагере в прошлом году. Самое интересное, что он абсолютно не помнит её имени. Вполне вероятно, что он его даже не пытался запомнить. В любом случае это никого не смущает: Валентин называет девочку Альмой, чем несказанно довольны оба.       Если Махаона и Флорентина связывают исключительно деловые отношения, то Альму и Валентина связывают исключительно дружеские — совсем как между лучшими подружками. Обсудить только что купленное платье? Сию же минуту! Подобрать макияж под сегодняшний образ? Без проблем! Дать совет относительно понравившегося мальчика? Конечно! А может, обсудить женскую физиологию? Да запросто!       Из-за подобной лёгкости в общении и отсутствия какого бы то ни было стеснения Альма подозревает, что Валентин — гей, но ему не говорит. На самом деле эта тактичная тонкость вызывает некоторое наше недоумение: надо сказать, Альма несколько глупа, хотя лицо у неё красиво, а фигура соответствует всем мечтам заклятых модельеров, чем Валентин (скажем честно) откровенно пользуется: ему нравится, что у него есть своя модель, на которой он может пробовать новые решения, которая поддерживает любые его идеи. Она претендует на хороший стиль, но иногда Валентин готов рассечь себе вены карандашом.       Сегодня Альма звонит, чтобы похвастаться покупкой кофточки. Позади её привлекательного личика, обрамлённого обручем с искусственными цветами, виднеется комната, оформленная в соответствии с классическими правилами комнат для настоящих принцесс: изобилие пастельных тонов, воздушные ткани, пёстрые плакаты с изображением знаменитостей, мягкие подушки непонятной формы, несколько забытых на полу игрушек, огромное количество разбросанной на столе косметики... Сама Альма одета в милый домашний костюм розового цвета, который пора менять: в груди он ей слишком мал.       Валентин не слушает беззаботную болтовню девочки и её детский рассказ об истории, произошедшей сегодня в торговом центре. Валентин сразу хватается за сердце (разумеется, мысленно) и с ужасом во взгляде, но с абсолютным спокойствием на лице рассматривает тряпку, которую Альма с восторгом ему показывает.       «Шёлковой нитью меня обмотайте, это катастрофа!»       — Альма, солнце, — ласково перебивает Валентин, мысленно разрывая ткань вещи с дьявольским удовольствием, — подари эту кофточку своей подружке на День рождения.       — Но у Ириши уже был День рождения, — с детской непосредственностью отвечает Альма.       Валентин делает глубокий вдох.       — Котик, подари другой подружке.       Альма задумывается на несколько секунд и опускает руки с кофточкой.       — Но больше ни у кого нет Дня рождения в апреле.       — Подари местной душечке, живущей на улице, — натянуто советует Валентин, сжимая в руке карандаш, который подозрительно трещит.       Лицо Альмы светлеет. Она смеётся.       — Валентин, я ценю твоё стремление сделать людей моего города модняшами...       — Альма, — хладнокровно зовёт модник, — выброси её.       На минуту воцаряется молчание: девочка обрабатывает полученную информацию.       — Разве тебе не нравится?       — Нет.       — Точно-точно?       — Точно-точно.       Альма обиженно отбрасывает кофточку куда-то в сторону и скрещивает руки на груди. Надув губы, она плаксивым голосом недовольной женщины возмущается:       — Почему ты сразу не сказал?       Рука Валентина тянется за карандашом.       — Ладно, лучше скажи, когда завершится ваш конкурс!       Рука Валентина замирает.       — Конкурс?       — Ну да, — гордая тем, что знает последние новости, отвечает Альма, переставая дуться. — Вся область только об этом и гудит. О вас даже в Интернете пишут.       — Альма, милая... — растерянно зовёт Валентин и резко дёргается к экрану, забывая о карандаше и венах: — Ссылку!       На сайте с безвкусным названием «Вся правда о городе N» публикуются не менее безвкусные фотографии с отвратительно одетыми людьми, с отвратительно подобранным ракурсом, с отвратительно падающим освещением. Валентин возмущается всеми фотографиями без разбора: одними — из-за того, что на них не видно Ярослава Геннадьевича; другими — из-за того, что на них не видно всё великолепие тщательно подобранного Флорентином наряда; третьими — из-за того, что на них не видно самого Валентина. Словом, он остаётся совершенно не довольным неким Егором Вишникиным — автором статей и по совместительству фотографом. Безвкусица! Сырой текст! Ни одного красочного эпитета! Ни одного восхваления нарядов! Ни одной восхваляющей Ярослава Геннадьевича речи! И эту-то неразбериху читает и просматривает Альма! Вся жизнь как упавшая на подиуме модель в лучшем наряде вечера (в переводе с модного языка это примерно означает, что вся жизнь — коту под хвост).       Валентин возмущённо пролистывает весь список статей, начиная с октября, когда начался конкурс на лучшую школу города, и с ужасом понимает, что количество просмотров этих статей достигает до головокружения внушительного числа! Единственное утешение, которое можно вынести из этой ситуации, — это возрастающая слава великолепного Ярослава Геннадьевича, имя которого встречается достаточно часто, хотя и не достаточно обрамлённое различными эпитетами. Хоть один бриллиант среди дешёвых стразов.       Пока Валентин внимательно изучает статьи, Альма перебирает купленные сегодня вещи и изредка поглядывает на экран, чтобы определить тот момент, когда друг освободится от чтения. Наконец, ужасно расстроенный, он отстраняется от экрана и мрачно рассматривает последнюю сделанную Вишникиным фотографию: очередная безвкусица! Поток его разочарованных мыслей прерывает голос Альмы:       — Валентин, посмотри, что мне сегодня Викуся посоветовала!       Услышав голос Альмы, он вяло возвращает изображение на экран и безучастно всматривается в представленную перед его глазами вещь.       — Представляешь, мы бродили по ТЦ целую вечность, проходили мимо этого магазина миллионы раз, но не обращали на него внимания! Зашли мы туда случайно. Одна девушка в очень красивом платье сиреневого цвета... Ой, оно бы тебе обязательно понравилось! Знаешь, короткие рукава, расклешённая юбка с рюшами, а ещё очень интересный узор на талии: будто некий...       — Альма, — загробным голосом перебивает её Валентин. — Отдай всё, что ты сегодня купила, Викусе.       Улыбка девочки гаснет. Она грустно опускает головку и рассматривает платье, которое пришлось ей по душе, в которое она влюбилась с первого взгляда, но которое беспощадно отвергнуто главным её критиком.       — Валя, ты тиран, — тихо заключает она.       Челюсть Валентина стукается с ноутбуком. Альма, вздохнув, поднимает на него задумчивые глаза и тем же грустным тоном изрекает:       — Мне искренне жаль твоего будущего парня, если он когда-нибудь у тебя будет.       — Но, душечка... — очень мило растерявшись и потеряв весь шик изящного модельера, бормочет Валентин. — Я ведь ради тебя стараюсь. Такие вещи носят только те девочки, которые не обладают чувством стиля, для которых мода — идол. Они не хотят задумываться над своим внешним видом. Их интересует, насколько они соответствуют модному течению современности. Они смотрят на знаменитостей, но в этом плане они являются абсолютно не надёжным... — На этот раз челюсть Валентина с неприятным стуком захлопывается, и в следующий момент он визжит: — Альма, солнце, я не гей!       — Да? — искренне изумляется Альма.       — Что, правда? — несколько разочарованно протягивает Игорь Михайлович, останавливаясь на пороге комнаты сына.       — Ну, пап! — визжит Валентин, резко оборачиваясь на стуле и задевая тарелку с борщом, которая предостерегающе вертится.       — Ты меня подвёл по всем параметрам, — вздыхает Игорь Михайлович, и в его глазах пляшут смешинки. — Привет, Альма.       — Здравствуйте, Игорь Михайлович, — смущённо бормочет девочка и несмело приближается к экрану.       Лицо и шея Валентина мигом становятся пунцовыми, но отца, видимо, это нисколько не беспокоит.       — К нам сегодня тётя Аня приезжает. Наведи в своей комнате порядок сам, пока до этого хаоса не добралась Марина.       — Когда она приезжает?       — Через полчаса.       Валентин, поперхнувшись воздухом, негодующе взмахивает руками.       — Милочки, это совершенно не адекватное восприятие творческого беспорядка! Вы хотите нарушить целостную среду моего обитания! Через несколько минут вы начнёте суетиться, и я умру от вашей суеты! О горе мне, горе!       — Валя, не страдай, — отмахивается Игорь Михайлович и исчезает в соседней комнате.       — Вы называете меня Валей! — воет Валентин, хватаясь за голову. — О горе! Альма! Ты слышала?       Но Альма завершила видеозвонок ещё несколько минут назад. Валентин падает лицом и руками прямо на свои рисунки и сидит в неподвижном положении на протяжении семи минут. На заднем фоне раздаются неопределённые звуки передвигаемых вещей, приглушённые голоса родителей, недовольные вскрики Марины Станиславовны, жалобный писк кота где-то в коридоре и монотонная мелодия звонящего телефона.       На пороге комнаты Валентина, не рискуя заходить внутрь, появляется Марина Станиславовна.       — Валя, наведи порядок у себя в комнате.       — При чём здесь моя комната? — безучастно отзывается Валентин.       — Тётя Аня приезжает с сыном.       — Сколько ему?       — Десять.       — Лучше бы хомяка привезли.       — Чтобы ты и его убил?       Валентин вспыхивает и резко оборачивается на стуле. Несколько набросков, прошелестев мимо, пикируют в воздухе и приземляются прямиком в тарелку с борщом. Валентин вспоминает целую династию хомячков, сменившуюся у них дома, и краснеет ещё больше, мило оправдываясь:       — Хомяки хотя бы милые.       — У тебя все милые, — с неопределённой интонацией человека, занятого совершенно другими мыслями, отзывается Марина Станиславовна и исчезает в соседней комнате.       Валентин сопит. Столько оскорблений всего лишь за несколько минут — и от кого? От биологических родителей! От его музы, в которой он души не чаял, для которой так старался! От самых дорогих ему людей! В этом бренном мире можно положиться лишь на Махаона и Ярослава Геннадьевича. Уж они то никогда не предадут, никогда не оставят в трудной ситуации, никогда не заставят убираться в комнате и никогда не обзовут геем. Да!       Пометив в календаре 20 апреля жирным крестиком красного цвета, Валентин со вздохом опускается на стул и грустно рассматривает мокнущие в тарелке борща недавние наброски нарядов для подписчиков: их нужно было выставить на всеобщее обозрение уже завтра.       Этот день — сплошное разочарование, заключает Валентин, и его ничто не в состоянии исправить.

***

Ждал новостей, перемен и лета.

      Ярослав Курчаев — Президент не только на словах, но и на деле; не только в десятой школе, но и дома; не только в душе, но и в реальности; не только в воображении, но и по родословной: дальний-дальний родственник, по достоверному утверждению Ярослава, является Президентом какого-то незначительного по объёму, но безусловно важного государства. Ни названия страны, ни имени родственника, однако, он не помнит: слишком экзотические. Родители только отмахиваются всякий раз, как слышат от сына подобную ерунду, а одноклассники противно хихикают. Только Валентин искренне верит каждому слову Президента (или же умело притворяется).       Ярослав уверенно движется к своей цели. Где бы он ни находился, он разговаривает так, как положено Президенту, а дома тренируется произносить длинные витиеватые речи перед зеркалом. Когда же начинают болеть глаза от столь огромной дозы красоты, он находит новых жертв — родителей, которые удивительным образом терпят Ярослава.       В общественных местах он носит исключительно классические костюмы, подчёркивающие его великолепие и подобранные с особой тщательностью Валентином. В то же время он яростно скрывает тот факт, что дома вынужден носить футболку с Микки Маусом, но это уже совершенная другая история, к нашему рассказу не имеющая никакого отношения: шутки с будущим Президентом плохи.       Также он активно занимается самообразованием, не позволяя своему мозгу отдыхать слишком часто. Он знает столицы всех стран мира, кроме той, где Президентом является его дальний родственник, и может без запинки выговорить любое длинное название, кроме некоторых химических наименований. Он неплохо говорит по-английски, хотя и со страшным русским акцентом и зияющими дырами между фразами. Он не представляет свою жизнь без обществознания, поэтому регулярно корпит над учебниками по этому предмету, часто прерываясь на чтение Конституции и просматривание в Интернете мировых новостей.       Помимо своего основного занятия, то есть помимо поддержания статуса Президента, Ярослав играет на кларнете и занимается оригами. Надо сказать, несмотря на специфичность и необычность этого музыкального инструмента, у Ярослава получается сделать так, что его слушают во время выступления, а не зевают по сторонам, как это зачастую случается во время концертов классической музыки. Склонность же к оригами появилась у него сравнительно недавно, но об этом нам хорошо известно: опасно оставлять Президента в одиночестве в кабинете технологии.       Единственная любовь Ярослава — это... нет, не он сам, а домашний кот, которого все называют Колбаской. На самом деле его зовут Кузя, но при одном взгляде на этот комок непроизвольно возникает ассоциация с чем-нибудь калорийным, жирным, крупным и жареным, поэтому новое имя прижилось, а старое используется только в тех случаях, когда домой приходят важные гости, перед которыми ни в коем случае нельзя ударить лицом в грязь.       Пожалуй, единственный недостаток Ярослава, на данный момент мешающий ему стать настоящим Президентом, — его раздражительность. Однажды, во время одного нервного срыва по ничтожнейшей причине, он случайно перевернул соседний стул, сильно напугав проходящую между рядами одноклассницу. После этого случая его ещё долго называли Президентом Соединённых Штатов Истерики, а Ярослав каждый раз обиженно ворчал: «Используете шутки из Интернета, потому что на свои воображения не хватает». Тем не менее, шутки не прекращались. Валентин возмущённо размахивал шляпой и отбрасывал назад шарф, но ни успокоить Ярослава, ни угомонить одноклассников не получалось по меньшей мере месяц. В конце концов шутки плавно сошли на нет, а нервы Президента понемногу восстановились.       Даже между Ярославом и Валентином порой возникают разногласия, хотя в остальное время они, как мы уже успели убедиться, не разлей вода, совсем как Оксимирон. Поводом для одного такого разногласия послужил пост из Интернета: «Ищу человека, который будет заходить в комнаты до меня и кричать: "Её Светлейшее Превосходительство!", — и вхожу я». Прочитав его, Ярослав долго сидел в задумчивости, прищуренными глазами вглядываясь в пустое пространство перед собой, и затем решил, что это судьба. Валентин почему-то решил иначе и воспротивился подобной задумке. Сопротивление верного помощника вызвало полное недоумение Президента, Валентин отказывался объяснять причины, произошла коммуникативная неудача — словом, маленький пост из Интернета послужил катализатором для самой настоящей ссоры. Конечно же, они вскоре помирились, но неприятный осадок в душе злопамятного Ярослава остался.       Мы готовы раскрыть причину, по которой Валентин отказался от столь почётной, по мнению Ярослава, должности. Дело в том, что Валентин был бы не прочь, если бы при его появлении кричали то же самое. Он ведь модник! Неотразимый, неповторимый, великолепный! А к его таланту относятся столь пренебрежительно! Непозволительное хамство! Однако, не желая раздувать небольшое столкновение с Президентом до крупного конфликта, он тактично промолчал. Ярослав так ничего и не узнал.       После того как 20 апреля заканчиваются занятия, Ярослав недолго гуляет в парке. Погода на улице замечательная, весенняя. Пахнет сладкими булочками, всюду кричат счастливые маленькие дети, и не нужно думать ни о домашнем задании, ни об учебниках по обществознанию, ни о конкурсе на лучшую школу города, ни о поддержании статуса Президента. Можно очистить голову от ненужных мыслей, подышать свежим воздухом и привести себя в порядок не только морально, но и физически.       Вдоволь находившись и оставшись собой довольным, Ярослав направляется домой — тоже пешком: расстояние небольшое, займёт от силы пятнадцать минут, но поможет подготовиться к предстоящим великим делам. У него есть скрупулёзно составленный список того, чем нужно обязательно заниматься каждый день и, что главное, в какой последовательности. «Пусть меня жалеют родители, —любит повторять Ярослав, — а себя жалеть мне некогда. Тайм-менеджмент — и я успеваю всё, что задумал». Эта мысль могла бы стать слоганом одной из надоедливых реклам, прокручиваемых по телевизору или в самые волнительные моменты особенно интересного видеоролика на YouTube.       Придя домой, прежде всего нужно пообедать: еды не должно быть много, а сам процесс не должен занять более получаса. Этим занимается Елена Владимировна, которая обыкновенно возвращается домой раньше сына и мужа, так что обычно распорядок дня Ярослава протекает мирно и правильно. После обеда он уходит в свои владения, где наконец-то переодевается. Да-да, не удивляйтесь подобной последовательности действий: это особенность всех публичных людей, а Ярослав всё-таки Президент.       Так вот, переодевшись в футболку с Микки Маусом, он принимает перед зеркалом приличную позу, выбирает любой попавшийся на глаза или пришедший в голову предмет и описывает его на протяжении пяти минут, стараясь делать это без запинок и неловких жестов. Этот нехитрый приём помогает Ярославу развить своё красоречие, взять под контроль эмоции и сделать свой ум гибким, способным справиться с любой поставленной задачей. Надо сказать, у него неплохо получается.       Далее он садится за домашнее задание, на которое тратит не более двух часов. Сделана только половина алгебры? Русский язык не сделан вовсе? Стихотворение по литературе выучено тяп-ляп? На биологию не подготовлен доклад? Не написан реферат по ОБЖ? Едва ли это важно для Президента! Обществознание, история, география, экономика — вот действительно нужные школьные предметы, а всё остальное — сплошные дополнения! «Надо будет отменить половину предметов», — заключает Ярослав, серьёзно кивает и откладывает школьные принадлежности в сторону. На сегодня учёба закончена.       Следующий шаг — небольшой перерыв, не более десяти минут, на физические упражнения. Пройтись по комнате, сделать несколько приседаний, повертеть головой, размять шею, сделать несколько взмахов руками, можно даже попрыгать — словом, всё что угодно, но физическая активность, пусть даже незначительная, обязательна.       После маленького перерыва остаётся около сорока минут на просмотр мировых новостей и интересных видео. Ярослав внимательно изучает различные источники, сопоставляет информацию и пытается выяснить, где она представлена более достоверно, а где искажается до безобразия. Поначалу этот процесс занимал у него достаточно много времени, но теперь он проделывает эту операцию живо, быстро и в итоге всегда радуется полученным результатам.       Просмотр видео прерывается ужином, который длится не более часа и во время которого Ярослав не столько ест, сколько рассказывает родителям последние школьные и мировые новости, применяя полученные перед зеркалом навыки красноречия. Родители внимательно его слушают и практически никогда не прерывают. Честно говоря, мы теряемся в догадках: действительно ли интересны рассказы Ярослава Геннадию Николаевичу и Елене Владимировне или они лишь делают вид, совсем как Валентин, будто они находят занятия сына достойными уважения и внимания?..       После ужина остаётся несколько часов до сна, которые Ярослав проводит за чтением учебников по обществознанию и Конституции. Читает он вслух, несколько раз один и тот же текст, чтобы вникнуть в значение каждого слова и ничего не упустить. Многие статьи из Конституции он знает наизусть и может произнести быстро, без запинки, без сомнения и, что можно назвать уникальным, полностью осознанно: не на основе механического повторения, а на основе понимания.       Так мог бы выглядеть сегодняшний день Ярослава, если бы его распорядок не полетел в тартарары практически сразу после школы. Прогулка проходит нормально, без неожиданных происшествий. Домой Ярослав добирается без приключений. Калитка открывается легко, как обычно. Собака на него не бросается с истерическим лаем, предупреждая о грозящей ему дома опасности, потому что у Курчаевых нет собаки. Всё течёт своим чередом и не вызывает подозрения.       Полоса неудач начинается с того момента, как Ярослав переступает порог дома и кричит, пародируя фразу из известного советского кинофильма:       — Президент трапезничает желает!       Разувшись и сняв верхнюю одежду самостоятельно, без чьей-либо помощи — удивительно! — он с довольным выражением лица проходит на кухню, ожидая увидеть приветливо улыбающуюся маму, аккуратно расставляющую на столе тарелки с вкусным обедом, но сталкивается только с кислым отцом, который нехотя ковыряет ложкой в супе.       Остановившись на пороге кухни, Ярослав вопросительно приподнимает брови:       — А где мама?       Выражение лица Геннадия Николаевича соперничает со сметаной.       — У неё телефон отключён.       Бросив быстрый взгляд на подгоревший суп, вода в котором имеет странный мутный цвет, и кислого отца, Ярослав решает, что не так уж он и голоден, и направляется в свою комнату.       Дело не идёт. Киты в желудке издают звуки протеста, требуя, чтобы их покормили. Перед зеркалом стоит недовольный подросток в футболке с Микки Маусом и бубнит что-то несвязное об утюге. Мысли вылетают за пределы комнаты и тянутся к Геннадию Николаевичу, мрачно ковыряющему ложкой в супе. Глаза косятся на настенные часы, стрелки которых двигаются возмутительно медленно. Под ногами, как обычно, валяются какие-то бумаги, в обычное время успешно игнорируемые, но сейчас отвлекающие внимание.       — Ярик, уберись в комнате! — часто любит повторять Елена Владимировна, носком осторожно отодвигая валяющиеся под ногами распечатки и газеты.       — Ярослав! — с чувством собственного достоинства поправляет сын, гордо выпрямляясь в компьютерном кресле и почему-то вспоминая Валентина.       Елена Владимировна делает глубокий вдох, и он разносится по всей комнате. Внутренне Ярослав торжествующе улыбается. Но Елена Владимировна тоже внутренне улыбается, только у неё улыбка больше злорадная, чем торжествующая.       — Разве так должна выглядеть комната Президента?       — А разве где-то написано, как должна выглядеть комната Президента?       — А разве тебе самому не стыдно за своё президентское достоинство?       Елена Владимировна знает, куда бить: Ярослав слегка вздрагивает, но его лицо остаётся невозмутимым.       — Моё президентское достоинство, — медленно произносит он, — в безопасности: его охраняет Валентин.       Несколько секунд Елена Владимировна пристально смотрит на сына, после чего хватается за живот и начинает громко смеяться. У неё выступают на глазах слёзы и начинает болеть живот, но перестать смеяться она не может.       Ярослав поначалу не понимает, в чём дело, но, поняв, покрывается краской жгучего стыда, которую не может скрыть даже его самообладание. Он не знает, как ответить, и решает вовсе промолчать, как то ему подсказывает его президентское достоинство. Тьфу! В высшей степени дурацкое словосочетание!       — Ярик, Ярик... — безобидно качает головой Елена Владимировна. — Мы с отцом и не знали...       Ярослав возмущённо фыркает, возвращаясь в реальность и оказываясь перед зеркалом в своей комнате. Ну вот, задумался, только время потерял. Глупости всё это. Её просто задерживают на работе, а телефон, как это обычно случается, разрядился в самый неподходящий момент, и волноваться здесь нечего. Лучше заняться полезным делом, а не бессмысленно пялиться в точку в пространстве. Президенту ни в коем случае нельзя терять ни минуты.       В комнате, совсем как у Валентина, бардак. Под ногами, как уже неоднократно упоминалось, разбросаны разнообразные листочки с пометками, газетные вырезки, ненужные обрезки, фотографии неизвестных нам людей, пустые альбомные листы, какие-то чертежи... Когда-то комната была оклеена обоями, но теперь от них остались лишь небольшие клочки пространства, найти которые крайне трудно: одна стена полностью занята огромным шкафом, другая — не менее огромным окном, а на третью и четвёртую просто страшно смотреть. Куда бы вы ни взглянули, везде можно увидеть прикреплённые к стене листки, наподобие тех, что валяются у вас под ногами, и все эти листки соединены нитями разных цветов и отделены друг от друга линиями раздела (правда, при помощи чего сделаны эти линии, никто не знает). Не обошлось, конечно же, без карты мира, которая лежит посреди комнаты, так что при первом взгляде кажется, будто это вовсе не карта, а ковёр.       На столе, тем не менее, царит идеальный порядок. Все письменные принадлежности, все книги, все тетради, все заметки, все конверты, ноутбук — всё находится на своём месте, так что злостный перфекционист умер бы от перфекционистского экстаза, увидев рабочее место Ярослава. На подоконнике перед столом аккуратным рядом стоят домашние цветы, которые живы только благодаря стараниям Елены Владимировны.       Никто не знает, что хранится в огромном шкафу, занимающем целую стену. Компромат на всех жителей города N? Личные дневники Ярослава, включающие его потайные мысли и планы на будущее? Учебники по обществознанию и другие учебные пособия? Французские любовные романы, над которыми Ярослав тайком обливается слезами? Биографии президентов всех стран? К счастью или к сожалению, но это навсегда останется тайной.       Смело ступая по бумагам и нисколько не переживая за их сохранность, Ярослав плюхается в удобное кресло и принимается за домашнее задание, на которое он отводит два часа. Обычно, но сегодня, как мы помним, не обычный день, поэтому параграф из учебника биологии отказывается, чтобы его понимали: он внезапно наделяется женской логикой и приводит странные доказательства того или иного факта. В голове Ярослава всё путается, он не выдерживает натиска женской логики в учебнике биологии и раздражённо его захлопывает.       Приблизительно то же самое происходит и с алгеброй, и с литературой, и с биологией, и даже с любимой географией. Не ожидая предательства со стороны географии, Ярослав изумляется и откидывается на спинку кресла, но моментально подрывается на ноги и понимает: сегодняшний день испорчен, заниматься бессмысленно. Пришло время паниковать, чему Ярослав и решает посвятить остаток дня.       Ворвавшись ураганом в гостиную, он начинает наворачивать вокруг дивана круги, вопя:       — Что делать? Что делать? Что делать?       Геннадий Николаевич отрывается от чтения газеты, в которой на протяжении последних двадцати минут с удивлением находил сплошную женскую логику, и с периодичностью в три секунды наблюдает проносящееся мимо себя, неистово вопящее тело.       — Так, стоп, — решительно произносит мужчина, и Ярослав резко тормозит напротив него, пытаясь перевести дыхание. — Давай паниковать будет кто-то один, а другой будет давать мудрые советы и утверждать, что всё будет хорошо.       Идея Ярославу явно нравится.       — Тогда я паникую дальше?       — Давай, — кивает отец.       Ярослав принимается за своё, но на этот раз, вместо того чтобы наворачивать круги вокруг дивана, хватается за голову:       — Что делать? Что делать? Что делать? Может, позвоним на работу?       — Звонил. Она ушла.       — Коллегам?       — Звонил. Она ушла.       — Пойдём её искать?       — Мы не знаем, где она.       — Тогда что делать?       — Давай подождём.       Ярослав присаживается на диван рядом с отцом. Несколько минут они молча сидят в гостиной.       — Наверное, — медленно произносит Президент, — паниковать надо было тебе.       Лицо Геннадия Николаевича принимает то же выражение, что у него было на кухне.       — Раньше Лена всегда возвращалась домой раньше нас. С ней наверняка что-то случилось, а мы сидим здесь и ничего не делаем.       Ярославу становится дурно.       — Ты всё ещё уверен, что паниковать стоит мне?       — Уже нет, — выдавливает из себя Ярослав. — Что мы будем делать, пап?       — Подождём до семи. Если Лена не придёт, я поеду её искать.       — Пап...       — Это не обсуждается.       Ярослав бросает взгляд на лицо Геннадия Николаевича: серьёзное, уверенное, со взглядом слегка исподлобья, оно кажется ему очень красивым в этот короткий промежуток времени, что он произносит фразу «это не обсуждается». Так смотрят настоящие Люди. Так выглядят настоящие Президенты, и здесь мы имеем в виду вовсе не государственную должность.       Ждать до семи оказывается невыносимо.       Ярослав остаётся в гостиной и растягивается на диване. На заднем плане гудит телевизор, какие-то люди рассказывают что-то незначительное и неинтересное, другие люди смеются над незначительным и неинтересным, а Ярославу тошно. Потолок рассматривается на протяжении двадцать одной минуты, и всё же находятся новые элементы, прежде не замеченные человеческим глазом.       Отец передвигается по комнатам бесшумно, но Ярослав мучительно напрягает слух, чтобы услышать шарканье его шагов, или вздохи, или стук предметов, или тикающие часы — хоть что-нибудь, помимо незначительного и неинтересного, идущего по телевизору. Скучно, но слышно только телевизор. Тошно, но остановить поток мыслей трудно.       Иногда Ярослав пугается, поднимается на локте и слегка дрогнувшим голосом зовёт, всматриваясь в окружающее его пространство:       — Пап?       — Чего? — выплывает из темноты коридора Геннадий Николаевич.       — Ничего, — выдыхает Ярослав, опускается на диван и снова рассматривает потолок.       Геннадий Николаевич снова исчезает в темноте коридора и бродит призраком по комнатам.       Так тянется время, и про себя Ярослав уныло шутит: «Ещё немного — и не избежать мне преждевременного экзистенциального кризиса». Получается не смешно, и он злится на себя за мысленно сказанную глупость.       Слух улавливает какой-то шум. Ярослав оживляется, принимая сидячее положение. Скоро слышится звук открываемого замка, дверь с яростным шумом захлопывается, и Ярослав запоздало зовёт:       — Пап!       Взгляд шарит по стенам, находит настенные часы: до семи остаётся пять минут. Геннадий Николаевич не выдержал.

***

Небо, полное дождя.

      Вечером 20 апреля небо накрывается тёмно-серым, почти чёрным колпаком, угрожающе нависающим над городом N. Поначалу то тут, то там появляются небольшие облака, постепенно они сгущаются, приходят всё новые, поднимается ветер — и внезапно становится совсем темно, будто наступает последняя секунда перед окончательным заходом солнца и наступлением ночи. Вдали грозно громыхает, и иногда по небу проносятся вспышки молнии, переплетаясь причудливыми линиями и изгибаясь под невероятными углами.       Как-то сразу, в один неуловимый момент, начинается ливень. Дождь льёт сплошной шторой, колеблющейся от резких порывов ветра, и невозможно оторвать от этого страшного, но завораживающего зрелища взгляд. По улицам текут реки, вспениваясь у берегов — у тротуаров, и не видно ни одной живой души. А если кто-то по воле случая оказывается в такую погоду не дома, то с отчаянием прячется под козырьками подъездов или в магазинах, нетерпеливо поглядывая на часы и надеясь, что скоро ливень прекратится.       Капли воды настолько плотно заполняют пространство, что очертания домов на той стороне улицы размываются и становятся недоступными человеческому взгляду. Кажется, будто во всём мире остаётся только дом Курчаевых, а вокруг ничего не существует. Кажется, будто Ярослав — последний человек на Земле, а все остальные исчезли, человеческие судьбы в один момент прервались, сердца остановились, души замерли — и ничего не осталось.       «Экзистенциальный кризис, точно», — мрачно думает Ярослав и морщится: уж больно глупые мысли лезут ему в голову этим весенним вечером. Мысли глупые, но гораздо более реальные, чем хлещущий за окном дождь, который будто бы собирается идти вечно: настолько сильными и мощными толчками льётся на землю вода. В этом и вся суть: чем сильнее дождь, тем быстрее он заканчивается. Уже через три с половиной минуты стихия перестаёт бушевать, постепенно затихая и вскоре оставляя после себя лишь незначительный, слабый дождик.       Как только на противоположной стороне улицы показываются очертания домов, Ярославу становится спокойнее и дышится свободнее, но коварная природа будто бы поджидает этого момента: тут же дождь пускается с новой силой, снова образуется плотная колеблющаяся от ветра штора, а у тротуара вспениваются волны.       «Ну где же вы?» — спрашивает у него внутри маленький ребёнок, и почему-то Ярослав вспоминает, как когда-то давно, в детстве, когда ему было пять или семь лет, была точно такая же погода, когда казалось, что всё исчезло и ничего не будет; как когда-то давно мама пряталась вместе с ним под одеялом, прижимала его к груди, гладила по волосам и приговаривала с едва заметной улыбкой любви и ласки, что всё хорошо, что это играются дети Бога, но скоро им надоест и они раскинут над человеческим миром радугу, чтобы успокоить таких же маленьких детей, как он...       В коридоре что-то щёлкает, и тело Ярослава передёргивает. До его слуха долетает вздох — или его воспалённое воображение рисует то, чего на самом деле нет?       Ярослав подрывается с места, отбегает от окна и мчится в коридор, хватаясь за стены и отталкиваясь от них руками. Задохнувшись, он тормозит около вешалки, чуть не врезаясь в мокрую тёмную фигуру. Включается свет.       — Ярослав, — закрываясь от света ладонью, произносит Елена Владимировна удивительно спокойным, но слегка хриплым голосом.       Из горла Ярослава вырывается неопределённый звук, и морщины на лбу Елены Владимировны разглаживаются.       — Ах, Ярик...       И он крепко обнимает маму, так крепко, что она слегка задыхается, но молчит об этом. Мокрая одежда неприятно липнет к старой футболке с Микки Маусом. Мокрые волосы цепляются за уши и щекочут глаза и нос. Под ногами собирается лужица, и носки мигом пропитываются дождевой водой. Сумка и пакеты валяются где-то под ногами, и некоторые вещи вываливаются наружу. Всё это превращается лишь в незначительные и неинтересные детали, пока сын обнимает мать и пока мать обнимает сына.       Они размыкают объятия достаточно скоро, и Ярослав помогает Елене Владимировне снять насквозь промокшее пальто, отнести сумки на кухню и разложить мокрые вещи сушиться. Переодевшись в сухую одежду, закутавшись в одеяло и сев на кухне с кружкой чая и заряжающимся телефоном, Елена Владимировна ёжится, но не от холода — от чего-то другого.       — Ярик, иди спать. Уже поздно.       Маленький ребёнок внутри Ярослава сжимается в комочек.       — Но...       — Пожалуйста.       Маленькие дети слушаются родителей, а подростки — нет. Ярослав продолжает стоять возле кухонного стола, не в силах заставить себя уйти, а Ярик, робко взглянув на маму в последний за сегодняшний день раз, убегает к себе в комнату и с разбегу плюхается в кровать, как будто за ним всё это время гнался монстр.       Вздохнув, Ярослав всё же уходит к себе в комнату, оставив Елену Владимировну на кухне. Ещё рано ложиться спать. Заниматься ему не хочется так же, как и писать Валентину или другим своим друзьям. Очень грустно, и это состояние пугает своей непривычностью. Ярослав думает о том, над чем раньше никогда не задумывался, и под эти мысли ему удаётся на время забыться. Он засыпает тревожным сном, граничащим между реальностью и вымыслом, между настоящим и фантастическим, между осознанным и скрытым глубоко внутри.       Он просыпается от знакомого стука двери. В первые несколько минут он теряется и не может понять, где находится. Он пытается вспомнить, что произошло, и помнит, что совсем недавно ему было отчего-то плохо, но никак не может вспомнить почему... Мысль тянется, как горький мёд, и наконец-то он понимает, в чём дело, садится на кровати и добирается до двери своей комнаты.       Аккуратно выглянув в коридор, Ярослав прислушивается. Ничего. Он осторожно ступает по полу и так же аккуратно, совсем как маленький ребёнок, боящийся, чтобы его не отругали за то, что он не спит в такое позднее время, заглядывает на кухню.       Елена Владимировна что-то горячо шепчет, параллельно расстёгивая непослушными пальцами пуговицы на пальто мужа, стоящего напротив. Она избегает смотреть в его лицо, и видно, что она ужасно волнуется, хотя, казалось бы, поводов давно нет: вот же он, целый и невредимый, стоит перед ней, тяжело дышит и молчит. Правда, промокший до нитки, но главное, что вернувшийся домой, нашедшийся спустя пять часов.       Геннадию Николаевичу хочется сказать многое: как он звонил её коллегам, как ездил по больницам, как яростно бил руками по рулю, стоя в пробках (в такую-то погоду!), как проверял телефон каждые несколько секунд, рассчитывая увидеть, что она ему перезвонила или хотя бы вышла на связь, как он несколько раз почти сдавался, почти плакал, но заставлял себя держаться... Хочется сказать многое, но для этого многого слов не находится. Их попросту не существует, чтобы выразить то, что он успел прочувствовать за эти пять — или больше? — часов.       Шёпот Елены Владимировны прерывается, когда Геннадий Николаевич, освободившись от тяжёлого пальто, упавшего на пол, крепко прижимает её к себе, поднося губы к уху, но так ничего и не сказав.       Ярослав, на протяжении последних мгновений тайком наблюдавший за этой сценой, тихо закрывает дверь кухни и уходит к себе в комнату. Его клонит в сон, а глупые мысли в голову больше не лезут. Теперь всё хорошо, и мальчик внутри него накрывается с головой одеялом, прижимает ладошку к щеке и тут же засыпает.       Валентин не любит рисовать пейзажи, хотя ему неоднократно повторяют, что у него есть способности и он может с лёгкостью, играючи изобразить на полотне всё что угодно. В этом есть доля правды, но лишь доля: с точки зрения техники рисунок выполнен безупречно, невозможно придраться ни к одной линии, взгляд наслаждается симметрией и плавностью, но если затронуть этот вопрос с точки зрения души, то окажется, что здесь дело обстоит сложнее.       Можно мастерски написать чей-либо портрет, даже если изображаемый вызывает только рвотный рефлекс, и заказчик умрёт от восторга, как только увидит результат, но наслаждения ни от процесса, ни от итога не получит сам художник: в рисунке не будет чего-то такого, что делает художника художником, фотографа фотографом, танцовщицу танцовщицей, а писателя писателем. Можно писать картины мастерски, но не вкладывать в них ни капли души. Можно писать картины неумело, со множеством ошибок и неточностей, но отдавать всего себя не только процессу, но и результату.       Делать наброски нарядов, рисовать моделей, выводить каждую линию человеческого тела привлекает Валентина гораздо сильнее, чем изображение природы, будь то лес, парк, ручей, небо или пробивающийся сквозь асфальт цветок. Между Валентином и природой стоит призрачный барьер, разрушить который не стремится ни одна из сторон и которым довольны обе. Природе остаётся природа и другие художники, а Валентину — сам Валентин и окружающие его люди.       Когда в окно стучатся первые капли дождя и слышится гром, художник даже не вздрагивает. Он спокойно отрывается от одного из эскизов, побывавших в тарелке с борщом, всматривается в то, что его глаз может уловить за окном, и скоро возвращается к рисунку. Сейчас он чувствует прилив того величаво спокойного вдохновения, во время которого карандаш уверенно скользит по бумаге, а ластик не требуется. Это состояние сродни медитации, сродни установления связи между земным и божественным, сродни чему-то прекрасному — настолько прекрасному, что человеку трудно представить степень этой красоты. И тем не менее, оно существует.       Бумага полностью пропиталась борщом, но давно высохла. Запаха больше нет, но красноватый оттенок остался. Она похожа на сморщенное старческое лицо, и всё же можно разглядеть наброски, сделанные прошлой ночью. Валентин, нисколько не сомневаясь в том, что делает, водит потрясающе отточенным грифелем по сморщенной бумаге, возвращая жизнь тому, что казалось навсегда испорченным и пропавшим. Это и есть искусство.       В этой фотографии Марку нравится всё, даже если другим этот снимок может показаться простым, нисколько не профессиональным, сделанным на скорую руку совсем не смыслящим в композиции и ракурсе человеком. Близорукие глаза Марка, распахнутые от восторга, рассматривают каждый пиксель фотографии и постепенно наполняются слезами: возможно, от сильного напряжения, а может, от чего-то совершенно иного.       Она не пользуется косметикой: ни помадой, ни тенями, ни тушью, ни тональным кремом, ни пудрой — ничем. Наверное, именно поэтому её лицо кажется ему таким прекрасным, простым и очень близким, почти родным. Глаза красивые, в них пляшут блики от окна. У неё не обыкновенные глаза. Это глаза василиска. Марк избегает подолгу смотреть в них: он чувствует, как теряется, как в горле образовывается странный комок, как в голове путаются звуки, как язык произносит не то, что нужно, как все мысли и темы для разговора высушиваются в его голове под напором света, льющегося из её глаз.       На ней тяжёлая зимняя куртка. Горло плотно обмотано огромным чёрно-синим шарфом, который выглядит смешным, детским. Она связала его сама. Марк совсем с ней не общается, но этот факт всплывает в его голове как нечто определённое и правдивое — или он сам его выдумал? Шапки нет; вместо неё на голову накинут капюшон, чтобы не испортить причёску. Из-под капюшона выбиваются волосы, но нет, не целыми прядями, а одинокими паутинками, пересекающими брови и глаза и спускающимися к виску.       Конечно же, она улыбается. Улыбается просто, не очень широко, но и не натянуто. Марка постоянно терзает очень странное противоречие: он понимает, что она улыбается и смеётся очень часто, но в то же время он считает, что этого недостаточно, что она несчастна, что она прячет свою улыбку, потому что боится чего-то. Противоречие терзает его в обыкновенное время, но не сейчас, нет, не когда он смотрит на эту прекрасную фотографию, сделанную лишь несколько недель назад. Это почти что безумие, и в груди Марка появляется неприятное ноющее чувство, а из глаз почти катятся слёзы.       Она не в сети. От этого спокойно и тяжело одновременно. А вдруг с ней что-нибудь случилось? Вдруг она заболела, у неё высокая температура, глаза василиска болят и зажмуриваются от боли, а суставы ломит, как в мясорубке? Если же с ней всё в порядке, то она не в сети, конечно же, потому, что безумно счастлива, проводя время с самым дорогим для неё человеком. Но если с ней не всё в порядке, то она не в сети из-за того, что разбита на миллионы кусочков, и не знает, что ей делать, и плачет, хватаясь за подушку, и не знает, к кому обратиться. Нет, глупости. Что бы изменилось, если бы она была онлайн и если бы Марк всё-таки решился ей написать? Ничего бы не изменилось. Было бы страшно получить от неё ответное сообщение, но гораздо страшнее было бы не получить ответного сообщения вовсе. Было бы страшно знать, что с ней что-то случилось, но гораздо страшнее было бы наконец-то понять, что он ей совсем не нужен.       Марку кажется, что он сходит с ума.       Ему кажется, что, если он отправит ей заявку в друзья, где-то в его комнате взорвётся бомба и всё исчезнет, включая его самого. Ему кажется, что, если он не отправит ей заявку в друзья, произойдёт то же самое.       Весь этот вечер — сплошное «кажется».       Майя Парусинова, Майя Парусинова, Майя Парусинова, Майя Парусинова, Майя Парусинова, Майя Парусинова, Майя Парусинова... Слова потеряют смысл, если их часто повторять, но почему-то, чем чаще он повторяет её имя, тем больше смысла обнаруживается для него в каждой букве.       Слабо вскрикнув, Марк подпрыгивает на стуле, чувствуя, как по всему телу проходит резкий импульс, пробирающий до кончиков пальцев. Гром. Это всего лишь гром, а на секунду кажется, будто взорвалась бомба, нарисованная им в воображении. Бомба взорвалась, а он не исчез. Может, всё-таки стоит рискнуть?       Теперь глаза Марка рассматривают не её фотографию, а страшную кнопку «Добавить в друзья», над которой располагается не менее грозное «Написать сообщение». Что делать? Что делать? Что делать? Что случится, если он не отправит заявку в друзья и не напишет сообщение? Что случится, если он отправит заявку в друзья и напишет сообщение? Взрывающиеся за окном бомбы не зависят от его решения. Ах, как бы ему хотелось, чтобы бомбы, взрывающиеся внутри него, тоже не зависели от его решения!       Сердце делает в груди невообразимое сальто, когда его — его ли? — онемевший палец нажимает на кнопку мыши. Пути назад нет, все мосты сожжены, и за окном в очередной раз гремит гром и вспыхивает молния — взрывается бомба.       Начавшийся ливень Ваня даже не замечает, полностью увлечённая игровым процессом, слушающая азартные крики своей команды в наушниках, сама часто орущая в ответ что-то лишённое смысла, нецензурное, но необходимое и изредка отвлекающаяся на сообщения Захара. На столе комочком сворачивается Мэй и мурчит, не обращая внимания ни на крики хозяйки, ни на яростное клацание пальцев по клавиатуре, ни на грозу, ни на гром — воистину отважный котёнок!       Воинственный пыл Вани сходит на нет, как только в комнате внезапно гаснет свет и выключается компьютер. Недавно горящая перед глазами картинка исчезает в темноте, и глаза невольно зажмуриваются от смены контрастов. Она слабым жестом снимает с головы наушники, трёт кулаками глаза и запоздало хрипит:       — Шо за..?       Остаток фразы не подбирается, но Ваня не волнуется по этому поводу.       Из глубины дома кричит Александра Фёдоровна:       — Лёшенька, где ты?       Ваня вдруг чувствует жуткую усталость, навалившуюся на плечи, и тихо произносит:       — Ма, держись.       Из соседней комнаты слышится смех близнецов. Из-за кромешной темноты кому-то это может показаться жутким, но, привыкшая к подобному, Ваня спокойно нащупывает в ящике стола маленькие наушники, на столе нащупывает мурчащий комок шерсти, телефон и кусочек сильно размягчённого сала, на диване нащупывает покрывало, сдёргивает его и осторожно пробирается к выходу из комнаты.       Темно так, будто настал Апокалипсис, хотя окна не задёрнуты шторами. Ваня зачем-то крадётся по коридору, хотя может идти нормально, и добирается до кухни без приключений, если не считать случайно зацепившегося за порог мизинца и английского ругательства через стиснутые зубы. Снизу слышится кошачье «мяу», в котором Ване чудится человеческое «всё в порядке?», и она отвечает:       — Да, Мэй, всё мяу.       В ответ слышится «мяу» с несколько другими интонациями, тоже напоминающими человеческие, и Ваня чему-то улыбается.       Наконец зайдя на кухню, она закрывает за собой дверь, кладёт Мэй, сало и телефон с наушниками на подоконник, тщательно закутывается в одеяло, распахивает окна и залезает на подоконник с ногами. Мэй отправляется на колени, наушники — в уши, а сало — в рот. Как только Ваня включает музыку, мелодия стука дождя, криков грома и шёпота деревьев, переплетающихся в причудливом музыкальном танце, исчезают. Остаются только тихая вибрация на коленях; удивительно спокойная песня, обволакивающая со всех сторон; окна, покачивающиеся от ветра в нескольких сантиметрах от Вани; вспышки грозы, причиняющие глазам боль, и обрывки мыслей, связанных одновременно со многим и одновременно ни с чем.       Первый раскат грома застаёт Захара, когда он намеревается провести деловые переговоры по Интернету. Вздрогнув, он поднимает голову и выглядывает в окно: всё небо затянуто чёрными тучами, и его изредка прорезывают молнии. Затем он оглядывается и с лёгким удивлением понимает, что не заметил, как в комнате потемнело. Включив свет и закрыв окно, чтобы оградить себя от лишнего шума, он присаживается в кожаное кресло.       Деловые переговоры откладываются на неопределённый срок, поэтому Захар заходит на свою страничку и открывает списки диалогов. Конечно же, по привычке он ищет знакомую, изученную до мелких деталей фотографию Холодовой, открывает переписку с ней и, увлекаясь до невозможности, рассказывает обо всём, что происходит в его жизни, включая неудачи в бизнесе и армянскую свадьбу, на которую его зазывают. То же самое он сегодня рассказывал Яне.       Ваня отвечает долго, лениво, потому что полностью увлечена игровым процессом. Потом, когда дождь перерастает в ливень, она вовсе уходит из сети, даже не прочитав последние отправленные ей сообщения. Захар страдает над их перепиской, раз за разом обновляя страничку и думая над тем, какой же он всё-таки дурак. Здравый смысл кричит ему, что пора забыть всё, что с ней связано, но есть что-то другое, неоднократно всплывающее в подсознании и побеждающее его.       «Идиот».       Звук пришедшего сообщения заставляет сердце Захара сделать несколько сальто подряд. Нет, не Ваня. Это всего лишь Яна.       Яна Ветвинова: Хэй-хэй, а я ведь говорила, что будет дождь.       Яна Ветвинова: А ты не верил.       Яна Ветвинова: Фу, бука.       Яна Ветвинова: Сегодня опытного еврея надула первоклашка с косичками.       Яна Ветвинова: Причём дважды.       Яна Ветвинова: Ха!       Яна Ветвинова: В следующий раз будешь знать, как дразниться :Р       И Захар чувствует, как тяжесть спадает с его плеч, а образ Иванны Холодовой тает в памяти, растворяясь в школьных воспоминаниях, отдаляясь от него всё дальше и наконец отпуская его.       Он свободен?       Он свободен.       Вернувшись домой из супермаркета перед началом дождя, Арина Николаевна застаёт на кухне пьющих чай Мирона и Оксану. В сторону отставлены тарелки с крошками и перцем чили, который никто из друзей не рискнул попробовать. На столе в хаотическом порядке разбросаны тетради и учебники по биологии, химии, географии и литературе. Оксимирон, склонившись над тетрадью Мирона, что-то обсуждают и посмеиваются.       Заметив Арину Николаевну, Оксана здоровается.       — Здравствуй, Оксана, — отвечает женщина, поставив многочисленные пакеты на пол около стола, и качает головой: — Погода ухудшается, ты можешь не успеть домой.       — Ма, — вмешивается Мирон, — ты выгоняешь её?       — Что ты? — пугается Арина Николаевна, чуть не выронив пакет молока. — Я переживаю. Добираться далеко, никто её не встречает, а по вечерам опасно бродить таким...       — Ма-а-а, — недовольно протягивает Мирон. — Всё под контролем. Ты, что, забыла?       — Да-да, — суетится женщина, примирительно поднимая в ответ руки с колбасой и сыром. — Я просто напоминаю.       — Спасибо, Арина Николаевна, — улыбается Оксана, ударив друга ногой под столом.       Мирон вскидывает брови, буравя Оксану взглядом, но та открыто его игнорирует, поднимаясь с места и помогая Арине Николаевне раскладывать продукты по полочкам. Фыркнув, он целиком погружается в изучение конспектов по географии, чтобы потом спросить у Оксаны о непонятном или неразборчиво написанном. А спрашивать он будет много, уж поверьте.       Скрыв злорадную улыбку под ладонью, Мирон мысленно торжествует и в то же время чувствует, как что-то переворачивается у него внутри: то ли от грубого раската грома, то ли от мысли об Оксане, то ли от повеявшего из окна холода. Что бы это ни было, улыбка с его губ спадает, а глаза холодно, почти с пустым выражением скользят по строкам.       Как только Оксана заканчивает помогать Арине Николаевне, они расходятся в разные стороны: девушка присаживается за кухонный стол и молча принимается за изучение книг по химии, а женщина удаляется в комнату сына, чтобы скорее прочитать пронизанные мудростью цитаты, пересланные неотразимым Виталей Фунтиком. Арина Николаевна не догадывается, что именно её ждёт.       Оксимирон всё-таки вывели мошенника на чистую воду. Правда, чистосердечного признания они от него не услышали, поскольку Виталя Фунтик почему-то удалил Арину Дворовых из друзей, добавил её в чёрный список и подал жалобу на её страницу. Может быть, это как-то связано с тем, что ему прислали глумливую фотографию двух подростков, показывающих неизвестному мошеннику языки. А может, и нет. Кто знает.       Словом, Арина Николаевна с изумлением обнаруживает, что главный претендент на роль мужчины её мечты неожиданно сбегает от неё. Первая мысль, разумеется, связана с тем, что он давно женат и скрывал от своей жены похождения на стороне, а сегодня правда внезапно раскрылась. Арина Николаевна удручённо вздыхает: как это она раньше не догадалась, что у такого мужчины, идеального по всем критериям, есть семья? Глупо, чрезвычайно глупо и наивно!       Женщина идёт на кухню поделиться своим горем с сыном. Её не смущает, что здесь же находится Оксана. Арина Николаевна убеждена, что лучшей подруге её сына можно доверять, хотя втайне от них она считает Оксану девушкой Мирона. Даже если так, Арина Николаевна не будет против. Только с сыном она на эту тему ещё не разговаривала. А пора бы.       — Мирон, от меня опять мужчина сбежал, — вздыхает женщина, присев на свободный стул и аккуратно поставив локти на некоторые тетрадки.       Друзья переглядываются. Мирон чуть было не поперхнулся воздухом от удивления. Оксана берёт ситуацию в свои руки и твёрдым голосом психолога убеждает:       — Арина Николаевна, это жизнь: мужчины приходят и уходят.       Очередной вздох Оксимирон принимают за молчаливое согласие.       — Я не буду вам мешать, если затею готовку? — спрашивает Арина Николаевна, решив отвлечься от очередного горя.       — Мы собирались в мою комнату, — поднимается Мирон, параллельно закрывая тетрадь по географии.       — А что вы будете готовить? — интересуется Оксана, пока Арина Николаевна стоит около открытого холодильника и заглядывает внутрь.       Мирон складывает тетради в стопки, чтобы их было удобнее перенести в комнату, затем хватает их в одну руку и телефон в другую и уходит, напрягая все свои силы, чтобы не обрушить башню.       Между Ариной Николаевной и Оксаной завязывается кулинарный диалог, от которого обе стороны получают удовольствие. Они переговариваются, в то время как Мирон переносит все вещи из кухни в свою комнату и, что может с первого взгляда показаться странным, не ворчит: он понимает, что Оксана всю сознательную жизнь провела, считай, без родителей, поэтому ей такие простые разговоры важны, жизненно необходимы. А ему что? Ему не трудно взразвалочку походить туда-сюда на протяжении десяти минут.       В одну такую отлучку сына Арина Николаевна, стоя спиной к кухонному столу и нарезая тонкими полосками морковь, вкрадчивым голосом спрашивает:       — Оксана, я могу задать тебе один вопрос?       — Да.       — Вы с Мироном встречаетесь?       Повисает небольшая пауза, а Мирон, резко затормозив у входа на кухню, бесшумно врезается в стену, упирается в неё лбом и сжимает зубы, чтобы удержаться от крика. Он слышит, как Оксана шумно выдыхает, и ему кажется, что сейчас он услышит заветное «да».       — Арина Николаевна...       — Прости, если я тебя смутила.       Мирон сердито втягивает в лёгкие воздух.       — Всё в порядке. Правда.       Но на вопрос Арины Николаевны Оксана так и не отвечает.       Уже скоро друзья сидят рядом на ковре в комнате Мирона, молчат и смотрят, заворожённые хлынувшим дождём, в окно. Они забывают обо всём: и о подготовке к ЕГЭ по химии, и о разоблачении Витали Фунтика, и о неожиданном вопросе Арины Николаевны, и о том, что Оксане нужно будет уходить домой, и о предстоящей тренировке с Яном Андреевичем, и о конкурсе на лучшую школу города, и о приближающемся окончании гимназии... Всё теряет смысл, когда бушует стихия, когда чувствуешь себя ближе к вечности.       Ни о чём не думая и не желая думать, Мирон шарит по ковру, нащупывает ладонь Оксаны и сжимает её. Вздрогнув, девушка сжимает его ладонь в ответ, но не оборачивается.       — Окси...       Дрожь в голосе выдаёт его, но Оксана уже была готова к этому моменту, к этому разговору, к этой фразе. Разве она слепая?       — Мы ведь останемся друзьями?       Её вопрос подобен внезапно ворвавшемуся в их комнату ливню, который до этого бушевал за окном. Собравшись с силами и решив довести начатое до конца, Мирон меняет положение и садится напротив Оксаны, подогнув под себя колени. Нежно, почти робко он обхватывает её лицо ладонями.       — Конечно, — соглашается Мирон и целует её в лоб.       — Только друзьями, совсем как раньше.       — Конечно, — соглашается Мирон и целует её в обеспокоенные, поспешно закрывшиеся глаза.       — Мирон, перестань, я не шучу.       — Конечно, — соглашается Мирон, едва улыбается и целует её в обе щеки.       — Серьёзно... — выдыхает Оксана.       — Конечно, — соглашается Мирон, переводит взгляд с её встревоженных глаз на её губы и наклоняется, игнорируя набатный стук своего сердца, но упирается в неожиданную преграду — холодноватую ладошку. Отстранившись, он всматривается в её лицо затаив дыхание.       — Нет, Мирон.       Голос звучит твёрдо, несокрушимо. Через него просвечивается несгибаемый внутренний стержень, который она приобрела в течение долгих лет жизни с семьёй Берты Георгиевны. Никакие уговоры, никакие любовные признания, никакая жалость не заставят её сделать то, чего она не хочет делать.       Едва слышно выдохнув, Оксана ненавязчиво убирает руки Мирона от своего лица и сжимает их в воздухе где-то на уровне груди. Она видит его растерянность и будто бы обиду: так смотрят, когда задето самое уязвимое место человека — гордость. А у Мирона гордость есть, и порой она достигает катастрофических размеров.       Она уверенно и вместе с тем мягко произносит:       — Не совершай ошибку.       — Ошибку?       — Да, я знаю тебя. Ты не...       — Уходи, ладно?       Нисколько не удивившись, Оксана внимательно рассматривает его лицо, но не может понять, что сейчас происходит в душе Мирона. Эта неизвестность её не пугает. Ей кажется, что она не ошиблась в сделанном ею выводе, что всё пойдёт на лад, что это только вопрос времени. Напоследок проведя большим пальцем по его ладони, она отпускает его руки, поднимается, быстро складывает свои вещи в рюкзак и уходит, прикрыв за собой дверь.       Оксана заворачивает на кухню, где пахнет специями и жареной рыбой и включён свет над рабочей поверхностью. На телефоне включена музыка, под которую Арина Николаевна негромко подпевает. Её голос звучит не раздражающе, но и не приятно — что-то среднее. Оксана выглядывает в окно: дождь на улице по-прежнему льёт с невероятной силой, небо накрыто колпаком.       Случайно обернувшись, будто ощутив чьё-то присутствие, Арина Николаевна охает, когда видит рюкзак на плече Оксаны.       — Оксаночка, ты собираешься домой в такую погоду? Зачем? Не нужно. Я постелю тебе в гостиной, позвоню Берте Георгиевне, объясню ситуацию...       «Можете и не звонить. Ей безразлично, вернусь ли я домой или нет».       — Не стоит так волноваться, Арина Николаевна. Я уверена, что дождь скоро закончится. Если вы не против, я пока посижу с вами.       — Что-то случилось? — заботливо интересуется женщина. — Этот поросёнок тебя обидел? Так давай я с ним поговорю.       — Нет, не обидел, — слабо улыбается Оксана, присаживаясь за кухонный стол, и ставит рюкзак около стула. — Скорее, это моя вина.       — О-о-о, — протягивает Арина Николаевна, но решает не вмешиваться. Вскрикнув, она бросается к сковороде, на которой до прихода Оксаны жарила рыбу.       Внутри Оксаны образовывается пустота. Она думает над тем, что порой общественное мнение оказывает слишком существенное влияние на людей, разрушая их взаимоотношения и отдаляя друг от друга. В раздел стереотипов она включает и следующую мысль: дружбы между парнем и девушкой не существует. Мирон попадает под влияние именно этого мнения, что приводит к... понятно к чему.       Её медленно обволакивает грусть. Хочется скорее уйти из квартиры Рисположенских, хотя она знает, что до сих пор на улице стоит отвратительная погода и Мирон не выйдет из своей комнаты до завтрашнего дня. Хочется просто уйти, побродить по преобразившемуся после дождя городу, вдохнуть свежий воздух, закутаться в курточку, которую ей даст Арина Николаевна, вернуться домой под ночь и рухнуть на кровать, чтобы моментально заснуть и избавиться от одной тяжёлой мысли.       Прежних Оксимирона больше нет.