за всех вас, которые нравились или нравятся

куроо всегда говорили, чтобы он держался подальше от одиноких людей и не пытался им помочь. правда в том, что человек должен помочь себе сам, иначе получится ерунда — он это усвоил когда-то тоже, лет в шестнадцать, потому что не нашел другого выхода; пришлось выламывать дверь плечом. видимо, этому правилу следовали все вокруг него. не связываться, не подходить, не трогать, не— куроо покупает мерзкие сигареты в баре втридорога, щелкает зажигалкой — огонек дрожит — газа почти не осталось, или, может, это все его руки; дрожит и прячется, все время куда-то ускользает. как акааши. человек-дыра, человек, к которому как раз нельзя и не то чтобы кому-то очень хотелось. куроо хочется. акааши высокий, подтянутый и худощавый, ноги у него бесконечно длинные, как и ресницы цветом в черный уголь. тонкий и на пределе, как натянутая струна. но все это спрятано во всякой мелкой ерунде вроде того, как он держится и сидит — как колом вбитый; как разговаривает — так вежливо, что сводит челюсти; как смотрит — так проникновенно, что сердце спускается на лифте куда-то под ноги и валяется там, пока не раздавят. ничего не увидишь, пока не останешься с ним в темноте — мало кто рискнет. акааши только тогда чуть расслабляется и опускает плечи под весом всех грозовых туч, что сгущаются над его головой, как будто натягивается до предела и лопается посередине, разлетается в разные стороны и больно бьет по всему, что попадается на пути. куроо зло вжимает сигарету в пепельницу и достает из пачки еще одну — всегда хочется отвлечься рядом с ним, чтобы не смотреть только на акааши и не видеть слишком много из того, о чем приличные люди не говорят и не показывают, разве что самым близким. они друг другу никто — это странно и не то чтобы льстит, когда перед тобой раскрывают все самое некрасивое и помятое, как скомканный лист в мусорном ведре. — со мной так страшно, куроо? с тобой глубоко и безнадежно. акааши подпирает ладонью щеку. то ли стараясь не заснуть, то ли отчаянно пытаясь не проваливаться в темную воду, из которой дневного света больше не видно, солнце сквозь толщу не пробивается. в самом низу, на дне, солнце не живет. как и в чужих глазах — куроо кажется, что он проваливается внутрь черного, сизый дымок отделяет их легкой завесой, словно показывая: смотри, здесь твой мир, а там, за удушающей пеленой сигаретного облака, его. он другой, и тебе в нем места нет. никому никогда не было, потому что акааши сам так захотел. в расстегнутых манжетах рубашки тают бледные запястья. куроо очень хочется их поцеловать, осторожно мазнув горькими губами, чтобы не поцарапать сухой кожей без единого живого места — одни трещины. или обхватить крепко двумя пальцами и затушить о них сигарету. наверное, акааши бы даже не пошевелился. в уши назойливо вливается что-то невозможно старое, но не получается вспомнить название все равно. куроо покачивает ногой под столом в такт, акааши наливает в чашку чай. она теряется в его больших ладонях, исходит паром и дурманящим травяным запахом, согревает ненадолго. куроо и так не смог бы. за соседним столом находят друг друга люди — должно быть, старые знакомые, и улыбаются, пожимают руки, обнимают за плечи крепче, чем нужно, и все это кажется таким простым, таким человеческим — у них так никогда не было и не будет. куроо слишком бережет остатки своей гордости, жалкие куски, чтобы не испытывать зависти, проглотить ее, как вязкую слюну после нескольких выкуренных подряд сигарет. если прижаться совсем вплотную, если попробовать уловить, чем пахнет акааши, если пройтись носом за ухом или остановиться во впадине между ключицами, что он почувствует? — сухие травы, твои мерзкие, неоправданно дорогие сигареты и одиночество. сойдет? не связываться, не подходить, не трогать, не любить — когда-нибудь он запомнит.