Люби нежно, трогай грубо

Иногда, в ходе их игр, Маэдрос задумывался, как сработает такая игра, если всё будет наоборот. Как-то, не имея на себе никакой одежды, кроме бинтов и закреплённой на нём пинты чужой крови, устроившись поудобнее в кресле Фингона — чтобы тот так его и нашёл, когда сможет сбежать от докучливых придворных, Маэдрос убивал время в размышлениях, а что было бы, вздумай они поменяться ролями. Он представлял себе Фингона беспомощным, а себя самого — старательным лекарем… и вот он смазывает воображаемые раны Фингона, утешает его всякими нежностями и семью новыми видами масла… а среди них и такое, которое само разогревается прямо в руках. Ему никогда не было настолько любопытно, чтобы решиться попробовать это на деле, но, в конце концов, решение принимать и не пришлось, а ответ он на свой вопрос получил. Как оказалось, вообще не работало, ну ни капельки. Случилось вот что: Фингон очень серьёзно поранился — как всегда, когда вытворял что-то, в чём вообще не было необходимости, притом оба они это прекрасно понимали — что никак не помогло утихомирить ярость больного. Маэдрос-то пытался, конечно, не заострять на этом внимания, но попытка оказалась провальной, и вот они уже ссорились. И хотя у них были все шансы обратить лечение в игру, казалось, обратиться оно может лишь в полную катастрофу. Маэдрос точно не был создан для роли нежной сиделки, а Фингон — смирного послушного пациента… и оба не были созданы для взаимных уступок. И вот уже их долгая дружба и глубокая любовь была на грани развала, и у Маэдроса совершенно иссякло терпение, способное это предотвратить. Фингон выпутался из одеял и хмурился чернее тучи — потому что Маэдрос как раз подошёл к нему с припаркой. — Если ты поднесёшь эту вонючую штуку ещё хоть чуть ближе — я вторую твою руку сожру! Ну, каннибализмом Маэдроса пугали не впервые, клыков у Фингона, чтоб угрозу свою воплотить, не было, так что Маэдрос от угрозы и отмахнулся. — Целители сказали… — К Морготу целителей! — …и я с ними согласен… — И тебя туда же! — …что за открытыми ранами нужно ухаживать, или они загноятся, — Маэдрос глубоко вздохнул и попытался вспомнить, как оно бывало в их играх. И нацепил на лицо игривое выражение — Фингон же в ответ приобрёл выражение лица недоверчивое — и сказал: — О, мой господин, позвольте же мне нанести этот бальзам на вашу такую нежную и… хм… чувствительную кожу… — на таком расстоянии он мог видеть цвет, какой приобрели раны Фингона, и нахмурился, тут же утратив и кокетливую маску, и подобающий ей словарный запас. — Не смотри на меня так! — скрестил на груди руки Фингон — и губы у него тут же побелели: сломанная рука явно была с таким положением не согласна. Но он был слишком упрям, чтобы руку выпрямить, что Маэдросу было, конечно же, очевидно. — Так покровительственно, так всезна… Маэдрос склонил голову набок, прекрасно сознавая, что похож куда больше не на нежную кокетку, а на взъерошенную горгулью. — Но разве ты не хочешь, чтоб я облегчил твою боль? … — он попытался придать голосу интонации, которые иногда слышал в постели в голосе Фингона. Не сработало. — Я требую, чтобы ты стёр с физиономии этот снисходительный вид! Маэдрос пытался изображать кокетливую нежность так долго, как мог, даже уже понимая всю её бесполезность: — Но, дорогой мой кузен, если… И тут Фингон плюнул в него малиной, и терпение Маэдроса лопнуло, и голос его тут же изменился в тот, которым он говорил с непокорными воинами. — Или ты дашь о себе должным образом позаботиться, или тебе же хуже! Ты даже не даешь мне прочистить рану всем этим нытьём — и тебе ещё повезло, что я использовал лишь пинцет! В Ангбанде я пользовался собственными зубами, глядя, как рабы рядом со мной помирают от гангрены! Шутливый наглядный пример как-то не помог смягчить ситуацию — Фингон лишь сильнее взбесился. — Тебе всегда обязательно делать так?! — Как? — Принижать мои муки только потому, что ты страдал больше!!! — Не делаю я такого, — откликнулся Маэдрос. — Хотя так оно и было! А твои муки — ровно то, что я пытаюсь облегчить! А ты слишком жалеешь себя и всему сопротивляешься — это что, кому-то когда-то помогало выздороветь? — Да кто бы говорил!!! — Фингон был в ярости. Маэдрос сделал вид, что не расслышал. Он уже и так был накалён до предела тревогой за рану Фингона и сейчас стремительно приближался к точке кипения. — Послушай, если ты не позволишь мне промыть рану, вместо меня тебе придётся иметь дело с червями! Этого ты хочешь, избалованный ты ребёнок?! — Да черви бесят не так, как ты! *** Губы Маэдроса сжались в ниточку, и он с преувеличенной аккуратностью положил припарки на ночной столик. — Что же, господин мой, тогда я вас оставлю, отдыхайте. Так он обращался к Фингону только в постели или когда переходил ту самую точку кипения… а постельный режим касался сейчас только одного из них. — Да-да! — выкрикнул Фингон в его удаляющуюся спину. — Чуть стало неудобно — пора отчаливать! Но удовольствия увидеть лицо кузена после того, как в спину ему угодила насмешка, Фингону не досталось — Маэдрос захлопнул дверь, да ещё и с куда большей силой, чем требовалось, — даже одна из бесчисленных бутылочек с мазями грохнулась с ночного столика на пол и разбилась, подняв вокруг себя целое облако вони розовых лепестков. Фингон подавил позыв к рвоте и громко выругался — но некому было услышать его, и некому было прибраться. Вздохнув, он перевернулся и зарылся с головой в одеяла — пахло чистыми простынями и сладковатым душком гниения. Самое ужасное было в том, что Маэдрос, конечно, был прав, и Фингон прекрасно об этом знал. Он и сам слышал, как его голос капризен, но никак не мог с собой справиться. И каждый раз, когда Маэдрос уходил, Фингону так хотелось, чтоб тот вернулся, он так нуждался в его прохладной и такой утешительной ладони на лбу, успокаивающем рокоте голоса… И каждый раз, когда Маэдрос приходил, Фингон ныл, язвил и брюзжал — пока тот вновь не уходил, злой и обиженный. Но в дверь постучали… слишком робко, чтобы поверить, что это Маэдрос вернулся, чтоб извиниться. — Войдите, — подал голос Фингон после того, как, по скрипу половиц, стало ясно, что за дверью намерены ждать его разрешения. В дверях появилась служанка, в серебре и голубом, с порога нервным взглядом обежав лужу на полу, беспорядок в постели и своего господина, мрачного, как туча. По кивку Фингона она вошла в спальню, взялась было за оставленную на столике припарку — и тут же замялась. Фингон выдавил улыбку и распрямил-таки руки — а затем аккуратно вытянул сломанную руку так, чтобы можно было прижать припарку к ране. Рука взаправду болела, кожа зудела, он чувствовал себя таким глупым, беспомощным и измождённым… но было бы преступно жестоко позволять своему гневу выплёскиваться на кого-то, кто не имел возможности выбирать, служить ему или нет. Маэдрос знал об этом наверняка, очевидно, он и послал её сюда — и именно по этой причине. Ещё один повод его ненавидеть! *** Маэдрос прохаживался по городской стене и обдумывал все дельные доводы, которые мог предъявить Фингону. Что тому повезло иметь всех возможных врачей и лекарства — а так везёт очень немногим! Что ему стоит утешиться пониманием, что всё могло повернуться и куда хуже — Маэдрос лично мог засвидетельствовать, что сломанная рука и рваная рана плеча чрезвычайно болезненны… хотя и не так, как другие возможные пытки. Что пусть лечение может быть неприятным — отсутствие его куда неприятнее. Он даже прочитал Фингону лекцию о жизненном цикле червей, которые могли завестись в его ранах, но пока ещё не завелись. Сказать по правде, единственным итогом лекции стало то, что Фингон от него отвернулся, и его тут же стошнило. И Маэдрос даже было ощутил укол совести — но Фингон моментально повернулся обратно — только чтобы швырнуть в него стаканом воды. И промахнулся — что обеспокоило Маэдроса куда больше, чем его бледность, дурное настроение и даже кровь на простынках. Фингон, слишком слабый, чтоб попасть в цель, да ещё и когда цель — он сам — так близко… это Фингон очень, очень больной. Эта тревога неотвязно преследовала его и теперь гнала прочь от крепостных стен в покои наследного принца, пусть он и сопротивлялся. Он знал, что Фингон всё время будет брюзжать и огрызаться, и все мгновения вдвоём, обычно такие сладостные и драгоценные, будут совсем неприятными. Но он должен был убедиться, что Фингон не забывает вовремя пить воду — почаще! — и что в его стакане не пусто… Маэдрос коротко кивнул выходящей служанке, отчего она подпрыгнула и поспешно откланялась, поймал дверь до того, как она бы, хлопнув, закрылась, и шагнул в спальню. Фингон свернулся калачиком на боку, баюкая руку у груди. Цвет лица у него был получше, но его страдания ощущались в воздухе так же явно, как густой запах трав. Как только Маэдрос отпустил дверь, взгляд Фингона метнулся в его сторону, и в глазах его вспыхнуло облегчение, тут же сменившееся угрюмостью. — Вернулся меня попрекать? — глухо уточнил он, в то время Маэдрос шёл через комнату, чтоб усесться на краешек его кровати. — Возможно, — Маэдрос положил ладонь Фингону на лоб. И тот прикрыл глаза, и Маэдросу даже показалось, что под его густыми ресницами блеснула влага. — Прости, что я не так хорошо, как ты, изображаю целителя… Фингон вновь распахнул глаза: мокрые, блестящие от жара и ярости. — Мне вообще не нужно, чтобы ты изображал врача, Маэдрос!!! Мне нужно лишь выкинуть тебя из этой проклятой кровати подальше!!! Маэдрос скрипнул зубами, сдерживая отповедь — Фингон уже сломал сросшуюся было руку повторно, вскочив с кровати раньше, чем стоило бы, и тем самым сильно ухудшив положение дел, — и положил ладонь на здоровое плечо Фингона. — Ты же знаешь, что не в состоянии. И тут, повинуясь внезапному вдохновению, он подумал: может, он и ужасно изображает целителя, но вот в том, чтоб удержать Фингона в постели, таланты-то у него точно есть. Так что, когда Фингон открыл было рот, чтоб опять начать ныть, Маэдрос наклонился и остановил поток брюзжания языком; Фингон на вкус был кислым — как болезнь, как его жалобы — но Маэдрос почувствовал себя куда более уверенным: здоровой рукой тот немедленно вцепился Маэдросу в волосы. По крайней мере, в этом он проявлял силу неплохую. А вот поцелуи были не так хороши: неловкие из-за позы, из-за их недовольства друг другом, но Маэдрос был упорен, он подталкивал Фингона на подушки, распахивая его ночную рубашку. — Ох… — ахнул Фингон, когда ткань зацепила бинты, но затем стиснул губы. — Нет, нет, не останавливайся, гадкий дразнила… Что бы там Фингон ни говорил, возбуждение его было вовсе не таким, каким он пытался изобразить — Маэдрос как раз опустился на локтях над его пахом. И взял в руку мягкий член Фингона, принявшись поглаживать… кровь к нему приливала так медленно, что Маэдрос опять заволновался — о последствиях. И поглядывал вверх — проверить, в сознании ли Фингон — так часто, что тот наконец схватил его за уши и прошипел: — Да во имя Эру, соси уже, мерзкий гоблин! И Маэдрос послушался — с чуть большей мстительностью, чем стоило бы, и в том, как Фингон в ответ содрогнулся, раскаяния была лишь самая капелька. *** На какой-то миг — Маэдрос как раз склонился над ним, накрывая член ртом, — Фингон ощутил себя почти самим собой. Маэдрос, пусть и был невыносимым гоблином, но также был ещё и очень искусен в этом занятии и точно знал, что Фингону нравится. И наслаждение нарастало, и Фингон вцепился в простынки… стоило шелохнуться самую чуточку — в руку тут же впивались раскалённые иглы, отчего он невольно напрягался всем телом. Маэдрос это понял — и взглянул вверх, с ещё большей тревогой в серых глазах. — Заткнись, — прошипел Фингон. — Заканчивай то, что начал! — и Маэдрос, которому хотя бы хватило ума всё это время не выпускать члена изо рта, вернулся к своей задаче. Времени потребовалось много — так много, что Маэдрос даже вынужден был сделать паузу и укротить судорогу в мышцах шеи. Но для Фингона, наконец, сумевшего отвлечься от беспомощности, боли, да ещё и вины, благодаря возлюбленному с такими скользкими, влажными глоткой и языком, всё закончилось слишком быстро. Вскрикнув и задрожав, он излился и целое мгновение лежал пресыщенно, бездыханно, с пустой головой. Но затем Маэдрос погладил его по бедру — слишком нежно и утешающе! — а одеяла были такими душными, жаркими и тяжёлыми! — а рука так болела… Маэдрос поцеловал Фингона в живот и присел. — Мне нужно попить. И тебе тоже. Опять он обращался с Фингоном, как с ребёнком! — А я хочу вина! — заявил он, исключительно из духа противоречия. Маэдрос сделал вид, что его не услышал, встав и принявшись копаться в лечебных флакончиках и приспособлениях на комоде — и наконец вернулся с кувшином и глиняной чашкой. Он глотнул первым, прополоскал рот и сплюнул в пустой горшок, а затем сунул чашку Фингону в здоровую руку. — Вот, попей. Ты же знаешь, как я беспокоюсь, — сделай это хотя бы ради меня, если уж не ради себя самого. Фингон, по правде говоря, чувствовал себя отвратительно. Было так жарко, голова зудела, становилось всё хуже и хуже, и удовольствие от оргазма почти рассеялось. Он заколебался, и тогда Маэдрос добавил: — Знаешь, каковы последствия обезвоживания? В Ангбанде нас держали без воды так долго, что я видел, как у одной женщины были конвульсии. А когда она перестала шевелиться, другие рабы были настолько измучены жаждой, что… — Хватит! — Фингон швырнул чашку в Маэдроса. На этот раз он был ближе, удар вышел сильнее, и он ощутил вспышку мстительной радости, когда Маэдросу пришлось пригнуться, чтобы чашка не попала ему прямо в голову — а ну и ладно, всё равно вода пролилась ему и на волосы, и на тунику. — Хватит обращаться со мной, будто я что-то такое, чем надо руководить!!! — Так перестань сам подстрекать меня к этому! — парировал Маэдрос, многозначительно глядя на глиняные черепки. — Да ты даже не пытаешься понять! — выплюнул Фингон, снова скрестив на груди руки; на этот раз он был так зол, что даже не почувствовал боли в переломанной кости. — Ты ничего мне сделать не позволяешь — даже шнурки завязать! Ты ведешь себя так, будто я кале… — он так резко замолк, что чуть не проглотил язык… но недостаточно быстро. — Кто-кто, Фингон? — в голосе Маэдроса зазвучали опасные нотки — такие знакомые… но в адрес Фингона они никогда раньше не звучали. Тут уже было трудно быть таким уверенным в собственной правоте — но у Фингона было достаточно опыта. — Больной! Маэдрос сделал вдох, задержал дыхание и с шипением выдохнул. И когда он заговорил вновь, голос его был ровным. — Ты почувствуешь себя лучше, если дашь себе время на выздоровление. — Убирайся, — Фингон закрыл глаза. Голова у него кружилась, и его просто тошнило уже от этого глупого спора, повторявшегося раз за разом. Глаза его под прикрытыми веками будто поджаривал на огне балрог, ныли все суставы, не только больная рука. Ему никогда в жизни не было так плохо — ни в Валиноре, ни даже во Льдах — и ему так хотелось, чтобы Маэдрос дал ему меч — и кого-нибудь, кого этим мечом можно проткнуть — или оставил уже его в покое — лишь бы не эта бессмысленная грызня. Стук каблуков, холодные пальцы коснулись его лба… такие холодные, что Фингон сначала решил, что это стальная рука, а не живая. — У тебя жар, — раздался голос Маэдроса откуда-то сверху. — Я снова пошлю за целителем. Нет. Нет. Как вообще только я мог изображать с тобой такую заботу?! Чужие пальцы отдёрнулись так быстро, будто под ними и правда был балрог. — Не надо мне, чтоб ты обо мне заботился! — рыкнул Маэдрос — и Фингон понял, что произнёс эти слова вслух. И тут же уселся — стены комнаты угрожающе накренились, но он едва ли обратил на это внимание. — А мне не надо, чтобы ты заботился обо мне! Убирайся!!! Я твой сюзерен — и приказываю тебе: убирайся с глаз моих долой, ты, ты… гнусный, коварный… — Фингон здоровой рукой наощупь нашарил на столике бутылку с какой-то настойкой. — Орк!!! То, что Маэдрос не продолжил спор и даже не попытался уклониться от удара, было красноречивее всех слов — если бы Фингон был в состоянии обращать на такое внимание. И бутылочка попала ему прямо в щёку, не разбив в кровь… но там тут же набух впечатляющий синяк. Фингон уставился на него — никогда раньше он не делал Маэдросу больно, кроме как по его собственной просьбе, и никогда не получал радости от такого. С облегчением он ощутил, что это и сейчас радости ему не принесло. В животе всё перевернулось, он поднял руку — сломанную — на что кости его протестующе скрипнули — но Маэдрос уже развернулся на каблуках… В этот раз он хлопать дверью не стал, но закрыл её столь аккуратно, что Фингон даже не услышал щелчка щеколды. *** Маэдрос безмолвно притворил за собой дверь, хотя от ярости его трясло так, что даже рука клацнула о дверную ручку. Он развернулся — и чуть не врезался в целительницу. — Принцу очень плохо, позаботься о нём! — рыкнул он, и, когда она, побледнев, отпрянула назад, понял, что говорил не на синдарине. И даже не на квэнья. Что ж, значит, прощальные слова Фингона были точны, подумал он, и в глазах у него потемнело от горечи. Всё ещё дрожа, он зашагал по коридору, вытирая липкие пальцы о плащ. Он собирался уехать, конечно же, но не потому что ему так приказали, а потому что не думал, что сможет выносить дальше вид Фингона. Вынести саму мысль о нём, его таком знакомом выразительном голосе, грубом от болезни и злости, его омерзительном нытье, жалком, болезненном кривлянии, очевидном недомогании в покрасневших глазах… Выругавшись, Маэдрос встал как вкопанный, чуть не врезавшись теперь в стену. В животе вновь неприятно клубилась тревога пополам с гневом, отчего хотелось то ли зарыдать, то ли чтоб уже наконец стошнило. Не желая сдаваться ни одному из этих детских позывов, он зажмурился и помотал головой, пытаясь вспомнить, где же конюшни. Уж точно не вверх по лестнице, ну и конечно не на западе, но, похоже, что ярость выжгла все его последние воспоминания. И тут чья-то рука ухватила его за локоть — он развернулся, готовый уже порвать чью-то глотку и… Рука мгновенно от него отцепилась. — Привет, племянничек, — рядом с ним непринуждённо стояла Лалвен, коротко остриженные её волосы от ветра встопорщились, и одну бровь она приподняла совершенно в духе всех детей Финвэ. — Заблудился? — Иду за лошадью, — Маэдрос даже обрадовался, услышав, что наконец заговорил по-эльфийски. — Уезжаю. — Что ж, — поразмыслив, проговорила Лалвен. — Очень сомневаюсь, что твоя кобыла в кладовке, и, должна сказать, мы ожидали, ты пробудешь тут подольше. Это Фингон… — Он не хочет больше меня здесь видеть, — Маэдрос отчаянно сдерживался, чтоб не огрызнуться и не садануть стальным кулаком о стену. — Он сам так сказал, хочешь — спроси его! А когда спросишь, можешь заодно ему передать, что я повиновался его приказам! — Я слишком стара, чтоб быть у вас на побегушках, — заявила Лалвен, ничуть не напугавшись того, как зыркнул на неё Маэдрос. — Кроме того, куда занятнее передавать туда-сюда любовные записочки юных влюблённых, чем мелочные злобные склоки супругов! Горло Маэдроса опять стиснула жажда зарыдать — он излечил её плевком себе под ноги на каменные плиты, на что Лалвен сморщила нос: — Нельяфинвэ, право слово, что сказала бы твоя мать! — она изучила его лицо, и её собственное смягчилось, и даже показалось, что она опять хотела взять его за локоть, а то и обнять, но потом передумала. — Хочешь об этом поговорить?.. Маэдрос сделал вид, что её не услышал, и зашагал прочь от кладовки, наконец, вспомнив расположение конюшен. — Так ты и вправду уезжаешь, — Лалвен шла за ним. — Ну, твоему кузену — не будем называть его имени — хотя бы получше? — Хуже, — резко сказал Маэдрос, — но мне нет до этого дела. Хотя это была чистая правда, стук его сапог замедлился. Лалвен безмолвно смотрела, как он седлает кобылу, затягивает свои тощие седельные сумки — он редко приезжал в Хитлум с большей поклажей, чем разве что смена одежды, зная, что Фингон обеспечит его всем необходимым. Тот всегда был щедрым сверх меры, одаривая его куда большим, чем ему было нужно… Маэдрос подумал о кузене… о том, как кожа его посерела, а щёки, наоборот, лихорадочно разрумянились, как ужасно скрипнули кости, когда он поднял руку… как влажны были его ресницы, как искривлены болью губы… Когда он вообще в последний раз видел Фингона в такой муке? Да никогда. А что если с Фингоном что-то случится — а его рядом не будет? И если бы в первый раз. А что если Фингону нужно будет… что если Фингон захочет… что если с ним вправду что-то случится?! Он так резко осадил лошадь, что рука на узде дёрнулась, а лошадь оскалилась. — Прости, — прошептал он ей — и своей безмолвной терпеливой тёте. И склонился вперёд, упираясь лбом в холку кобылы. Ну не мог он оставить Фингона, такого больного, в руках лекарей, которые не заставят его есть, пить, принимать лекарства, потому что побоятся грубить ему! Он сам должен ухаживать за Фингоном до его выздоровления, терпеть и боль его, и дурной нрав. Сколько его собственной желчи и злобы пришлось Фингону вынести — и тот вынес, с охотой и радостью? Сколько раз он сам отшвыривал нежную заботу Фингона прямо тому в лицо, с ума сходя от собственной боли? Да просто не счесть. Не мог он уйти, но Фингон не хотел его видеть. Фингон приказал ему уйти… Он порылся в седельных сумках и вот кое-что там нащупал — и пальцы вцепились в длинный стальной цилиндр — подарок Куруфина: как всегда неожиданный, грубо всученный — но неизменно полезный. И, стиснув подзорную трубу в кулаке, он повернулся к Лалвен. — В пределах видимости восточной башни есть места для стоянки? *** Фингон попробовал взглянуть на происходящее с положительной стороны и обнаружил: раздражающий зуд, гнавший его, полубольного, с дважды переломанной рукой, из постели на коня, испарился вместе с Маэдросом. Но, решил он, это недостаточное утешение. Битую посуду прибрали слуги — настороженные из-за того, что им сказал по пути Маэдрос, а может из-за того, что читалось у Фингона в глазах. Он вынудил себя выдавить улыбку, принять лекарства и изречь какие-то бессмысленные приличествующие случаю слова, в которые сам почти даже поверил. И вот в спальне воцарилась чистота, бельё ему тоже сменили, и он опять остался один… и немного поплакал. Безо всякого смысла, в приступе жалости к себе… и прекрасно понимая всё это — отчего заплакалось как-то сильнее. В конце концов, плакать он перестал — а то голова разболелась ещё хуже, да к тому же рядом не было Маэдроса, на которого можно было свалить вину за всё это… или который утешил бы его. Ну не то чтобы он хотел, чтоб его утешали. Он сам не знал, чего же хотел, ну кроме того, чтоб он был здоров, как раньше. Теперь, однако, он мог сосредоточиться на лечении в точности как требовал раньше — без принуждения и опеки. И решил выздороветь как можно скорее, назло своему мужу, этому несносному тупице. *** Выздороветь, надо сказать, оказалось не так просто, как казалось. На следующее утро он проснулся, чувствуя себя ещё хуже, чем накануне. Но стиснул зубы и — с той же решимостью, что вела его через Хэлкараксэ, — позволил лекарям над ним хлопотать, причитать и творить, что им надо, что приносило куда меньше результата, чем уход за ним Маэдроса. Он прошёл — медленно и осторожно — круг по своим покоям, и это так его измотало, что он вновь улёгся в постель. Он съел поданную ему кашу-размазню, выпил все омерзительные травяные отвары — и понял, что лихорадка не отступила от него ни на шаг. Он считал, что его нельзя упрекнуть за плохое отношение к тому, как Маэдрос снисходительно и покровительственно себя с ним вёл… но вот если бы тот извинился, Фингон бы принял его извинения. Пусть Маэдрос и был высокомерным и невыносимым, но ведь он хотел, чтобы Фингон поправился — не настолько же Фингон жалок, чтоб этого не понимать. Не стоило ни кричать, ни швыряться… и приказывать Маэдросу не стоило. Ну ничего. Он тоже извинится, как только Маэдрос вернётся. Но Маэдрос не вернулся. Когда сгустились сумерки, и дверь распахнулась, Фингон стряхнул с себя полудрёму и сел прямо… но то были всего лишь слуги — пришли зажечь лампы. «А кузен мой отсутствует?» — почти уже было спросил он, но прикусил язык. И в ту ночь Маэдрос к нему не пришёл. И к рассвету он тоже не появился — и тут Фингон начал беспокоиться. А что если Маэдрос вообще не вернётся? Он не был злопамятным, как его братья… но был таким же упрямым, как все они. Он много спал, стойко и без единой жалобы выносил все лечебные процедуры — слишком обеспокоенный и увлечённый самокопанием, чтобы отвлекаться на боль от обработки ран и даже на заявления лекарей, что раны наконец хорошо заживают. А что если Маэдрос отбыл обратно в Химринг — и по пути на него нападут орки, а Фингон-то не сможет догнать его и спасти? А у Маэдроса всего лишь одна рука — и пусть всегда казалось, что он и с ней одной отлично обходится, теперь-то Фингон знал, как сложно быть одноруким! Он и это обязательно Маэдросу скажет — когда тот вернётся. Но Маэдрос не вернулся. На утро третьего с момента их ссоры дня дверь распахнулась — и Фингон чуть было не выкрикнул имя кузена, но вовремя прикусил язык. — Фу-у-у, — заявила Лалвен. — Попахивает тягостными раздумьями! — Она прошагала через всю комнату — Фингон позавидовал её способности шагать — настежь распахнула окно и энергично замахала кому-то снаружи. — Ещё не помирились? — спросила она, опершись локтями на подоконник. Свежеобретенная Фингоном решимость поколебалась. — Кто сказал, что мы ссорились? — А иначе с чего ты такой угрюмый? Тебя даже сломанная рука не делает таким невыносимым! — она пробежалась пальцами по волосам, встопорщив их, словно иглы. — Но даже если б я и не догадалась — он сам мне сказал. — Ты его видела?! Когда?! С ним всё в порядке?! С ним что-то случилось?! На него кто-то напал?! — Ну разве что какой-нибудь чересчур любопытный барсук! Так что же, значит, ты лежишь и дуешься тут, а он бродит и дуется снаружи, и вы уже два дня не общались? — Где он?! — Я ему уже сказала, что для такого слишком стара! — Лалвен отвернулась к окну и опять кому-то помахала, а затем сделала рукой приглашающий жест. Потом чего-то подождала и затем пожала плечами и повторила его более решительно. А затем с раздражением всплеснула руками и вновь повернулась к Фингону. — Сюда идёт. С двумя перепуганными пастухами. *** Маэдрос бывал в куда худших и куда более дальних походах, но эту стоянку его страдания, тревога, барсучья нора, на которой, по-видимому, он раскинул свой шатёр, делали просто невыносимой. Уже через день от него несло так, будто он в дороге уже целый месяц, и даже его живая рука была вся в грязи. Он сидел у входа в шатёр, прижав к глазу подзорную трубу, а всё его снаряжение кучами сгрудилось вокруг в защите против барсуков. Лагерем он встал на пологом склоне, с которого был на удивление хороший вид на третье окно в восточной башне — окно Фингона. Если его ещё когда-нибудь пригласят в Барад Эйтель, решил он, он обязательно предупредит, что с этого холма очень легко попасть стрелой принцу в окно. Конечно, враг должен быть достаточно хитроумным, чтоб подобраться так близко, да ещё и иметь при себе хороший лук… Но потом ему пришла в голову мысль, а не стоит ли приберечь это знание для себя лично — на случай, если они опять разругаются, и ему вновь нужен будет уединённый холм, чтобы шпионить за своим бывшим возлюбленным. Мысль была совсем мрачной. Он подсчитал всех слуг, что входили в спальню Фингона и из неё выходили, заметив, что они часто меняются-либо целители не позволяют одному и тому же слуге проводить слишком много времени, ухаживая за принцем, либо его состояние заслуживает особо пристального ухода… Он придавил подзорную трубу к глазнице до синяков. Сам Фингон выглядел, как и прежде. Когда Маэдрос мог разглядеть его лицо, обращённое к слугам и целителям, на нём часто играла улыбка, что особенно раздражало. Он составил список всех прислужников, которым Фингон улыбался слишком долго или смеялся слишком искренне — чтобы приглядывать за ними. Был там один молодой прислужник, красивый брюнет — форменная мантия на нём сидела слишком хорошо, по мнению Маэдроса, — который постоянно стремился задержаться у подушки Фингона. — Дальше топай, сопляк! — рычал Маэдрос из-за подзорной трубы. — Больше негде что ли серебро пополировать? На рассвете третьего дня он прижал к глазу подзорную трубу ещё до того, как поел вяленого мяса и сушёных ягод — эти яства составляли ему тут завтрак, обед и ужин. По утрам он всегда тревожился сильнее всего — ночью-то проверять Фингона он не мог! — и жил в страхе, что какой-то ужас заберёт Фингона, пока он, Маэдрос, спит. Фингона видно не было — наверно, кузен ещё лежит, подумал он, или… Но прежде чем ход его мыслей повёл бы его по самому худшему пути, в оконном проёме появилась фигура — так внезапно, что Маэдрос ткнул себе трубой в глаз. Фигура подняла руки и развела их — а потом замахала ими, как мельница. Маэдрос снова поднёс трубу к глазу, из которого текли слёзы, и попытался всмотреться. Там была Лалвен, она что-то явно пыталась ему сказать, чётко артикулируя губами и драматически закатывая глаза. И опять замахала, как мельница, и совершенно точно звала его. Что-то случилось, решил Маэдрос, и свернул лагерь так быстро, что одну из седельных сумок забыл, и она досталась барсукам. *** И вот наконец Маэдрос оказался у принца под дверью, пролетев три лестничных пролёта, по пути врезавшись в сервировочный столик, перепугав трёх служанок и ребёнка и совершенно сбив дыхание. И ворвался в опочивальню — в которой не было ни тёток, ни красивых брюнетов, ни смерти. Был лишь один Фингон, который дремал, полулёжа в подушках. Он выглядел таким измождённым и исхудавшим… но очень даже живым, и Маэдрос чуть не возрыдал от облегчения. Но не стал, а тихонько прокрался к кровати и рухнул в её изножье. И обнял укутанные одеялом ноги Фингона, положил на них голову и только теперь попытался перевести дыхание. Поднял голову он лишь тогда, когда одна из ног, которые он стискивал, слегка его подпихнула. Он взглянул вверх — Фингон наблюдал за ним со смесью радости и облегчения на лице. — Ужасный из тебя кот, — хрипло сказал он. — А муж ещё хуже! Иди уже сюда и поцелуй меня, а то я умру от тоски по тебе! Маэдрос улёгся на кровать и сделал, как было велено. *** Устроившись на крыше башни с подзорной трубой Маэдроса и своими собственными звёздной картой и кружкой чая, Лалвен пришла к выводу, что помощь самым раздражающим её племянникам в их примирении не лишена своих преимуществ. А если уж быть до конца честной, были у неё племяннички значительно, значительно более раздражающие — и если они и не были столь собой озабочены и не втягивали её в свои драматические любовные перипетии — то лишь потому, что их не было тут поблизости, а не потому, что им не хотелось бы. А подзорная труба была просто отличная — работы одного из самых раздражающих её племянничков, как подозревала она, — и вот она как раз устроилась поудобнее и приготовилась наблюдать потрясающей красоты звездопад — по её расчётам уже как раз должен был начаться именно такой — как вдруг снизу стал раздаваться глухой ритмичный стук. А ещё рычание. И ещё разговор. Похоже, там был балрог — и драматическое от него спасение… но кто спасал, кого спасали, и кто исполнял роль балрога, было не очень ясно и слегка смущало. Что ж, если Фингон пытался спасти Маэдроса от себя самого — пусть и не задумываясь, как игра метко совпала с реальностью, — эта пикировка, по крайней мере, на слух казалась благодушной. Да и градус страсти в ней всё возрастал… Фингон что, совсем уже не считался с ушами девственных тётушек, которые случайно могли оказаться пятьюдесятью футами выше, не менее случайно вскарабкавшись по отвесной стене и без приглашения рассевшись у него на крыше?! Лалвен уже даже успела помечтать, чтобы стук стал погромче — ибо сейчас он уже совершенно был не в состоянии заглушить громкие стоны… — Ох уж эти юные влюблённые! — пробурчала она себе под нос и задумалась, не спуститься ли за ведром воды.