за всех вас, которые нравились или нравятся

он покупает бокуто, чтобы разбавить тишину и мрачную обстановку полупустой квартиры, тратит деньги на иллюзию, позволяет себе обмануться. иногда, если не обращать внимания на редкие помехи, все кажется настоящим, такая по-человечески простая и скучная жизнь, она устраивает кейджи. он даже улыбается, люди всегда так делают, увидев что-то приятное или дорогое сердцу, когда его встречают дома, спрашивают, как прошел день — точно так же, как и все дни до этого, как все дни до самой его смерти. кейджи спотыкается о свои же слова — до того дня, пока его не сдадут в утиль. порой он машинально перенимает то, как говорят люди, не зная почему, не замечая этого. должно быть, это плохо. однажды это непременно отразится во время проверки, а пока все в порядке. для того, кто приходит убивать, у него удивительно спокойная жизнь. реклама голограммы “котаро” впивается в глаза всякий раз, как он выходит из дома, режет неоновым, каким-то пошлым розовым цветом. от этого на языке оседает горечь и разочарование. правда в том, что бокуто может позволить себе каждый, у кого хватит денег. а в нем тоже заложено это: желание не быть одному. кейджи не понимает, зачем кто-то наделяет андроидов такими чувствами, в этом нет никакого смысла и острой необходимости — возможно, лишь для того, чтобы они не становились замкнутой системой и охотнее шли на контакт там, где они нужны. например, в полиции. как он сам. у голограммы на одной из улиц лицо бокуто и черные глаза-провалы. она кривит лицо в попытке быть дружелюбной, говорит о желаниях, обо всем, что он хочет услышать — прохожим нужно не так уж много. у его бокуто добрые глаза; наверное, так и появляется душа, пусть искусственная — с глазами. за ними прячется набор из сотен оттенков чувств и настроений. кейджи выучил наизусть их все. они, пожалуй, сменяются слишком быстро, словно с бокуто изначально что-то не так: он часто падает с высоты самой искренней, что кейджи когда-либо видел, радости в омут печали, заламывающей дуги бровей; она прокрадывается во все его полупрозрачное тело и пробирает мускулистые плечи и спину мелкой дрожью. эта тоска часто сидит на дне зрачков и скрывается в темноте. она приходит, когда бокуто, пытаясь его обнять, проходит сквозь. она всегда где-то рядом. и что-то подсказывает, что программу задумывали не такой. — кейджи, — он вздрагивает при звуках нового имени, оно до сих пор незнакомо перекатывается на языке, слишком, наверное, длинное. слишком человеческое, — помнишь, как мы смотрели старый волейбольный матч? — да? — я бы тоже хотел сыграть. с тобой. — бокуто, ты не можешь. — не могу. как и много других вещей, которые я бы хотел попробовать с тобой. а в волейбол теперь и без того мало кто играет: люди разучились радоваться простым вещам. кейджи встречает куроо снова на том же месте, разве что дождь не такой сильный; он сжимает в руке большой черный зонт, приглашающе машет рукой — подойди ближе, и кейджи почему-то идет. ему не страшен дождь, снег или град, но он идет. наверное, сказывается тяжелый день на работе: он так и не смог найти и обезвредить особо опасного андроида старой модели и лишь зря потратил время, идя по ложному следу. в этот раз куроо выглядит приличнее, цветок на щеке успевает завянуть, а новые не распускаются. сильное, тренированное тело спрятано под курткой — черной, как и все остальное. им, в общем-то, не о чем говорить, нечего делать, но они неспешно проходят мимо скоплений то ли людей, то ли андроидов, игнорируют громкие приглашающие реплики работниц местных борделей и попрошаек. кейджи замечает: куроо чуть выше, с ним удобно идти под зонтом плечом к плечу, даже если на правое все равно то и дело попадают мелкие капли дождя. — тебе не противно? не страшно? — что? — в голосе куроо слышно удивление, словно он и правда ничего не понимает. как он тогда умудрился прожить в этом мире столько лет? — быть со мной так близко. куроо резко останавливается. непонятно: то ли он злится, то ли пытается донести что-то, чего кейджи пока не понимает. в любом случае, он всегда готов перейти в наступление, чтобы защитить себя. куроо очевидно силен, но ему не справиться с машиной для убийств. из окна ближайшего здания высотой до самого неба грохочет музыка, заглушая слова, не давая слышать, и кейджи читает по губам: а должно? изо рта рвется выдох, полный облегчения. получать тычки — физически и не — ему уже привычно, взять хотя бы людей-соседей, наверняка готовых сжечь его заживо, с радостными сумасшедшими криками танцуя вокруг костра при виде того, как плавится его корпус, а все человеческое стекает под ноги некрасивой лужей. кейджи знает, ему об этом говорили без стеснения. после этого они заворачивают в магазин на главной площади и он покупает бокуто в подарок эманатор — устройство, благодаря которому он сможет покидать дом и видеть мир своими глазами: может, они перестанут быть такими печальными. хотя, наверное, в первую очередь кейджи делает это для самого себя. чтобы больше не встречаться взглядами с пустотой в глазницах уличных голограмм. пепельные волосы бокуто сминает дождем, они залепляют глаза и щеки, мешают видеть; он ловит капли языком — так когда-то делали дети, в те времена, когда это еще не было таким опасным, и кружится босиком по холодной и мокрой земле, словно танцует, смеется, и смех этот ветер уносит далеко-далеко. бокуто смотрит так, что кейджи не сомневается ни на секунду: он подарил самое настоящее чудо. только сыграть в волейбол это все равно им не поможет. бокуто говорит спасибо столько раз, что сам сбивается со счета, пытается обнять снова, будто если он попробует еще и еще, у него когда-нибудь обязательно получится. подарить тепло и придавить своим ненастоящим телом, внешне обманчиво тяжелым, с сильными мускулистыми бедрами и бицепсами, выделяющимися под мокрой футболкой мужской сборной японии по волейболу. кейджи гладит его по спине, и пальцы тонут, вызывая рябь и помехи, не находя преграды, и думает, как это страшно. быть и не быть одновременно. — я люблю тебя, кей. кейджи. — я— он не успевает ответить — бокуто прикладывает палец к губам: молчи, я знаю. он понятия не имеет, зачем соглашается — возможно, от скуки, или заранее зная, насколько провальна идея бокуто, но его не терзает ни стыд, ни сомнение: им неоткуда взяться. желание стать человеком никогда еще не губило голограммы, но в глазах бокуто — решительность, отчаяние и сумасшествие, какие могут быть лишь у безнадежно влюбленного. люди не могут понять, люди не поймут. но куроо соглашается, помолчав с минуту, стоя на перекрестке, где все четыре стороны так или иначе ведут в никуда. он трясет длинной челкой, неуверенно кивает, пока еще даже не пытаясь дотронуться до бледной руки кейджи; такое его согласие всплывает нехорошим предчувствием неизбежной катастрофы. так стираются с лица земли города во время землетрясения и плавятся от кислотного дождя автомобили. в теории кейджи, конечно, знает, что такое секс. он вообще много чего знает. но у бокуто нет тела, а у его прикосновений — тепла или холода. и его широкая ладонь проходит сквозь щеку кейджи, пытаясь погладить. запрограммированные реакции его тела вызывают злость, и кейджи трясет: от нее или того, что даже злость на систему не принадлежит ему. сквозь желтые глаза бокуто прорываются черные, сквозь домашнюю рубашку в сине-серую клетку — черная борцовка. та, что с дыркой на боку и без рукавов совсем. уверенные смуглые руки в полосах шрамов плохо синхронизируются с жаждущими, несмелыми руками бокуто. в глазах двоится — две пары любящих рук касаются его так по-разному, по-своему. а тело отзывается лишь на одну. внешность бокуто накладывается на материальное тело куроо, и это бы, наверное, разорвало ему сердце, будь кейджи человеком. бокуто держит его за запястье — тепло — и улыбается губами куроо. кейджи не кричит лишь потому что на это вдруг не хватает сил. — я... хочу быть для тебя... настоящим, — шепот бокуто раздается над ухом и растекается смертельным ядом по всей грудине, растворяет сердце. кейджи узнает в долгих паузах между словами прерывистое дыхание куроо и вопрос: тебя когда-нибудь целовали? кейджи отрицательно мотает головой. ему незачем. бокуто просит: закрой глаза, куроо — дотрагивается до его губ своими так, словно никак не может решиться, пробует. словно от него непременно должен оставаться привкус пластика на языке; поцеловать кейджи — все равно что лизнуть горлышко бутылки из-под молока. он лежит, придавленный горячим телом, и почти не двигается. открыть глаза получается с трудом: ресницы спутались и слиплись. в комнату льется бледно-синий свет рекламного щита, так похожий на лунный, или на бескрайнее море — оно накрывает его целиком, с головой, заполняя легкие добровольного утопленника, набросившего на шею веревку вместе с камнем размером с лос-анджелес. подушка под щекой почему-то мокрая. куроо кажется спокойным. люди выглядели так безмятежно на старых записях игры в гольф или во время воскресных пикников с семьей в парке. сейчас не то время, не то место, и они не те. догадаться, сколько усилий ему приходится прикладывать, чтобы таким быть, нетрудно. может, если бы кейджи был человеком, все было бы так понятно и просто, нормально. но он никогда не мог понять, как у людей получается жить, прислушиваясь лишь к самим себе, идти в темноте по комнате, полной битого стекла и гвоздей. люди удивительные. и глупые. особенно когда любят. бокуто выключен, вдвоем в комнате как-то пусто. — тебе было. приятно? куроо оборачивается — из губ рвется сизое облако, такие перманентно висят над городом и никуда больше не уплывают, только плачут по миру, который потеряли. кейджи сидит на кровати, завернутый в болезненно-белое одеяло, и выглядит таким уязвимым, словно неправильный ответ может запросто сломать его пополам, вывернуть кости с отбитым серийным номером наружу. только правильного ответа никто из них не знает. что вы чувствуете, держа за руку того, кого любите? связаны. связаны. свой следующий тест на стабильность кейджи провалит.