Крещение школой

      На следующий день, в субботу 21 апреля, проходит так называемый Фестиваль презентаций — одно из многочисленных школьных мероприятий, на которые в добровольно-принудительном порядке тащат первых попавшихся учеников, чтобы зал не пустовал и создавалась видимость значимости происходящего. Словом, прескучное событие, на которое жаль потраченного времени, но что поделать!       Мы также попадаем в ряды несчастных страдальцев, но, честно говоря, абсолютно не обращаем внимания на происходящее на сцене, как, впрочем, и окружающие нас люди. Большинство украдкой сидит в телефоне, переписываясь с друзьями, или играя в какие-нибудь игры, или бессмысленно листая последние новости, или просматривая недавно выложенные фотографии. Некоторые умудряются читать, съехав по спинке сидения и абстрагировавшись от мира. Кто-то дразнит рядом сидящих одноклассников, а кто-то едва сдерживает смех, услышав удачную шутку. Мы же целиком уходим в написание следующей главы.       В какой-то момент на сцене оказывается Холодова с презентацией, посвящённой последним научным открытиям, иностранным заимствованиям в русском языке и пользе компьютерных игр. Она рассказывает с жаром, иногда спотыкается, потому что чуть не вставляет английское слово вместо русского, энергично размахивает руками и выглядит так, будто собирается захватить полмира. Да, на сцене Ваня выглядит совсем как узурпатор. Многие зрители вжимаются в свои сидения, и в зале стоит испуганная тишина, прерываемая только яростным рассказом Холодовой. Никто бы, пожалуй, не удивился, заговори она в этот самый момент по-немецки.       После десятой школы выступают другие, пока очередь наконец не доходит до первой гимназии. Мы с удивлением обнаруживаем на противоположных концах сцены Ахматова и Неизвестного. Благо, организаторам удаётся найти два мирокрофона, чтобы избежать возможной дуэли прямо на сцене, посреди Фестиваля. Скажем по секрету: мы бы с удовольствием посмотрели на дуэль за микрофон вместо оставшейся вереницы презентаций. Остальные, кажется, тоже.       Выступление Ахматова и Неизвестного посвящено французскому языку, мировой литературе, 18 веку в России и Книге Фанфиков. Зал слушает с раскрытым ртом и простую, лишённую непонятных оборотов и сложных конструкций речь Романа, и витиеватую, причудливую, с необычными для современного человека словами речь Николая. Диссонанс времён настолько бросается в глаза, что зрители выглядят оглушёнными, но сильно (и приятно) впечатлёнными. Жюри забывает о существовании бланков, в которые нужно вносить свои оценки. Это бесспорный успех.       Мы оглядываемся в поисках Яна Андреевича и Софьи Богдановны, но не можем найти их глазами в толпе, хотя неоднократно натыкаемся на Егора Вишникина — расплывчатую фигуру, неустанно проходящую через ряды с фотоаппаратом. Остальных участников команд первой гимназии и десятой школы поблизости тоже не наблюдается. Пожав плечами, мы снова возвращаемся к обдумыванию следующей главы, в то время как Ахматов и Неизвестный раскланиваются на сцене под шквал бурных аплодисментов.       Выступлений слишком много: нам не верится, что в городе N столько школ и гимназий. Тем не менее, Фестиваль длится около трёх часов и как будто только начинается. Это не может не вызвать подозрения у публики, и только она начинает ёрзать на своих местах, поглядывать на единственный в зале выход, неодобрительно кивать на начавшийся дождь и тревожно проверять время каждые семнадцать секунд, как вдруг жюри объявляет, что Фестиваль окончен, осталось лишь объявить победителей и призёров.       За десять минут, что жюри тратит на обсуждение увиденных презентаций и выбор наиболее удачных, большая часть зрителей уходит. Помещение стремительно пустеет, пока наконец в нём не остаётся горсточка героев, по каким-либо причинам оставшихся до победного конца. Нас заставляет остаться исключительно любопытство.       Председатель жюри щадит терпение героев и не произносит длинную речь, а сразу переходит к делу, огорошив присутствующих следующим заявлением:       — Первое место достаётся первой гимназии!       «Не принято начинать с победителей!» — кричит скорченное лицо одного из членов жюри, неприятной наружности мужчины, который было раскрывает рот, чтобы испортить настроение всем и вся, но его опережает восторженный крик обнимающихся Ахматова и Неизвестного. Мы с изумлением переглядываемся, а окружающие улыбаются. Ни Писателя, ни Дворянина не узнать: можно подумать, что мы наблюдаем за тёплой встречей закадычных друзей. В первой гимназии не поверят, если рассказать нечто подобное.       Опомнившись, победители отстраняются, избегая смотреть друг на друга и разойдясь в разные стороны. Кашлянув, Неизвестный деловито осведомляется, изящным движением поправив галстук на шее:       — Где наш торт?       Ахматов одобрительно кивает, и его губы шевелятся, но разобрать сказанное не получается из-за нарастающего в зале гула.       Председатель жюри что-то отвечает, мужчина с неприятной внешностью корчит губы и делает неопределённый жест какой-то молодой женщине, по всему залу разносится чей-то уверенный и методичный голос, но мы теряем интерес к следующим событиям и медленно пробираемся к выходу, на ходу обсуждая неожиданный сюжетный поворот.

***

      На минуту представьте, что вы недовольный жизнью и надеющийся, что дальше станет легче, школьник, который вынужден ходить в школу шесть дней в неделю и, вероятнее всего, параллельно готовиться к предстоящим важным экзаменам. Представьте, что ваш единственный выходной — воскресенье — вам приходится тратить на выполнение домашнего задания, подготовку к занятиям с репетиторами и помощь родителям по дому. Представьте, что воскресенье — единственный день в неделе, когда вы можете поспать более-менее долго и даже — вообразите! — поваляться в кровати на протяжении часа или около того.       Представили? А теперь попробуйте ответить на несколько вопросов. Кому может прийти в голову идея организовать тренировку в единственный законный выходной? Кто может организовать эту самую тренировку с утра и прийти на неё последним, при этом с опозданием минут на десять? Кто может бодро вышагивать по улицам города N, даже когда вокруг всё охвачено огнём, и вежливо поздороваться с прилетевшими поработить человечество инопланетянами (возможно, даже поработить человечество вместе с ними)? Кто может гордо носить на голове красные волосы и укладывать их в шесть часов утра так, будто он собирается пройтись по красной дорожке? Для кого не существует плохого настроения?       Да, под это описание подходит только один человек.       — Ян Андреевич!       Бессовестина визжит, прижимая кулачки к щёчкам и блестящими глазами рассматривая красные волосы учителя. По этому взгляду можно прочитать все шипперские мысли, промелькнувшие в её полной секретов голове.       — Ради кого вы так покрасились?       Пока историк приближается к одной из лавочек в спортивном зале, чтобы положить сумку и достать из неё кое-какие вещи, Мирон приподнимает брови:       — Что ты находишь милого в красном цвете?       — Красный — цвет страсти, — мечтательным шёпотом произносит Евгения и театрально вздыхает.       — О Господи... — бормочет Чернышов. — Или о Сатана... Или о Ангел... Или о Женя.       Мирон поднимает брови чуть выше:       — Записал её к святым?       Тимофей собирается вставить «ну-ну», но его опережает Артём:       — Нет, скорее к моим личным демонам.       Бессовестиной всё равно. Она продолжает тихо визжать, не отводя восторженного взгляда от волос цвета страсти. Перов обижается на то, что ему не удалось вставить раздражающую реплику в общий поток, поэтому он, притаившись, словно кошка, ожидает благоприятного для нападения момента.       Повесив на шею свисток и взяв в одну руку рупор, а в другую — пакет с чем-то явно вкусным, Ян Андреевич оборачивается к ученикам:       — Заканчивайте уже, салаги.       Тимофей нападает:       — А) Нет, мы не закончим; Б) Ваша причёска просто ужасна! В) Может, не так ужасна; Г) Мне нравится!       — Так нравится или нет? — хмыкает историк.       — А) Возможно, да; Б) Возможно, нет; В) Это очень сложный вопрос или очень сложный ответ; Г) Не знаю.       — Ты невыносим. Два тебе.       Мирон закатывает глаза:       — Ян Андреевич, вы снова?       — А) Да, — с возмущёнными нотками в голосе отзывается Ян Андреевич, — Б) Учитель имеет право; В) И тебе два; Г) Меня бесят варианты.       — Почему вы тогда так говорите?       — Не знаю. Безысходность. Ладно...       Тем временем на соседней лавочке Ахматов и Неизвестный сосредоточенно пыхтят. Нет, вы ни о чём таком не подумайте. Они всего лишь строят башню из печенья, которым с ними великодушно поделилась Оксана. Правило одно: кто первый обрушит башню, тот и проиграет. Правда, что получит выигравшая сторона, ещё не успели решить. В данный момент все трое наслаждаются процессом и дышат через раз.       Неизвестный, высунув кончик языка, обливаясь потом и борясь с болью в глазах, дрожащими пальцами кладёт очередное печенье на башню и осторожно убирает руку. Башня стоит. Дворянин приглушённо, но яростно шепчет:       — Мы ни за что не проиграем вам.       Напряжённо нахмурившись, Ахматов решительно заносит руку с печеньем над башней и мягко кладёт очередной блок сверху. Убрав руку, он сдавленно отвечает на реплику противника:       — Нет, это я побед... побежд... победж... одержу победу!       Битва продолжается, и Оксане становится досадно, что она не захватила с собой попкорн.       Спустя некоторое время лоб Николая превращается в пиршественный стол для мух, то есть полностью покрывается потом, поэтому он отвлекается и лезет в карман за изящно вышитым платком, который когда-то подарила ему дама сердца. Ахматов ждёт хода противника и рассеянно наблюдает за тем, как из кармана чёрных джинсов красивые пальцы Дворянина извлекают тонкую ткань носового платка. Оксана роется в сумке, надеясь, что всё-таки взяла с собой попкорн.       Момент подобран удачно: чья-то коварная рука выдёргивает из башни печенье, находящееся почти у самого основания, и быстро скрывается из поля зрения. Произведение искусства рушится на глазах, и спасти его невозможно.       — Оксана! — разочарованно кричит Ахматов. — Зачем ты дышала?       Обиженно фыркнув, Беляева скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивается от обвинителя.       — Мирон, вы подлец!       Ахматов оборачивается, Оксана косится влево, а Неизвестный указывает носовым платком на стоящего неподалёку от них преступника, за щекой которого выпирает нечто скрываемое во рту — нечто хрустящее, сладкое и выдернутое из почти самого основания башни.       — А почему сразу я? — оправдывается преступник, поднимая руки и как бы показывая, что в них ничего нет.       — Даже не знаю, — хладнокровно бросает Оксана.       Мирон стреляет глазами в пачку с печеньем в руках подруги и облизывается, хотя у него во рту всё ещё находится украденное печенье. Общими усилиями преступника выгоняют к соседям, которые во время разыгравшейся трагедии с башней продолжают переговариваться.       Вздохнув, пойманный с поличным преступник возвращается туда, откуда пришёл, как раз в тот момент, когда Ян Андреевич широко улыбается, подняв к небу указательный палец:       — Вы мне всё равно не испортите настроение, потому что у меня будет киндер-сюрприз!       Преступник моментально вставляет вклинивается в разговор:       — Вы так радуетесь шоколаду?       Но внимание Мирона по-прежнему приковано к снова возводимой башне: его руки так и тянутся к основанию, так и тянутся, башня будто зовёт его, а печенье само просится в рот и будто зовёт его, Мирона, по имени, умоляя его не медлить ни секунды... Он облизывается и бесшумно подкрадывается к месту предыдущего преступления.       Перов жизнерадостно объявляет, изучая светящиеся глаза учителя и его горящие глаза:       — Ну, похоже, он совсем сошёл с ума.       — Или в него вселился...       — Ребёнок! — на ультразвуке визжит Бессовестина, радостно подпрыгивая на месте и от удовольствия зажмуривая глаза.       Чернышов озадаченно чешет затылок, не совсем понимая, что хотела сказать Евгения, окончив вместо него фразу, и с подозрением косится на живот Яна Андреевича. Нахмурившись, он окидывает Бессовестину взглядом и незаметно достаёт бутылку со святой водой, бормоча:       — Похоже, демон перебрался в её тело... Я должен спасти тебя, Женя...       Только Артём поднимает бутылку со святой водой, чтобы выполнить свой долг экзорциста, как Евгения радостно визжит полную фразу, привлекая внимание всех, кто находится в спортзале:       — У вас с Маргаритой Сергеевной будет ребёнок! Уи-и-и-и-и-и-и-и-и!       Рука с бутылкой неохотно опускается и прячет святую воду в рюкзак.       Историк смущённо улыбается, переминаясь с ноги на ногу и потупив глаза, которые светятся от счастья. Удивительно, но он никак не отшучивается, а продолжает молчать, погружённый в какие-то мысли. К нему подходит Неизвестный, держащий у лба платок, и протягивает ему руку с видом крайнего уважения и даже, мы бы сказали, почтения.       — Мы стали вас уважать после этого. Оказывается, вы хоть на что-нибудь способны.       К своеобразному поздравлению Дворянина присоединяется Ахматов, на ходу сочинивший следующее:       — Сегодня у нас случилось чудо:       Обзавёлся потомством школьный Иуда.       Быть можёт, злоба его пройдёт,       Когда всё это вдруг произойдёт!       — Почему, — медленно произносит Мирон, состроив невообразимо философскую, задумчивую гримасу, — Ахматов и Неизвестный постоянно говорят друг за другом?       Бессовестина отвечает безумным шёпотом:       — Потому что они парочка.       — Я всё слышу, — мрачно говорит Роман, покосившись на Евгению.       — Тебе показалось, Ромасик, — ласково отвечают ему и тут же добавляют безумным шёпотом: — На самом деле нет.       — И это я тоже слышу.       — Нет, не слышишь.       Ахматов с ворчанием смотрит на Бессовестину, которая лукаво улыбается, потом на Неизвестного, который слегка краснеет. Рука, недавно убравшая бутылку прочь, стремительно ныряет внутрь рюкзака. Мирон ловит момент, когда Оксана отвлекается от наблюдения за башней, и бросается к объекту своих желаний. Перов прикладывает к лицу ладонь и качает головой, не делая никаких комментариев. Ян Андреевич прикладывает ладонь к лицу нисколько не удивившейся Оксаны и тоже качает головой.       — Почему мне? — спокойно интересуется Беляева.       — А вдруг я промахнусь? — возмущается историк. — Не могу же я испортить свою идеальную причёску.       Ян Андреевич эффектно поправляет красную шевелюру и гордо задирает подбородок, призывая учеников восхититься его новым потрясающим образом. Никто не восхищается. Зато Мирон задаёт очередной вопрос, уплетая за обе щеки печенье:       — Почему вы даже после перенесённой болезни остаётесь позитивным?       Оксана морщится, подсаживается к другу и протягивает ему пачку влажных салфеток, которую тот с благодарностью принимает. Ахматов и Неизвестный с грустью рассматривают остатки их великолепной башни и незаметно для других, в особенности для Мирона, забирают несколько кусочков печенья.       Бессовестина собирается ответить на вопрос вместо историка, провизжав радостное «ребёнок!», но её опережают:       — Я жил возле кладбища. Я должен был быть позитивным. Позитивная энергия отпугивает вампиров.       Чернышов оживляется:       — Вампиров? Вы видели настоящих вампиров? Назовите тот город, в котором вы раньше жили.       — Не в этот раз, истребитель, — загадочно отвечает историк, подмигнув. — Ещё не хватало, чтобы ты нашёл Воланда и остался там. Сначала нужно победить в конкурсе.       — Воланда? — удивлённо переспрашивает Евгения и с едва слышной насмешкой добавляет: — Только не говорите, что вы считаете себя Мастером.       Ян Андреевич принимает пафосную позу и пускается в объяснения. Его голос становится важным.       — По образованию я историк, к тому же у меня приличная учёная степень. Розы я любил всегда. Маргариту найти успел. Только с иностранными языками беда: настоящий Мастер знает пять, а я — только четыре, хотя пятый в процессе.       Изумлённые, ученики замирают и рассматривают Яна Андреевича так, будто видят его впервые. Перов, неумело присвистнув, тихо замечает:       — Ну и ну.       — Сударь, — выдавливает из себя Неизвестный, восторженными глазами впиваясь в лицо историка, — вы, действительно, обладаете важной учёной степенью и свободно разговариваете на четырёх иностранных языках либо снова дурачите честный народ, который не смеет усомниться в истинности ваших слов даже на минуту?       — Я, конечно, свинья, — чистосердечно признаётся Ян Андреевич, — но я благородная свинья.       Сощурившись, Мирон отвлекается от поедания печенья:       — Раз вы называете себя свиньёй, значит, и нам можно?       — Так, я не понял, — взмахнув рупором, возмущается куратор. — Чего вы разболтались? Тренироваться кто будет?       — Между прочим, — флегматично отзывается откуда-то снизу Оксана, — вы первый начали. Вы всегда первый начинаете.       Секунд семь Ян Андреевич мнётся, раздумывая над ответом. Ученики с любопытством поглядывают на него. Наконец он сдаётся:       — Ну ладно, первый так первый, — и тут же бросается в атаку: — Ну а если бы я не начинал, вы бы умерли от скуки, признайтесь. Без моих великолепных шуток вам не выжить в серой обыденности нашего мира, который засасывает людей в болото одноообразия и тоски.       Спустя минуту молчания Ян Андреевич неловко кашляет.       — Я Мастер, забыли?       — Вы роман о Понтии Пилате не написали, — хмыкает Ахматов, воинственно скрестив руки на груди. — Какой же вы Мастер? Да вы, если на то пошло, ни одного произведения не написали.       — Это вызов?       — Это пари. Вмешивается Неизвестный:       — Что же, разумеется, мы живём не в 19 столетии, в дополнение к сему дуэли были отменены многие годы назад, но мы можем стать секундантами или, если угодно, посредниками в вашем деле. Иными словами, мы можем официально заверить ваше пари, обсудить условия и ограничить действие вашего спора во времени. Мы полностью в вашем распоряжении.       Закончив, Николай галантно опускает голову в знак особого уважения, которым он проникся к Яну Андреевичу после известия о ребёнке.       — Мы — это кто? — ворчит историк, которому это пари приходится явно не по душе.       — Мы — Николай Третий.       Ахматов уверенно кивает:       — Коля, давай.       Дворянин изумлённо оборачивается на Романа, но сохраняет бесстрастное, деловитое выражение лица.       Остальным становится понятно, что сейчас начнётся обсуждение условий спора, поэтому они теряют к разговору интерес. Тренировка срывается. Можно уйти домой, упасть на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и сладко уснуть под тёплым одеялом, в мягких простынях, но спать уже не хочется, да и уйти просто так, не пообщавшись и не проделав никакой шалости, тоже не хочется. Ребята разбредаются в разные концы спортзала, образуя небольшие группы.       Ахматов и Ян Андреевич садятся на лавочку как можно дальше друг от друга, скрестив руки на груди и отвернувшись в разные стороны. Неизвестный стоит напротив них, опираясь на трость и с едва заметной улыбкой счастья предвкушая последующее обсуждение.       — Итак, Роман Юрьевич, ставьте условия.       — Во-первых, — тут же отзывается он, — ваше произведение должно быть не юмористическим, а драматическим.       — Как? — подскакивает историк. — Ты забираешь всю мою суть, мальчик!       — Во-вторых, в вашем произведении не должно быть вас.       — Ну, это уже совсем не весело, — ворчит Ян Андреевич. — А кто ещё достоин стать главным героем произведения, кроме меня?       — В-третьих, в вашем произведении должен быть глубокий философский смысл.       — Я похож на философа? Единственная философия, которую я признаю, — это Философия в нашей семье.       Неизвестный слегка хмурится, не понимая, что речь идёт об отношениях Софьи Богдановны и Фила.       — В-четвёртых...       — Эй! — обиженно кричит Ян Андреевич. — Я думал, обыкновенно ставят только три условия!       — В-четвёртых, Ян Андреевич, — неумолимо продолжает Ахматов, медленно поднимаясь с лавочки, — вы должны написать ваше произведение до начала летних каникул.       Историк, нахохлившись, бормочет:       — Ты был лучше, пока не заговорил. Одной фразой всё испортил.       Секундант делает шаг вперёд и протягивает руки одновременно обоим дуэлянтам.       — Итак, теперь мы торжественно скрепляем ваше пари дружеским...       — Надеюсь, не поцелуем, — недовольным тоном бросает учитель.       — Рукопожатием.       Дуэлянты нехотя пожимают друг другу руки: один выглядит явно довольным и, кажется, втихомолку злорадствует, что ему удалось поставить самому несносному учителю гимназии невыполнимую задачу, а второй, хотя и выглядит мрачным, ведёт тяжёлую умственную работу, задавшись целью победить в этом споре. О выигрыше не говорят ни слова, но каждый втайне мечтает о победе и представляет себе унижение проигравшей стороны.       Неподалёку от дуэлянтов и секунданта на другой лавочке располагается Перов. Бессовестина и Чернышов сидят по обе стороны от него и перебрасываются загадочными фразами, которые ему всё же удаётся расшифровать: они собираются среди недели сходить на какой-то концерт, но не хотят обидеть Тимофея, поэтому прямо ему об этом не говорят. Мысленно он улыбается, решив проучить неудачливых заговорщиков.       Он наклоняется к рюкзаку и недолго в нём копается, прежде чем достать из него кубик Рубика, недавно подаренный ему мамой. Конечно же, Перов уже не раз собрал его за считанные минуты, без спешки и суеты, но сейчас он крутит его с напряжённым видом, чтобы привлечь внимание заговорщиков. Загадочные фразы становятся рассеянными и произносятся невнимательно, пока наконец вовсе не сходят на нет. Всё внимание заговорщиков поглощено кубиком.       После того как Тимофей грустно вздыхает, Чернышов отбирает у него кубик, самоуверенно хмыкая:       — Дай сюда.       Проходит десять минут. Чернышов на грани. Его глаза вылуплены, в них светится неподдельная ненависть. Его руки отчаянно потеют, и кубик выскальзывает у него из рук, но жертва Тимофея не сдаётся, решив во что бы то ни стало одолеть эту загадку (и, конечно же, покрасоваться перед Бессовестиной). За ним наблюдают две пары любопытных глаз, и наконец его нервы не выдерживают. Он со злобной неприязнью бросает кубиком в Перова и проводит дрожащей ладонью по лбу.       Тимофей коварно улыбается:       — Ну, как лучшего друга, я решил выбесить тебя первым.       Только он собирается спокойно собрать кубик Рубика на глазах у истощённого экзорциста, как Евгения робко спрашивает:       — Можно мне попробовать?       Ей молча передают загадку, и она полностью погружается в процесс. На её лице читается полная сосредоточенность и концентрация — на капли раздражения или суеты. Руки медленно крутят кубик, постоянно останавливаясь, иногда ускоряясь. Она задумчиво рассматривает загадку под разными углами, но не останавливается. За ней неусыпно наблюдают две пары глаз, причём одна пара очень быстро отвлекается от кубика и впоследствии наблюдает только за лицом Евгении.       Перов поворачивается к Чернышову, чтобы что-то ему сказать, но замечает его взгляд и улыбается. Немного отодвинувшись от поглощённой процессом Бессовестиной, он громко шепчет Артёму в самое ухо:       — А) Отвисни! Б) Немедленно отвисни! В) А вдруг она посмотрит? Г) А вдруг она услышит? Д) А вдруг она уже и увидела, и услышала, но притворяется, будто ничего не замечает? Е) Ты отвис?       Мысленно Евгения улыбается. Чернышов, сморгнув, недовольно фыркает, посмотрев на Тимофея испепеляющим взглядом. Тот неумолим:       — А) Возможно, ты завидуешь Жене, потому что у неё получается собрать кубик Рубика, и пытаешься выяснить её секрет; Б) Возможно, ты думаешь, как выяснить, где раньше жил Ян Андреевич, чтобы встретиться с настоящими вампирами; В) Возможно, ты таким образом делаешь ей комплимент, как бы говоря, что она красивая и от неё нельзя оторвать взгляд. Бессовестина не удерживается от реальной улыбки и бросает на друзей быстрый взгляд:       — Спасибо за комплимент, Эдуард.       — А) Вариант Г) из предыдущего набора я озвучивать не буду; Б) Почему снова Эдуард? Ты ведь назвала меня по имени перед каникулами! В) Я и обидеться могу; Г) Всегда пожалуйста; Д) Я обиделся.       — Значит, ты снова вернулся к вариантам и твоё «ну-ну» пропало? — по-прежнему с улыбкой интересуется Евгения.       — Ну не знаю, пропало оно или нет. Я до сих пор не могу отойти от позора на «Что? Где? Когда?», которое бросило тень на мою репутацию зануды.       — Я не считаю тебя занудой, Эдуард.       — А) Несносная девчонка! — злится тот. — Б) Я Перов, Тимофей Перов! В) Почему ты всё время называешь меня Эдуардом? Г) Ну, у меня отчество Эдуардович...       При последних словах Чернышов, взяв всю свою волю в кулак, отводит взгляд от лица Бессовестиной и обращается к Тимофею:       — Что, правда? И ты молчал?       — Ну да, — преспокойно отзывается Перов. — Я, что, должен был бросаться на людей с криками: «Моего отца зовут Эдуард!»?       — Лучшему другу мог и сказать...       — Лучшему другу? Ну-ну.       — В смысле «ну-ну»? Ты на что намекаешь?       — Ну ты же променял нас на какую-то... девочку и был всё время занят. Евгения сосредоточенно крутит кубик Рубика. Артём заметно мрачнеет и холодно отвечает:       — Я же извинился.       — Ну-ну.       — Да хватит нунукать на каждом шагу! — взрывается Чернышов. — Бесит!       Кажется, чем сильнее раздражается Артём, тем большее удовольствие получает Тимофей.       — Это я тебя бесю? Бешу? Достаю? Раздражаю? Вывожу из себя? Действую на нервы? Не даю нормально жить? Довожу до белого каления? Надоедаю?       — Не важно!       — Не важно? — бесстрастно переспрашивает Перов и со всей злобой, на которую способен, налегает: — Ну-ну.       Чернышов сдавленно рычит себе под нос и тяжело дышит, когда перед самым его носом мелькают злорадная улыбка и хитрые глаза. Кажется, назревает драка.       — Собрала! — вдруг раздаётся счастливый голос Бессовестиной. — Тимофей, я собрала!       Друзья одновременно поворачиваются к Евгении и замирают. Грустную злость одного и ядовитое злорадство другого как рукой снимает. Они оба рассматривают светящееся радостью лицо Бессовестиной, её блестящие глаза, широкую улыбку и торжественно поднятую вверх руку с собранным кубиком Рубика.       Смутившись под этими взглядами, она опускает руку, неуверенно вертит кубик на коленях и бормочет:       — То есть... Эдуард. Да. Что-то не так?       Друзья, переглядываясь, мнутся. Лицо Евгении озаряет догадка.       — Я знаю, что не так! — решительно утверждает она и тут же указывает пальцем на Перова: — У тебя нет девушки!       Тимофей бессмысленно раскрывает и закрывает рот. Он никогда над этим не задумывался, но где-то на подсознательном уровне надеялся, что Бессовестина тоже об этом не задумается. Видимо, надежда умирает всё-таки последней.       — Ну-у-у-у...       — Никаких «ну»! Я найду тебе пару!       — Ты влип, — спокойно замечает Чернышов.       — Ну да, — соглашается Перов.       — Уи-и-и-и-и-и-и! — радуется Бессовестина.       Мирон, сидя в отдалённом углу спортзала вместе с Беляевой, недоверчиво поднимает брови, услышав визг и увидев напряжённые лица друзей. Перед этим он внимательно наблюдал за тем, как Ахматов и Ян Андреевич заключают пари, а Неизвестный выступает посредником. Сидящая рядом Оксана, не поднимая головы, всё это время молча пишет в блокноте длинный список со сложной нумерацией и длинными названиями пунктов, а Мирон изредка бросает на неё косые взгляды. Да, изредка — каждые несколько секунд.       Наконец набравшись решимости, он выдыхает:       — Окси, ты вправду собралась готовить что-то на экзамены? Каждому из нас?       — Я не была бы собой, если бы отступилась от намеченного, — ровным голосом отвечает Беляева.       — Тебе не кажется, что ты берёшь на себя слишком много?       Она улыбается уголками губ.       — Мне не кажется. В отличие от тебя.       — Что ты имеешь в виду?       — Как будто сам не знаешь.       — А если не знаю?       Она оставляет на странице закладку, закрывает блокнот и поворачивается к Мирону лицом. Он смущается и моментально отводит глаза в сторону. Почему-то ему становится стыдно.       — На журналистику поступить трудно, нужно готовиться к ЕГЭ по литературе и творческому конкурсу, а ты активно помогаешь мне с биологией и химией. Я не вижу в этом смысла.       Он молча разглаживает складки на брюках.       — Окси...       — Пожалуйста, перестань говорить со мной таким тоном, будто ты за что-то извиняешься. Это изматывает, правда.       — Изматывает? — резко переспрашивает Мирон и вскидывает голову. — А ты разве не вспоминаешь вечер пятницы?       — Мирон, — тихо говорит Оксана, вздыхая так, будто уже достаточно долго пытается убедить в чём-то упрямого ребёнка, — мы с тобой хронические друзья, и с этим ничего не поделаешь. Ты не видишь во мне девушку, я не вижу в тебе парня. Лично меня всё устраивает. Я хочу, чтобы у меня всегда был такой замечательный друг, как ты. Ни больше, ни меньше. Ещё я хочу, чтобы ты поступил на излюбленную журналистику. Я тебе постоянно об этом говорю, но ты делаешь вид, что не слышишь. Скажу снова: готовься к литературе и творческому конкурсу. И ещё: перестань извиняться.       Он выводит пальцами странные узоры на брюках.       — Как у тебя получается не реагировать на то, что говорят окружающие? Все считают, что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может, разве не так?       Она снова улыбается уголками губ.       — Я люблю людей, но не настолько, чтобы свято верить в то, что они говорят. В этом вопросе они, по-моему, ошибаются. И если тебе снова станет невтерпёж с кем-то встречаться, не бросайся на лучшую подругу, а обрати внимание на других, ладно?       Мирон оставляет брюки в покое и робко поднимает глаза на Оксану. На его щеках выступает румянец.       — Так ты не злишься?       — Нет.       — Совсем-совсем?       — Нисколечко.       — Окси, ты не ангел?       Она не удерживается от тихого смеха и широко ему улыбается.       — Ты заставляешь меня много разговаривать, тем самым разрушая образ молчаливого социопата с наклонностями к психологии. Если будешь продолжать в том же духе, ангелом я быть перестану.       После того как Оксана шутливо толкает его кулаком в плечо, Мирон обнимает её, зарываясь носом в волосы, и шепчет:       — Спасибо.       Где-то на заднем плане раздаётся восторженный визг Бессовестиной.

***

      У Яна Андреевича нет никаких причин волноваться. Сегодня вторник — обыкновенный рабочий день, в конце которого ему нужно прийти на игру по волейболу: его питомцы принимают в ней участие. Сегодня вечером выходит очередная серия его нового любимого мультсериала, но он надеется успеть аккурат к началу, при этом надеясь, что Маргарита Сергеевна не будет возражать против полной оккупации телевизора. Сегодня его шутки, как обычно, будут лететь в разные стороны, вне зависимости от того, кто окажется рядом. Сегодня он, по своему обыкновению, бодр и весел. Словом, он ни капли не переживает за конкурс на лучшую школу города.       Последовательно посмотрев на каждого участника своей команды, Ян Андреевич напряжённо размышляет над более важным вопросом: «Кто из них сегодня бесит меня меньше всего?»       Решено: сегодня на лавочке, рядом с историком, на протяжении всей игры будет сидеть Беляева, которая и накормит, и помолчит.       — Оксана, за мной!       Как только они располагаются около сетки, ожидая начала, к ним приближается Мирон.       — А во что мы играем?       Пальцы с попкорном замирают в нескольких сантиметрах от губ Яна Андреевича. Учитель недоверчиво косится на непроницаемое лицо ученика:       — Ты сейчас серьёзно?       — Он почти никогда не бывает серьёзным, — замечает Оксана.       — Тебе виднее, Оксанка, — хмыкает историк, и попкорн добирается до конечной цели.       — Вам пора прекращать общаться с Бессовестиной.       — Я бы рад перестать общаться со всеми вами, но вас повесили на меня, как удавку на шею.       В нескольких метрах от них пронзительно визжит Бессовестина, подпрыгивая на месте, смотря куда-то за спины наблюдающих за ней и периодически повышая громкость. Мирон испытывает чувство дежавю. Ян Андреевич морщится:       — А я о чём, — и снова забрасывает в рот попкорн.       Рядом с Евгенией, конечно же, стоит Чернышов с кислым лицом. Подождав, пока воздух в лёгких закончится и визг прекратится, он спрашивает ленивым голосом:       — Что, геев увидела?       Она задыхается:       — Да!       Недоверчиво посмотрев на раскрасневшиеся щёки Евгении и её блестящие глаза, Артём оборачивается, лениво шарит глазами по прибывающим в спортзал людям — и раскрывает рот: Тимофей обнимается с Иваном, его «бывшим лучшим другом». Оба похлопывают друг друга по спине, изредка отстраняются, улыбаются и снова обнимаются. Артём продолжает открывать и закрывать рот, как выброшенная на берег рыба, и его глаза тоже напоминают рыбьи: такие же выпученные, глупые и изумлённые.       К уху Чернышова приближается лицо стоящей позади него Бессовестиной. Она совсем тихо, почти на уровне шёпота, визжит ему в самые барабанные перепонки, после чего переходит на жаркий шёпот:       — А я собиралась ему девушку искать. Ой, как всё хорошо сложилось. Так даже лучше. Я же не умею писать гет. Я не понимаю девушек.       Экзорцист хватается за волосы, но сложно понять почему: то ли от безумного шёпота заклятого шиппера, то ли от настойчиво мелькающей перед его глазами картиной предательства — и от кого!       — Ревнуешь? Ревнуешь? — продолжает шептать демон на плече Артёма и слабо толкает его в плечо, приговаривая: — Ну подойди, подойди.       — Ты как демон на плече, — стонет Чернышов, — а я за ад. Хотя изгоняю демонов. Ой, всё. — Он наполняется решимостью, делает глубокий вдох и объявляет: — Ну, пошёл я.       Ему в спину раздаётся восторженный визг.       Поначалу всё выглядит достаточно мирно. Артём спокойно приближается к болтающим друг с другом друзьям, дипломатично прерывает их разговор, ведёт себя прилично, и от каждого его движения веет учтивой вежливостью, которой, к слову, украдкой любуется Неизвестный. Постепенно лицо Перова вытягивается всё сильнее и сильнее, брови Ивана поднимаются всё выше и выше, а жестикуляция Чернышова становится всё яростнее и яростнее. Наконец монолог прерывается одинокими, но полными желчи репликами возмущённого Тимофея, и небольшая стычка разгорается до масштабов настоящего конфликта.       Иван оказывается между двух огней (в прямом смысле этого слова) и недоумённо вертит головой то вправо, то влево, часто уворачиваясь от яростной жестикуляции то одного, то другого. Ему это очень скоро надоедает, но уйти он не может по каким-то соображениям. Выразительно закатив глаза и напоследок бросив не менее выразительные взгляды на обоих ссорящихся, он плюхается на пол, скрещивает ноги и подпирает лицо руками, непроницаемым взглядом уставившись вдаль.       «Какой преданный! — с восторгом думает виновница конфликта и пускает воображаемую слезу. — Ждёт!»       Внимание присутствующих полностью переключается на кричащих друг на друга подростков, один из которых постоянно использует в своей речи злобное «ну-ну», доводящее второго до белого каления. Ян Андреевич с удвоенной силой набрасывается на попкорн и с разочарованием понимает, что он заканчивается до начала игры. Вздохнув, он грустно вертит в руках пустую пачку.       Конфликт заканчивается тем, что Чернышов, что-то прорычав напоследок, возвращается к Бессовестиной и бессильно падает на свободную лавочку. Он более чем мрачен. Евгения присаживается рядом и кладёт руку ему на плечо.       — Эдуард ревнует тебя ко мне, ты ревнуешь его к этому милому мальчику, а я никого не ревную.       Артём косится на жизнерадостное лицо всего в нескольких сантиметрах от него и, что-то вспомнив, но промолчав, мрачно констатирует:       — Драма.       — Любовная! — подхватывает Бессовестина. — О-о-о, это уже не треугольник. Это...       Они одновременно продолжают:       — Параллелограмм!       — Пентаграмма!       Они оба смеются, улыбаются друг другу и крепко обнимаются.       — Странный у тебя друг, — замечает Иван, глазами указывая на идиллическую сцену на лавочке, но отказываясь подниматься с пола.       — Ну-ну, — отзывается Тимофей и чему-то улыбается.       У Софьи Богдановны есть все причины волноваться. Сегодня, 24 апреля, буквально через несколько минут, состоится игра за третье место — решающая игра между первой гимназией и десятой школой. Сегодня у десятой школы есть предпоследний шанс каким-то образом повлиять на состав команд, которые пройдут в финал конкурса на лучшую школу города и будут участвовать в заключительном этапе — квесте. Сегодня она увидит довольную мордашку брата, недавно узнавшего о том, что его жена беременна, и, скорее всего, снова почувствует естественную, но странно и неожиданно накатывающую радость от этого известия. Сегодня нервы Софьи Богдановны пошаливают, поэтому она не отвечает за свои поступки.       Перед чем войти в самый большой спортзал города вместе со своими подопечными, куратор вполголоса бормочет с непонятной интонацией:       — Всегда готова к неудачам.       — Мы победим, — достаточно громко возражает Громова, так что остальные участники команды её тоже слышат.       — Ты уверена? — абсолютно не уверенно спрашивает Софья Богдановна. Ученики переглядываются и хором отвечают:       — Мы победим!       Нервы куратора настолько расстраиваются, что на её глаза наворачиваются нежелательные слёзы. Александра кладёт ей на плечо руку и кивает головой в знак поддержки: улыбаться не в её привычке. Софья Богдановна с благодарностью смотрит на ученицу и выдавливает из себя улыбку, украдкой вытирая слёзы. Она никогда бы не подумала, что её нервы будут настолько в печальном состоянии.       Чем больший контроль устанавливает Софья Богдановна над своими нервами, тем сильнее накатывает на Громову паника: к моменту их прихода в спортзале, несмотря на его огромные размеры, собирается достаточно большое количество зрителей, к тому же кое-где ограждены специальные места для кое-кого из мэрии. Именно сегодня нелюбовь Александры к большим скоплениям людей решает сыграть с ней злую шутку: справиться с паникой становится всё сложнее.       Пока команда располагается на одной из многочисленных лавочек, Громова застывает на одном месте и панически рассматривает блуждающую толпу. В голове мелькают разные варианты побега, которые она начинает просчитывать, моделируя ситуации, как в компьютерных играх. Она бросает это дело, разозлившись на себя за трусость, и почти моментально шарахается в сторону от пробежавшего совсем близко от неё ребёнка. Бороться сил нет.       — Как же здесь много людей, — бормочет Александра, на ватных ногах подходя к лавочке, забиваясь в дальний угол и раскачиваясь из стороны в сторону. — Что делать? Куда спрятаться? Куда бежать? Кто поможет? Никто! Ненавижу людей!       Перестав готовиться к игре и обратив внимание на необычное состояние их лидера, команда молча переглядывается.       — Зря мы Еврея на свадьбу отправили, — заговаривает первой Холодова.       — Ванечка, — ласково зовёт Кукуяшный, — а откуда ты знаешь, что он на свадьбочке?       — Да шо? — возмущается Ваня, и в её голосе мелькают нотки заботы. — Этот дурачок отчитывается обо всех действиях. По старой привычке.       Глумов делает неоднозначное движение бровями и мерзко улыбается:       — О-о-о... Прямо обо всём?       — Я не хочу слышать продолжение, — состроив Глумову зверское лицо, замечает Софья Богдановна и делает несколько шагов по направлению к Александре, забившейся в угол и тяжело дышащей.       Пожав плечами, Глумов зевает, садится на лавочку и с явной скукой рассматривает людей. Холодова отходит к окну и агрессивно объясняет что-то по телефону.       Только куратор протягивает к подопечной руку, чтобы успокоить её, как чувствует чью-то тяжёлую ладонь у себя на плече и бледнеет. Температура тела, кажется, резко падает, и Софья Богдановна, сделав в воздухе какое-то странное движение и зачем-то поджав ноги, поворачивается к незнакомцу с выставленными вперёд руками. Увидев перед собой Фила, она чувствует себя неловко в принятой позе и выпрямляется, спрятав руки за спину, прежде чем Глумов успевает вставить язвительное замечание.       Кукуяшный, Сапфиров и Курчаев подсаживаются к Александре и о чём-то с ней разговаривают. Сначала она затыкает уши ладонями, жмурится и отрицательно мотает головой, совсем как маленький непослушный ребёнок, но мало-помалу троице удаётся отвлечь Громову от её панической атаки и даже заставить её слабо улыбнуться.       Убедившись, что с Громовой всё в порядке, Софья Богдановна оборачивается к стесняющемуся Филу. Тот неуклюже машет в воздухе рукой в знак приветствия и делает попытку начать разговор:       — Не знал, что ты занимаешься карате.       — Я «Стар» люблю смотреть.       Лихолетов не понимает.       — Эм... Понятно.       — Ты видел «Стар»? — допытывается она таким тоном, что лучше сказать «да».       — Ну... Эм... Похоже, увижу.       Фил густо краснеет и опускает глаза в пол. Куратор вспыхивает и не знает, что нужно говорить в таких случаях. Ей кажется, что за её спиной Глумов насмешливо улыбается, но молчит.       — Кривопалый! — орёт с противоположного конца спортзала Ян Андреевич, указывая пальцем на друга.       — О нет, — шепчет Софья Богдановна и принимает оборонительную позу — скрещивает руки на груди.       — Что ты здесь забыл? — приблизившись к ним, без церемоний спрашивает историк. — Хочешь моё везение отобрать? Не дожд... А-а-а-а, — вдруг понимающе улыбается он и многозначительно стреляет глазами в сестру. — Ты ради Соньки сюда пришёл. Всё-всё, умолкаю и уползаю под лавочку, чтобы оттуда наблюдать за вашим премилым диалогом.       Пока Ян Андреевич «уползает под лавочку», Фил лихорадочно соображает, что ему делать, а Софья Богдановна с ненавистью испепеляет брата взглядом-базукой. После ухода улитки они стоят несколько минут молча: никто не хочет уходить, но и никто не знает, что говорить и как себя вести после открывшейся правды.       Приближаясь к лавочке, на которой сидят Чернышов и Бессовестина, историк слышит возбуждённый голос:       — Кто сказал «шиппер»?       Артём обречённо вздыхает:       — Никто не говорил «шиппер».       — Но я же вижу... Как их зовут?       Последний вопрос адресован остановившемуся рядом с ними Яну Андреевичу. Евгения поднимается на ноги и горящими глазами рассматривает парочку, ожидая ответа. Чернышов молча хватается за волосы и качает головой.       — Философия.       — О-о-о, прекрасное название для шиппера! — умиляется Бессовестина, прижимая кулачки к щёчкам.       Учитель гордо выпрямляется:       — Это я придумал.       — О Боже! — с удовольствием восклицает Евгения, не слушая Яна Андреевича. — Как же выбрать, чему умиляться? Философия! Неизматов! Оксимирон! Иванофей! Яромартин!       Историк приподнимает брови:       — Последнее — это что? Надеюсь, у тебя есть хорошее объяснение этому.       — Ну как же? Блондинчик, Модник и Няша!       Ян Андреевич не понимает и напряжённо всматривается в ясные глаза Бессовестиной, пытаясь понять, что творится в её голове, пока она беззаботно болтает:       — А вы разве не знали: тройнички — это тоже очень интересно! Даже куда более интересно, чем парочки! М-м-м... И потом... Ах! — не выдерживает Евгения прилива парочек и тройничков, беспокойно поглядывая то на одних, то на других. — Как же выбрать из такого количества шипперов?       Она снова вздыхает, прикладывает ладонь ко лбу и падает в воображаемый обморок. Ян Андреевич не успевает среагировать, но Чернышов, кажется, был изначально к этому готов: он спокойно встаёт с лавочки и ловит Бессовестину, облокачивающуюся на него спиной. Он обнимает её за талию и мрачно рассматривает те же парочки, на которые до этого смотрела она. Историк замечает на губах Евгении довольную улыбку с проблесками коварства, понимающе усмехается и продолжает свой путь к новой пачке попкорна, обещанной ему Оксаной, и к недавно появившейся здесь Маргарите Сергеевне.       Артём опускает голову и смотрит на длинные ресницы, за которыми скрываются хитрые глаза профессионального шиппера.       — А почему ты не обратишь внимание на нас?       — Не... Ну это скучно. О, я ведь могу написать фанфик, в котором будут все эти парочки!       — Ты больше не пишешь.       — О, я нарисую артики! — решает она, торжественно поднимая руку вверх и всё ещё облокачиваясь на Чернышова. — Это моё новое призвание! Стой, — она немного поднимает голову, чтобы взглянуть на него хитрыми глазами, — ты ведь художник?       Он легонько подталкивает её, и Бессовестина становится на ноги, мигом поворачиваясь к нему лицом.       — Я не буду это рисовать! — категорически отзывается художник и мысленно добавляет: «Разве что Оксимирона».       — А как же Эдуард? Ты же не позволишь, чтобы я испортила его прекрасное личико?       Лицо Артёма достигает высшей степени мрачности.       — Ладно... Я проконтролирую.       Евгения в очередной раз визжит и в порыве чувств чмокает его в щёку. Лицо Артёма светлеет, а сам он, кажется, немного смущается, совсем как Фил каких-нибудь 10-15 минут назад.       — Ладно, — ворчит он, — я готов на всё.       «Главное, что в этих артиках нет меня».       — Будет, — вдруг произносит Евгения, и Чернышов испуганно на неё смотрит.       Она беззаботно улыбается, махая своей лучшей подруге, только что вошедшей в спортзал.       — Ян как всегда, — бубнит Софья Богдановна спустя несколько минут неловкого молчания.       — Знаю, — криво улыбается Фил, но, немного подумав, слегка хмурится: — Нет, не знаю. Он большую часть времени меня избегает, поэтому я не могу быть уверен, что он ведёт себя так всегда. Не знаю.       Рассердившись на то, что зачем-то повторил одну и ту же фразу, он недовольно, но тихо фыркает. Лицо его собеседницы расслабляется.       — Поверь, тебе повезло. Может, он и меня начнёт избегать?       Неожиданная догадка преображает её лицо, которое становится похожим на лицо Бессовестиной. Фил испытывает бессознательное желание попятиться и броситься прочь.       — Не отходи от меня! — не рассчитав голоса, слишком громко восклицает Софья Богдановна и хватает Лихолетова за руку.       Зря: Ян Андреевич не упускает их из виду и, заметив этот жест, громко и двусмысленно свистит. Философия мгновенно, не глядя друг на друга, краснеют и едва сдерживаются, чтобы не броситься к историку и не натворить глупостей.       — Фил, — спокойно зовёт Софья Богдановна.       — Да?       — Иди к Яну.       Он с удовольствием. Как только его руку оставляют в покое, он оборачивается и делает несколько уверенных шагов по направлению к жертве, при этом не отводя от неё недоброго взгляда, но, к всеобщему (и нашему) глубокому сожалению, не исполняет поручение Софьи Богдановны: историк, почувствовав приближение опасности, делает огромные глаза, пытается встать, путается в ногах и падает на спину с пронзительным ором. Маргарита Сергеевна прикрывает лицо ладонью. Оксана закидывает попкорн сначала в рот Мирона, потом в свой.       Фил вынужден вернуться, чтобы избежать столкновения с важными людьми из мэрии, удивлёнными падением Яна Андреевича при их появлении. Софья Богдановна, тем не менее, довольна.       — Я горжусь тобой, — торжественно объявляет она, без капли смущения обнимает его и корчит брату рожицу, показывая язык из-за плеча Фила.       Ян Андреевич не унывает. Наоборот, он пытается извлечь выгоду из сложившейся ситуации, барахтаясь на спине, как таракан, чтобы насмешить Маргариту Сергеевну. Она непреклонна, зато Оксимирон посмеиваются, наблюдая за учителем и медленно уничтожая обещанный ему попкорн.       — Было смешнее, — невозмутимо замечает Маргарита Сергеевна, — когда вчера вечером ты ронял бутерброды маслом вверх.       Историк замирает с поднятыми вверх руками, в таком положении ещё больше напоминая таракана. По его лицу понятно, что эта идея ему понравилась и он не прочь повторить. Зная своего мужа как свои пять пальцев, Маргарита Сергеевна бледнеет и поспешно добавляет:       — Ян, нет.       Таракан растягивает губы в страшной улыбке и неумолимо отвечает:       — Ян, да.       К ним подходит Фил и молча присаживается около Маргариты Сергеевны. Оксимирон лениво отодвигаются, освобождая место для Яна Андреевича, но того, кажется, не привлекает перспектива просидеть всю игру около своего друга: как только в поле его зрения оказывается Лихолетов, он мигом подрывается на ноги и испуганно смотрит на него.       — Кривопалый, ты чего?       Фил пожимает плечами.       — Софья сказала, что отсюда удобнее всего наблюдать за игрой.       Историк оборачивается достаточно резко для того, чтобы стать свидетелем злорадной улыбки, мелькнувшей на губах сестры. Грозно нахмурившись, он рассекает толпу, как корабль волны, и приближается к команде десятой школы.       В отсутствие Яна Андреевича Фил решает заговорить с Маргаритой Сергеевной и только раскрывает рот, как она, не смотря в его сторону, начинает первой:       — Я смотрю, ты, как и я, стал жертвой этой семьи. Пожалуй, самое страшное в твоей жизни уже случилось.       Лихолетов глупо пялится на женщину, сидящую рядом с ним и сохраняющую леденящее душу спокойствие. Ему становится страшно из-за её тона, и на лбу выступает холодный пот. Маргарита Сергеевна поднимает на него глаза, её губы вздрагивают, в глазах мелькает какое-то знакомое выражение, и она начинает смеяться — громко, естественно и совсем искренне.       Фил совсем теряется и бессознательно поворачивается влево: на него смотрят внимательные глаза Оксаны. Она объясняет:       — Беременные, знаете, часто странно себя ведут. Вам не стоит беспокоиться по этому поводу, — и зачем-то переходит на шёпот: — но я бы на вашем месте пересела.       На него, как и на Громову, накатывает паника. Он снова чувствует инстинктивное и непонятное желание попяться и броситься прочь.       — Да ладно, — тихо посмеиваясь и положив руку на плечо Фила, произносит Маргарита Сергеевна, — шучу я.       Покосившись на руку на его плече и не избавившись от желания убежать, он осторожно поднимается на ноги, пересекает на дрожащих ногах спортзал и присаживается на противоположной стороне, избегая смотреть в сторону жены друга и странной ученицы, сидящей там же.       Маргарита Сергеевна и Оксана переглядываются.       — Я начинаю шутить, как Ян. Это не может не пугать.       Беляева кивает:       — Вам идёт. Гораздо больше, чем Яну Андреевичу.       — Только ему не говори, — улыбается Маргарита Сергеевна.       Очень скоро историк возвращается в том же расположении духа, в каком он появился в спортзале около получаса назад. Он быстро оценивает ситуацию и понимает, что по какой-то причине Фил пересел на противоположную сторону, но добиться какого-либо объяснения ни от жены, ни от Оксимирона невозможно: они только пожимают плечами.       Спустя несколько минут объявляют о том, что скоро начнётся игра, и главный таракан первой гимназии отправляется на поиски маленьких тараканов.       Мирона никакими силами невозможно оторвать от Оксаны: она кормит его попкорном, который, кажется, никогда у неё не закончится. За него историк более-менее спокоен. Вопиющего Ахматова вытаскивают из тёмного угла, где он в порыве творческого вдохновения, которому иногда невозможно противостоять, новую поэму. Неизвестного выдёргивают из толпы вздыхающих по нему поклонниц. Перов каким-то образом уговаривает своего друга пересесть на маты в одном из углов спортзала, чтобы он не сорвал игру, сидя под сеткой со скрещёнными ногами. Бессовестина и Чернышов приходят сами, причём оба светятся от удовольствия, и Ян Андреевич с подозрением косится в их сторону: как бы они не начали одновременно говорить о парочках.       Софья Богдановна последовала бы примеру брата, но так получилось, что её команда (кроме Низовцева) всё это время находится в одном месте. Троица развлекает Александру, вовлекая её в диалог о современной моде, политической ситуации в Европе и роли уменьшительно-ласкательных суффиксов в русском языке. Достаточно быстро к этим темами добавляются ещё две — спорт и вязание. Холодова маячит около окна, меряя шагами небольшое пространство и возбуждённо объясняя что-то по телефону, часто кому-то перезванивая и злясь, если ей звонят сразу два или три человека. Глумов сидит на лавочке и из-под полуопущенных век наблюдает за суетой в спортзале. На секунду Софье Богдановне кажется, будто он размышляет над чем-то серьёзным, возможно философским, но наваждение проходит, как только на его губах появляется мерзкая ухмылка.       Наконец-то начинается игра.       Первая партия проходит благополучно. В ней выигрывает первая гимназия.       Половина второй партии проходит так же благополучно, но важным людям из мэрии, видимо, не интересно наблюдать за играющими в волейбол подростками: они осторожно, незаметно, как бы невзначай, удаляются из спортзала к концу второй партии, в которой победа достаётся десятой школе. Они уходят как раз вовремя: после окончания второй партии, во время небольшого перерыва, Глумов целится мячом в баскетбольную корзину, но тот отскакивает в сторону и попадает в бабушку, сидящую на лавочке в качестве зрительницы и сборщицы сплетен. Вот тут-то и наступает её звездный час: она охает, стонет, хватается то за колено, то за спину, то за голову и утверждает, что «окаянная» современная молодёжь доведёт её до инфаркта, инсульта и всех других возможных и невозможных болезней и неприятностей.       Софья Богдановна, скрестив руки на груди, стоит над душой (если она, конечно, существует) Глумова и грозно хмурит брови, не оставляя попыток заставить его извиниться перед бабушкой. На лавочке, напротив неудачливого баскетболиста, сидит Майя и качает головой. Сам виновник происшествия с любопытством рассматривает вид за окном.       Только куратор снова заикается об извинениях под сопровождение оханья и стонов на заднем плане, как Максим не выдерживает:       — Что она вообще здесь забыла? Её место на рынке. Или на кладбище. Или возле подъезда. Или в деревне с гусями. Но не тут!       Ему вторит громкое «ох!».       — Извинись перед бабушкой, — говорит Майя, выразительно указывая глазами на явно переигрывающую страдалицу.       — Я не нашкодивший кошак, чтобы тыкать меня мордой в...       — Глумов! — повышает голос Софья Богдановна.       Поток желчи не остановить:       — Да я у вас знаменитость. По-моему, вы мою фамилию чаще всего повторяете.       Он язвительно улыбается и мысленно составляет такую речь: «Извините, старушенция, что попал в ваш уродливый лоб. Быть может, не обсуждай вы со своими подружками, кто здесь проститутка, а кто нет, — вы бы увидели летевший в вашу голову объект. Простите меня, ничтожного, по воле случая забросившего мяч в такое неприятное место, как ваше лицо».       Когда Глумов слишком долго молчит, продолжая язвительно улыбаться, Софья Богдановна хмуро предупреждает его:       — Я знаю, что происходит в твоей голове.       Очнувшись, он недоверчиво спрашивает:       — Откуда?       — Просто скажи «извините».       Он делает глубокий вдох и решительным шагом приближается к охающей бабушке. При его приближении её стоны становятся ещё громче. Он немного наклоняется к ней, чтобы она услышала его «извинения»:       — Из-ви-ни-те ме-ня. У вас прос-то о-чень ши-ро-ко-е ли-цо.       Когда он таким же решительным шагом отходит от неё на другую половину поля, ему в спину раздаётся пронзительное «окаянный!». Бабушку приходится увести из спортзала, чтобы она не сорвала игру своими проклятиями в сторону «отвратительной» современной молодёжи, или инфарктом, или инсультом, или ещё какой-либо болезни, развившейся у неё из-за «ужасной» современной молодёжи.       Софья Богдановна тайно испытывает удовольствие от сказанного Глумовым, но делает вид, что её это не касается.       Счёт равный. В третьей партии право подачи снова отходит к десятой школе. Глумов, держа в руках мяч, делает со своим лицо нечто невообразимое: оно становится настолько торжественным и даже, мы бы сказали, пафосным, что без смеха на него смотреть нельзя. Весь спортзал тихо посмеивается, в том числе Майя, и на короткое мгновение нам кажется, что Максим улыбается, как довольный кот, но это длится всего лишь мгновение.       Раздаётся свисток. Глумов подаёт. Все напряжённо следят за мячом, который, описав слабую дугу, касается сетки и замирает над ней, качаясь из стороны в сторону. Наконец он медленно падает на поле первой гимназии.       Ян Андреевич подскакивает на месте и орёт:       — Ловите, демоны, ловите!       Ещё до этого отчаянного крика Чернышов, среагировав раньше, падает, словно пингвин, на живот, и кое-как отбивает мяч. Бессовестина сдавленно визжит. Артёму помогает Неизвестный, после чего Ахматов перекидывает мяч на поле противника. Роман и Николай переглядываются, но тут же отворачиваются друг от друга. Пингвин поднимается на ноги и пристально следит за движением мяча, который успокоившаяся Громова профессионально перекидывает через сетку. В этот раз отбивает Евгения.       Глумов стоит в живописной позе, словно герой (ему не хватает только плаща), сохраняя то же пафосное выражение лица. Если бы он действительно оказался супергероем, мы бы, пожалуй, назвали его либо Шуткоменом, либо Глуменом. Майя кусает губы, чтобы не рассмеяться, и старается не смотреть на него. Мяч летит как раз в него, никто не успевает его отбить, и Софья Богдановна, подорвавшись на ноги, кричит, изменяя педагогической этике:       — Глумов, скотина!       Фил испуганно икает и подскакивает на месте. Максим не менее испуганно, движимый каким-то инстинктом, выставляет руку — мяч моментально оказывается на стороне противников. Сапфиров, случайно отбив его, хватает себя за руку, рассматривает ногти и с облегчением выдыхает. Снова срабатывают вместе Чернышов и Неизвестный. На другой стороне помогают друг другу Курчаев, Холодова и Валентин, всерьёз опасающийся за сохранность своих ногтей.       Перов, до этого внимательно следивший за командой десятой школы, обнаруживает их слабое место и целится прямо в Кукуяшного. Раньше ничего не подозревающего Няши понимает коварный план Тимофея Софья Богдановна, голосовые связки которой вот-вот не выдержат:       — Марко-о-о-о!!!       Мяч вылетает в открытое окно. Судья свистит, и куратор шепчет:       — Ну, Ма-а-а-а-арк...       Перов оживляется, радостно выкрикивает:       — Ура, можно не играть! — и бросается к распахнутой настежь двери.       — А ну стоять! — мигом кричит ему вслед историк. — Драный кошак!       Из рюкзака на коленях Оксаны жалобно пищит Гоша, что действует на хитрого Тимофея гораздо сильнее криков Яна Андреевича: из-за двери выглядывает его голова.       — Зачем вы оскорбляете моего кота?       — Чтобы ты вернулся.       — Ну ладно.       Перов спокойно возвращается на поле. Судья растерянно держит в руках свисток, не зная, как можно прокомментировать только что произошедшее.       — Так просто? — поднимает брови Мирон.       — Ну да, — пожимает плечами Тимофей.       — Разве не круто?       Победа достаётся десятой школе, но это, как нам кажется, мало кого волнует. Зрители, во время игры активно болевшие за своих любимцев, быстро разбредаются, как только узнают победителя. Судья деловито собирает вещи в сумку, перекидываясь фразами со знакомыми и косо поглядывая на Перова, общающегося с Иваном. Ян Андреевич, похлопав питомцев по плечам и произнеся короткую торжественную речь, целиком погружается в кропотливый процесс увеселения Маргариты Сергеевны. Она, к слову, слушает шутки мужа с ленивыми зевками, но по её блестящим глазам можно догадаться, что она над ним издевается. Софья Богдановна радуется победе вместе с командой, но очень скоро она куда-то уходит вместе с Филом. Собственно победители, порадовавшись несколько минут, начинают собираться домой.       В спортзале остаются участники двух команд, Ян Андреевич, Маргарита Сергеевна и Майя. Все заняты каким-то делом. Одна Громова задумчиво стоит около сетки и, прищурившись, сосредоточенно смотрит в одну точку. Наконец, в ней как будто что-то ломается: она, выразительно хмыкнув, решительно поднимает ногу, снимает с неё кроссовок и целится им в баскетбольную корзину. Кроссовок пролетает мимо и падает рядом с Холодовой. Тогда Александра снимает второй кроссовок и, нормально прицелившись, попадает в корзину. Кто-то одиноко хлопает.       Идёт цепная реакция: Чернышов, пожав плечами, достаёт из рюкзака несколько маленьких кольев, подходит к Громовой и бросает их в корзину. Они переглядываются, и Александра одобрительно кивает. Они отходят немного в сторону, когда к ним приближается Кукуяшный с тростью. Трость, конечно же, не попадает в узкое кольцо.       — Марк, — испуганно шепчет Курчаев, — у тебя есть здравый смысл? Тебе потом этой тростью... Эту трость... В общем, плохо будет, даже Президент не сможет тебе помочь.       Бессовестина и Глумов одновременно протягивают:       — О-о-о.       Они резко поворачиваются друг к другу.       — Я всё ещё тебя ненавижу, — враждебно предупреждает Евгения.       — Жизнь прожита не зря, — довольно ухмыляется Максим.       Тем временем Неизвестный спокойно поднимает свою трость с пола и любовно сдувает с неё пылинки. Марк прячется за побледневшего Курчаева. Николай гордо опирается на трость, всё ещё стоя под кольцом.       — Сударь, нам жаль марать сие великолепнейшее изобретение, под гордым названием трость, о недостойных представителей рода людского.       Сапфиров порывисто срывает с шеи шарф и швыряет его в кольцо, но, сделанный из слишком лёгкого материала, он пролетает совсем немного и падает к ногам изумлённого Дворянина. Президент стоит с раскрытым ртом.       — Сударь, — едва ворочая языком, говорит Николай, — вы что умудрили?       — Всё равно вышел из моды, — отмахивается Валентин.       Бессовестина собирается сама броситься в кольцо, но Чернышов её удерживает. Ахматов бросает какое-то высокопарное четверостишие, сочинённое им накануне.       Оксана бросает яблоко. Мирон, вскрикнув, бежит за ним следом и даже падает на живот к ногам польщённого Неизвестного, но, увы, не успевает: яблоко катится по полу всего в нескольких сантиметрах от него.       — А, ладно, — бормочет Мирон, — на газетку упало, — и с удовольствием кусает яблоко, громко причмокивая губами.       Неизвестный больше не польщён. Брезгливо поморщившись, он поспешно садится на лавочку, чтобы наблюдать оттуда за дальнейшими событиями.       Холодова жертвует диском, который достаёт из ноутбука:       — Дурацкая пиратка.       Глумов принимает картинную позу, и Майя, прыснув, зажимает рот ладонью.       — Я должен бросить туда своё язвительное замечание, но поскольку это слишком метафорично, то придётся обойтись этой печенькой.       Как только в спортзале раздаётся слово «печенька», Мирон замирает с открытым ртом и поднесённым к нему яблоком, всё ещё лёжа на полу. Он медленно закрывает рот и пристально следит за тем, как Максим достаёт из кармана обгрызенное со всех сторон печенье, на котором, кажется, видна плесень.       Все присутствующие дружно произносят:       — Фу-у-у-у-у-у.       А Мирон садится на полу и облизывается:       — Еда?       Женская рука с новым яблоком приближается к лицу Мирона, и тот кусает его, забыв о печенье. Беляева украдкой улыбается.       Перов, больше не найдя ничего подходящего, выхватывает из рук Ивана какой-то тикающий прибор и бросает его в корзину. Иван почему-то хватается за голову и падает на колени со страшно исказившимся от ужаса лицом. Курчаев хватается за сердце и чувствует, как у него шевелятся на голове волосы. В полной тишине слышится зловещее тиканье.       Ян Андреевич не своим голосом орёт:       — Террористический акт!       Спортзал мигом освобождается. Остаются только историк, его жена, Тимофей и Иван.       — Какие доверчивые, — посмеивается Ян Андреевич и спрашивает у Ивана, указывая на тикающее нечто: — Что это, пацан?       Тот театрально кашляет и доверительно понижает голос:       — Таймер для путешествия во времени. Ещё в разработке.       — Я всю жизнь мечтал так сделать, — вздыхает историк и показывает Ивану большой палец: — Уважаю.