Взрывной механизм

      Я уже ног своих не чувствую.       От долгого сидения на холодном бетонном полу, мое тело стало похоже на недоразмороженный кусок мяса. Но я и не думаю останавливаться на достигнутом, ведь у меня есть план. Я твердо решила напиться в сопли и вырубиться, а проснувшись утром, обнаружить, что события последних двух дней — всего лишь чей-то дебильный розыгрыш. Вроде ничего сложного, но, похоже, целительную силу алкоголя все здорово преувеличивают. Я пью и пью, но легче мне не становится. Чувство вины и собственной ничтожности никуда не исчезло, зато ноги онемели, да еще и в горле начало противно першить. Значит, завтра я буду мучиться не только от дикого похмелья, но и от сильнейшего кашля. Если я до завтра доживу, конечно.       А ведь у меня праздник. Сегодня меня официально назначили командиром саперного подразделения. Официально — это значит, что Макс объявил об этом на всю Яму, как раз перед общей утренней тренировкой. А потом были поздравления, рукопожатия, улыбки. Такие мерзкие, такие навязчивые, такие фальшивые. Им не было конца. И я просто сбежала. Сбежала и забилась в самый дальний угол самого непопулярного места в Бесстрашии в надежде, что меня никто не найдет.       Вот так я и отмечаю свое повышение — спрятавшись за штабелями ящиков, в одиночестве, в обнимку с бутылкой неизвестного мне бухла. Тухловатая вечеринка, скажу я вам. Да и развлечений здесь немного. Будь я пьянью со стажем, то заранее позаботилась бы о культурной программе, но сейчас мне остается лишь считать трещины на противоположной стене, ковырять ногтем щербатый пол и лениво наблюдать, как в метре от меня взад-вперед мечется паучок, не в состоянии решить, в какую сторону ему ползти. Давай, дорогой, двигай ко мне. Пить в одиночестве — это верный признак алкоголизма, ну, а так, нас вроде уже двое будет.       Я ненавижу весь мир. Мне хочется собственным ремнем удавиться, а люди вокруг продолжают спокойно жить и улыбаться, как ни в чем не бывало. Ненавижу. Всех ненавижу! А все потому, что лучший друг не может умереть просто так, кто-то должен ответить за это. Изгои, лидеры, система — мне все равно кто. Я обязательно должна найти виноватого в смерти Барнса, ведь иначе придется обвинять себя. За то, что была так слепа, за то, что не догадалась сразу, за то, что позволила ему покончить с собой. Я же видела, что он болен. Этот внезапный кашель, странные «витаминки» в ящике стола, головные боли. Я должна была быть внимательнее, читать знаки. А этот недавний задушевный разговор. Почему я не поняла, что это неспроста и он что-то задумал. В тот день Барнс прощался со мной. Рассказывая о своем детстве в Дружелюбии, он уже принял решение и просто ждал подходящего момента. Такого вот домика, стоящего особняком на окраине фракции, ветхого, давно заброшенного… чтобы от взрыва никто больше не пострадал. Чертов сукин сын, даже в такой момент он думал о других! Тогда почему не подумал обо мне?! Как я буду жить дальше без него. Умереть всегда проще, а хуже всего приходится тем, кто остается.       Вот я и заливаю пустоту, боль и чувство вины хрен знает какой бутылкой, хуй знает чего.       Внезапно Верн подаёт голос, предупреждая о приближении постороннего. Я, затаив дыхание, пытаюсь распознать шаги, но ничего не слышу из-за блядского гула в ушах. Но Вернон-то слышит, и судя по всему, нарушить мое уединение собрался чужак. Ну, если это Макс пришел проверить, как я справляюсь с новой должностью, его ждет огромнейший сюрприз. Ни бежать, ни прятаться я сейчас не в состоянии, а потому решаю встретить судьбу с гордо приподнятой головой и кривоватой пьяненькой ухмылкой. — Оп-па, лидер, — он останавливается напротив и смотрит на меня сверху вниз. Огромная безмолвная тень, так кстати загородившая спиной лампочку, битый час раздражающую своим ярким светом. — О, спасибо, вот так и стой. Если не сложно, чуууточку левее.       Свет бьет Эрику в спину, и я вижу лишь темный силуэт, очевидно, здорово напряженный. Могу только представить нахмуренные брови и яростно сверкающие глаза — в своих мыслях он наверняка уже измочалил меня до состояния однородного фарша. Ну давай, выскажи мне все и иди, куда шел. А я, если не возражаешь, а даже если и возражаешь, продолжу бухать. — Тут, между прочим, закрытая вечеринка. А ты мало того, что приперся без приглашения, так еще и кореша моего раздавил. Не-хо-ро-шо. Ну да ладно, не пить же мне в одиночестве. Присоединяйся. Или уходи.       Я и договорить не успеваю, а мужские пальцы впиваются в мой подбородок. Лидер поворачивает мою голову сначала направо, потом налево, разглядывает со всех сторон, словно чудную букашку. Интересно, это сейчас его зубы так скрипят или мои позвонки?       Черт, какой же он красивый, когда злится. Наблюдая, как он борется с желанием сломать мою челюсть, я и не думаю скулить или вырываться, а только любуюсь. Тусклый, мерцающий свет Лидера преобразил — заострил скулы, красиво очертил губы, а глаза сделал просто бездонными. Его тяжелое дыхание сейчас на рычание голодного дикого зверя похоже. Дикого зверя с самыми умопомрачительными глазами на свете. И почему я раньше так редко его злила? А нужно было. Нужно было злить его до безумия, а потом трахать до потери сознания. Но я, со своими вечными мантрами «с Эриком так нельзя», «Эрик опасен», «Эрик непредсказуем», похоже, много всего интересного пропустила. — Слушай, давай прямо сейчас сексом займемся, а? Могу поспорить, командира саперного отдела тебе еще трахать не приходилось. Похабно подмигиваю Лидеру, кусаю губы и уже собираюсь потянуться к его ширинке... но грозный рык меня останавливает. — Ты совсем страх потеряла, дура? Что ты творишь? Хочешь к изгоям вылететь? — К изгоям? Ха… ты бы сильно удивился, узнав, насколько мне сейчас насрать. Тебе стоит придумать новую страшилку, ведь я не очень-то боюсь изгоев. А знаешь почему? Да потому что там каждый третий будет мне знаком. Я даже разницы не замечу между Бесстрашием и изгойскими трущобами — и там и тут вечно пьяные, размалеванные и смутно знакомые рожи.       И с чего я вдруг так осмелела? Должно быть, мой инстинкт самосохранения уснул под воздействием алкоголя, зато проснулся философ-правдоруб, которого хлебом ни корми, дай только порассуждать о высоких материях. — Мы стольких выкинули к изгоям, вычеркнули из жизни, забыли…. Как какой-то мусор. Мы людей выбрасываем, как мусор. Вся история человечества... все эти бесчисленные войны нас так ничему и не научили. Из многомиллиардного населения Земли осталась жалкая горстка… но мы так и не научились ценить человеческую жизнь. Мы становимся только злее, черствее, бездушнее… Постоянно грыземся из-за власти или денег… а между тем нас становится все меньше. И если не одумаемся, то скоро все передохнем, как пауки в коробке… А знаешь что? Так нам и надо. Может, со временем наше место займет более разумный вид.       Отсалютовав Эрику, собираюсь как следует промочить горло, но до рта доношу лишь пустую руку. Он выхватывает бутылку, и я зачарованно наблюдаю, как она слегка покачивается, словно маятник, зажатая в огромном кулаке. Наверное, он сейчас всерьез раздумывает, а не разбить ли ее об мою голову. — Не надо пугать меня, лидер. Не сегодня. Как я уже говорила — присоединяйся или уходи. И выпивку отдай.       Он продолжает пристально разглядывать меня, брезгливо кривит губы… видимо, соблазн врезать мне как следует ну уж очень велик. А что, на секс уже можно не рассчитывать? Ну да, я малость не в форме. Ну так есть же повод.       Его молчание длится целую вечность, и как только я решаю, что Эрик так и уйдет, не сказав мне больше ни слова, он, тяжело вздохнув, садится рядом. Места здесь, конечно, не так много, но это и к лучшему. Теперь я могу свою тяжеленную голову положить ему на плечо. — Я с тебя завтра семь шкур спущу, идиотка. Так что сделай себе одолжение — упейся до смерти.       Его недовольное ворчание кажется таким милым. О, ты бы не сидел сейчас рядом, если бы не беспокоился за меня. Спасибо, Эрик, что не пытаешься добить меня, хотя, уверена, тебе есть что сказать. Любое твое оскорбление будет звучать, как изящный комплимент в сравнении с тем дерьмом, с которым я смешаю себя завтра. Никто не сможет унизить меня сильнее, чем я сама, уж ты поверь. Да, завтра мне будет ну очень не сладко. Еще немного и я начну молиться всем известным богам, чтобы сегодняшний день не заканчивался никогда. А пока я просто счастлива, что ты со мной. Как каменная стена, за которой можно спрятаться. Нет, как теплая жилетка, в которую я могу уткнуться своим раскрасневшимся сопливым носом. — Он был болен, ты знал об этом? — тишина совсем не тяготит, но почему-то я первая нарушила молчание. — Да.       Ну, естественно. В этой долбаной фракции и мышь не пукнет, не доложившись сначала лидеру. — Конечно, знал. Тебе-то он рассказал все, а вот мне ни-че-го… Не доверял, видимо. А может, не хотел истерик моих… или жалости. Да, приятно знать, что он так думал обо мне. Никакая Эрудитка, хреновая Бесстрашная, так еще и друг дерьмовый… Ну почему он не дал помочь? Неужели я никчемная такая, а? — Ему бы уже никто не помог, — кажется, что в его тихом голосе я могу расслышать нотки скорби. Неожиданно вспоминаю, что и Эрик потерял друга, возможно, не такого близкого, как я, но все же. — Нет, просто никто не хотел! А я бы хоть попыталась. Ведь он мне всегда помогал, заботился… Даже когда я об этом не знала и не просила. А ты знаешь, как мы познакомились? Это было круто. Еще задолго до моего появления в Бесстрашии. — Ну и как? — О, это забавный случай был… — внезапно понимаю, что нет никакого желания выбалтывать историю моей жизни, начиная со школьной скамьи. — Я расскажу, если ты расскажешь, как вы познакомились. И про все ваши темные делишки тоже. И если ты собираешься сказать, что это долгая и запутанная история, то знай, я никуда не тороплюсь. И буду сидеть и пить, пока не узнаю всю правду. — Мне было четырнадцать… — после недолгой паузы слышу шумный глоток, а потом смешок. Эрик улыбается собственным воспоминаниям? Неужели у грозного лидера было детство, да еще и веселое. — У нас с друзьями игра была — кто дальше убежит за поля Дружелюбных в пустыню. В тот день играли на желания, зашли дальше, чем обычно… и не поняли, что бегаем по минному полю. Когда я услышал щелчок под ногой, сразу понял, что пиздец мне. Оказалось, на старую «лягушку» наступил. Ребята побежали за помощью, а я остался стоять — пейзажем любовался, о смысле жизни размышлял. В общем, через пару часов они вернулись и Барнса с собой привели. Он снял меня с мины, но взрыв сильно повредил ему руку. Потом его лечили в Эрудиции и я почти каждый день навещал его в госпитале. Смотрел, как клешню эту железную собирали… как вживляли в тело. Интересно было. Тогда я и решил, что стану Бесстрашным. — Так ты решил перейти, потому что в детстве тебя лихач спас? — Нет, руку захотел такую же. А лучше — сразу две. — Руку? Серьезно? Это самая идиотская причина для перехода в Бесстрашие, — пытаюсь сдержать тупое хихиканье. Конечно, в его словах нет ни грамма правды, но допытываться до сути мне, почему-то, не хочется. Я с трудом смогла представить Эрика четырнадцатилетним щекастым подростком, обязательно в синем пиджачке и старомодных очечках. Я с трудом смогла представить этого пацана, стоящего на мине в одиночестве посреди бескрайней пустыни, и, его же, ежедневно навещающего в госпитале раненного Бесстрашного. Дальше я, пожалуй, лезть не стану, для меня и это уже слишком. Не пойму только, зачем Барнс делал из всего этого тайну. Неужели лидерский авторитет уронить боялся? — Хотя, знаешь, моя причина перехода еще более идиотская. — Ну давай, удиви меня, — Эрик протягивает мне бутылку, и я забираю ее, попутно замечая, что жидкости-то внутри заметно поубавилось. — А я… наслушалась красивых и вдохновляющих историй о том, какие все лихачи смелые, сильные, благородные и живут они во фракции, как одна большая дружная семья. Потому и перешла — чтобы стать такой же. Но, как выяснилось позже, все это были лишь сказочки для наивной девочки. Здесь нет хваленого нерушимого братства, и ни в ком я не увидела чести и бескорыстной отваги. Нет, в одном человеке все же увидела… но он недавно умер. И теперь, в этом чертовом Бесстрашии, у меня никого не осталось. — А меня, значит, ты в расчет не берешь?       Эрик чиркает колесиком зажигалки, и через пару секунд я чувствую запах сигаретного дыма. Не люблю, когда он курит. Но в этом-то и проблема — он своих привычек не меняет и не уступает никому. И я еще раз убеждаюсь, что мне со своими наивными фантазиями рядом с ним делать нечего. — О, Эррриииик. Я бы хотела, правда. Но нужно быть реалисткой. Тебя что-то во мне привлекает, я понимаю, но ведь это же ненадолго. Ты скоро остынешь ко мне, или появится какая-нибудь жопастая неофитка, или одна из твоих девок залетит от тебя… И ты исчезнешь, — упс, вот я и произнесла вслух то, что даже в мыслях не должна была озвучивать. Моя новая седьмая фобия, которая после смерти Барнса стала настоящим ночным кошмаром. Он исчезнет. Я влюбилась, как дура, а он исчезнет и разобьет мне сердце. Исчезнет и даже не пожалеет об этом. — Я не хотела всего этого… Я думала как, ну перепихнемся пару раз — хуже ведь не будет… Я не должна была привязываться. Я не планировала влюбляться в тебя. Ты не думай, я все понимаю и не собираюсь ничего просить там… или требовать. Знаю, ты не станешь меняться или отказывать себе в чем-то из-за меня. Тут я сама виновата. Дала слабину, сопли распустила, напридумывала лишнего… Но я возьму себя в руки, обещаю.       Остается дело за малым — убедить себя в том, что я сейчас сказала. Поверить в то, что я легко смогу забыть мужчину, без которого уже и жизни своей не представляю. — Хреново то, что в глубине души я верила — все могло быть по-другому. Потому что даже самые конченные бабники меняются, если этого действительно хотят… Вот ты знал, что мой отец был раньше Бесстрашным. Да еще каким, блядун был тот еще, похлеще тебя. Но он изменился ради женщины, которую полюбил… И эта мысль не дает мне покоя, она отравляет меня. Эта… надежда на то, что и ты мог бы измениться, если бы только захотел. Если бы я хоть что-то значила для тебя… Бля, каким же нытиком я стала! Как же я ненавижу себя за эти сопли. И тебя ненавижу за то, что сделал меня такой. Так и знай.       От этой слезной речи у меня во рту пересохло. Собираюсь сделать очередной глоток, но ничего не выходит. Похоже, весь говенный мир сегодня против меня. Сколько я не облизываю стеклянное горлышко, а в рот ни капли не попало. Отшвыриваю пустую бутылку в стену, и она разлетается на сотни маленьких сверкающих осколков. Ничего, где-то здесь была заначка… — Спокойно. Щас еще одну возь-му…       Попытка подняться на ноги с треском провалилась. Землетрясение началось, что ли? Стены качаются, пол качается… Голова идет кругом, онемевшие конечности не слушаются. Я делаю шаг вперед, спотыкаюсь… и пол начинает стремительно приближаться к моему лицу. — С тебя уже хватит, пьянчужка.       Падение останавливает Эрик, вовремя подхвативший меня. Я мертвой хваткой вцепляюсь в его куртку, потому что перестаю чувствовать опору под ногами. Ящики, лампочки, его лицо — все вокруг словно взбесилось — то покачивается, как на волнах, то вертится, как в центрифуге. Я на секундочку закрываю глаза, только чтобы остановить эту дьявольскую карусель.       Всего на секундочку, а потом продолжу вечеринку…

***

      Спустя секундочку открываю глаза, а уже утро.       Нет, не так. С огромным трудом пытаюсь разлепить тяжелые веки, а насчет утра — я вообще не уверена. Еще я каким-то чудесным образом переместилась на мягкую кровать… Дергаю головой, пытаясь оторвать ее от подушки. Дикая боль, мерзкий звон, тошнота и озноб мощной лавиной обрушились на меня. Блин, я должна была уяснить с прошлого раза, что резких движений делать нельзя. Теперь моя голова напоминает погремушку, наполненную гвоздями и битым стеклом. Я пытаюсь закрыть уши руками, чтобы заглушить убийственный звон, но это бесполезно. Ну просто адское похмелье, зато вполне ожидаемое. А на что я вообще рассчитывала, опустошая потайной мини-бар бывшего командира. Да еще это солнце. Под его палящими лучами чувствую себя лягушкой посреди бескрайней пустыни. Яркий свет и огромное пространство комнаты вызывает головокружение и рвотный рефлекс. Вот я и нашла минус в шикарных лидерских апартаментах — просыпаться с похмелья здесь омерзительней втройне. Я бы предпочла очнуться в своей маленькой темной коморке, но, видимо, вчера, вырубившись у Эрика на плече, не успела озвучить это пожелание. А он принес меня к себе, раздел и заботливо укрыл одеялом, и даже не побоялся, что я могу заблевать его постель.       Я рада, что Эрика здесь нет, он наверняка уже умотал по своим делам. Лидер не бросает слов на ветер, и я уверена, что скоро пожалею о том что, не допилась до комы. Я приму все, что мне причитается, с гордо поднятой головой, но не сейчас и не в моем нынешнем состоянии. Да и мне уже пора на службу. Не представляю, который час, но я точно уже опаздываю. Шлепаю босыми ногами по полу, аккуратно придерживая голову двумя руками. Я уверена, если этого не делать, она разлетится на сотни острых осколков, как вчерашняя пустая бутылка. Как же мне хреново, господи. Все тело болит, все вокруг звенит, а во рту будто всю ночь пролежала дохлая крыса. Но самое противное, что я совершенно четко помню весь вчерашний день, включая разговор с Эриком. Интересно, а что помнит он? Наверняка все — он и пил меньше, и опыта в подобных делах у него больше. И как он будет себя вести дальше? Притворится, что ничего не было? Устроит мне разбор полетов? Блин, башка и так раскалывается, а тут сразу столько вопросов. Нужно все делать по порядку — сначала душ и кофе, а самобичевание и разборки с лидером можно и на потом отложить.       Двадцать минут в душе, и вот из зеркала на меня смотрит похожее на человека существо. Еще бы раза три почистить зубы и выпить пару ведер кофе, и, возможно, я смогу продержаться до вечера, не вызвав ни у кого подозрений и лишних вопросов. Слегка пригладив влажные пряди руками, натягиваю на тело лидерскую футболку, ведь свои вчерашние вещи я так и не нашла. И я обязательно их найду, но сначала кофе. Вернуть меня снова к жизни сможет лишь большая кружка кофе. И только зайдя на кухню, понимаю, что рано расслабилась, ведь Эрик никуда не ушел. Сидит за столом, уткнувшись в свой планшет, а мне другого выбора не остается, как занять место напротив. От того, что солнце светит ему в спину, я никак не могу разглядеть выражение его лица и чувствую себя, как преступник на допросе. Яркий свет отражается от бесконечных глянцевых поверхностей и хромированных ручек слепит меня, и я щурюсь, ерзаю на стуле, стараясь уклониться от раздражающих бликов. Но все напрасно — глаза начинают слезиться, и окружающие предметы расплываются, превращаясь в однородную серую кашу. Сейчас так любимая мною просторная лидерская кухня превратилась в пыточную камеру. Видимо, неудобного разговора не избежать, но не могу же я разговаривать с размытым темным пятном. — Эрик, пожалуйста, опусти жалюзи.       Мне трудно узнать свой голос, но этот мерзкий скрипучий шепот в полной мере отражает мое состояние. Эрик, даже не съязвив по этому поводу, нажимает кнопку на пульте. С тихим шуршанием ставни опускаются, и пространство вокруг вновь наполняется привычными красками и обретает четкие очертания. Только сейчас замечаю передо мной на столе чашку горячего свежесваренного кофе и стакан с отвратительно пахнущей жидкостью. Видимо, это стандартный завтрак после шумных вечеринок. Да, Эрик ко всему готов — ни война, ни чума, ни похмельное утро его не застанут врасплох. Залпом выпиваю содержимое стакана, поздно вспоминая, что у этой мутной жижи не только запах, но и вкус дерьмовый.       За пределами этой кухни жизнь бьет ключом. Слышу рев мотора проезжающего драгстера, недовольные крики инструктора, гоняющего по улице неофитов… я даже могу расслышать, как желторотики топают по асфальту. Только Эрика я не слышу. Он точно злится, ну просто потому, что не может не злиться. Тогда почему он мне ничего не говорит? Или это и есть мое наказание? Решил меня игнорировать? Ну что, тоже вариант, причем не самый худший. Хотя, я бы предпочла, чтобы коммуникатор зазвонил и срочно вызвал лидера по каким-нибудь особо важным делам. Но по закону подлости, именно сейчас эта тупая, вечно пиликающая хрень, молчит, как рыба об лед. Поэтому мы сидим в гробовом молчании и делаем вид, что разговаривать нам не о чем. А мне не по себе в его присутствии. Эрик в мою сторону и не смотрит, а я не могу отделаться от стойкого ощущения, что он во мне уже не одну дыру прожег своим тяжелым свинцовым взглядом. И я трусливо отвожу глаза… С интересом рассматриваю до боли знакомые стены, мебель, потолок. Со вчерашнего дня ничего не изменилось, но это все же лучше, чем смотреть на него… — Что это? — две потрепанные и местами порванные спортивные сумки в углу кажутся слишком неуместными в идеально чистой кухне. Тем более, что это мои сумки, и они забиты до верху, очевидно, моими же вещами. — А на что похоже? — голос ровный и холодный. Эрик не отрывает взгляда от планшета, но он прекрасно знает, о чем я говорю. — Что мои вещи делают в твоей квартире? — Теперь ты будешь жить здесь, и эти вещи могут тебе понадобиться. Остальное позже сама перенесешь.       Несколько секунд я осмысливаю небрежно брошенную им фразу. Эрик хочет, чтобы я жила в его квартире? Быть этого не может. И я не понимаю, почему такое долгожданное «почти предложение» вызывает во мне неожиданную злость. — Я не нуждаюсь в актах благотворительности, Лидер, — вот уже и голос повышаю. Но я решаю, что лучше напасть первой, чем потом отчаянно отбиваться. — Нет, в благотворительности ты не нуждаешься, — наконец он отрывается от своего гаджета, откидывается на спинку стула, сложив руки на груди. Его взгляд пробирает до костей, и я чувствую, что меня снова начинает знобить. — Тебе нужна порция хороших пиздюлей.       И почему я подумала, что тактика «лучшая защита — нападение» подействует с лидером. Нет, Эрик не злится. Да он же просто в ярости. Наверняка и в планшет свой так вцепился, чтобы не было соблазна сомкнуть пальцы на моей шее. Хорошо бы теперь незаметно выяснить, что именно его так взбесило — мои вчерашние слова или то, что говорю сейчас. Потому что лично у меня вариантов дохера. — Послушай…. прости меня за вчерашнее. Ты же знаешь, я пить не умею, а вчера я просто в кашу набралась. И если я чего-нибудь лишнего наговорила… забудь, ладно. Это просто пьяный бред. На самом деле я ничего такого не думаю. — Вот как? Значит это был пьяный бред? — лицо меняется за мгновение, и вот он снова как будто бы спокойный… а у меня немеют кончики пальцев. — Значит, ты не думаешь, что члены Совета так старательно вылизывают задницу Джанин, что она легко может обходиться без туалетной бумаги?       Все-таки приятный у Эрика голос — как музыка для моих ушей. Жаль только, что говорит он такие жуткие вещи. Неужели я и правда так сказала? Странно, что после этого я проснулась в теплой лидерской постельке, а не в какой-нибудь вонючей канаве за Стеной. — Нет, я считаю, что все члены Совета, безусловно, прекраснейшие и достойнейшие люди, — я по привычке тщательно подбираю слова, хоть и немного запоздало. — Значит, ты не считаешь, что Бесстрашие нужно переименовать во «Фракцию трусливых терпил», потому что мы изгоям сопли утираем вместо того, чтобы покончить с самыми отмороженными из них?       О, Боже! Интересно, что я еще успела выболтать во время своей «словесной диареи»? Мыслишки точно мои, но я, хоть убей, не помню, когда я такое говорила. Все-таки есть в моей памяти некоторые провалы. — Нет, я так не думаю. Лидеры прекрасно управляют фракцией и, несомненно, знают, что делают. — И ты не считаешь меня самовлюбленным кобелем, слепым дятлом и бессердечной тварью… Ты не думаешь, что я не ценю тебя, а только нагло пользуюсь… И отношения между нами тебя полностью устраивают.       Чувствую, что сейчас как раз подходящий момент, чтобы высказать, как меня бесят все лидерские девки, даже те, о которых я и знать не знаю. Но язык отказывается слушаться меня. — Меня. Все. Устраивает. — Все устраивает… И ты, конечно же, не ревнуешь, и тебя совершенно не волнует, с кем еще я сплю.       Не могу выдавить из себя ни звука, поэтому только еле заметно киваю. — Отлично! Я рад, что мы наконец все выяснили, — Эрик широко улыбается. Эту улыбку можно было бы назвать доброй, а его голос ласковым, если бы не сложившаяся ситуация. Расслабляться еще рано. — Значит, ты не будешь против организовать тройничок?       Лидер, наверное, оговорился. Хотел сказать, куда я могу сложить свои вещи, а вместо этого ляпнул какую-то херь. Но я, конечно же, дам ему возможность исправиться. — Что, прости? — Я говорю про секс втроем. Как насчет завтра? — выхожу из ступора, поняв, что что-то обжигает мои пальцы. Руки, сжимающие наполненную до краев кружку, мелко трясутся, а горячий кофе расплескивается, заливая стол. О том, что нужно держать непробиваемое выражение лица, я уже и не думаю. Все мои силы и самообладание направлены лишь на то, чтобы не бросить эту чертову кружку в самоуверенное и ухмыляющееся лицо. — У меня уже парочка кандидаток есть на примете, они давно напрашиваются. Раз ты ничего не имеешь против других баб в моей постели, я не вижу смысла отказываться. Почему я должен кого-то выбирать, мучиться…       Я так и не поняла, что произошло. Эрик вдруг отклоняется вправо, уворачиваясь от летящей в его голову кружки. Кружки, которую я еще секунду назад сжимала в руках. — Мучаешься? Ах, ты мучаешься, бедненький??? Да что ты вообще знаешь о мучениях? Каждый день слушать о твоих постельных подвигах и видеть блядские глазенки твоих девок — вот они мучения!       Я ожидала от него любой реакции, кроме смеха. Искреннего смеха. — Тебе что-то показалось смешным? — Ты и ревность. Вот что мне кажется смешным. Кто бы мог подумать, тут такие страсти кипят, похлеще, чем в твоих сопливых книжонках.       Блин, он теперь до конца жизни будет вспоминать тот порнороман.       Но мое возмущение быстро улетучивается, когда начинает зарождаться подозрение. Эрик слишком весел для человека, который еще несколько минут назад готов был оторвать мне голову голыми руками. Или он все это подстроил? Ну, конечно. Плевать он хотел на мое мнение о Джанин и ее взаимоотношениях с членами членов Совета. Он так ловко манипулировал мной, запудрил мозги, жути нагнал… и в итоге добился своего. Не зря Лидера называют одним из лучших на допросах. А что это сейчас было, если не допрос? Эдакая облегченная версия без крови, соплей и переломанных пальцев. Но все, что Эрик хотел услышать, он услышал. — Пришлось приспосабливаться, знаешь ли, или тебя что-то не устраивает? Вы же, мужики, ненавидите, когда вам мозг каждый день ебут разговорами о любви и отношениях, когда вас контролируют и ограничивают, или истерики устраивают. И, заметь, я ничего из вышеперечисленного никогда не делала. Я была такой, как ты хотел. — Ты думаешь, я этого хотел? Бесчувственную куклу?       Похоже, я ничегошеньки не понимаю в мужчинах. Думала, лидера будут раздражать вспышки ревности или нудные разговоры о чувствах, но мое равнодушие его бесило намного больше. — Ну, я ведь не всегда была бесчувственной, правда, — хотелось, чтобы мой голос звучал игриво и беззаботно, а получилось, как будто я оправдываюсь. Да так, блин, и есть — я оправдываюсь. — Да, в койке ты не бесчувственная. Тогда для кого весь этот цирк? Кому нужна твоя фальшивая покорность. Заебало, что ты со всем соглашаешься и молчишь, когда язык чешется ляпнуть что-нибудь едкое. Никогда не споришь, не просишь ничего… Из тебя же и слова лишнего не вытянуть, если не напоить, как следует, — Эрик чуть подается вперед, и его лицо вмиг становится серьезным. Он буквально впивается в меня взглядом, словно пытаясь прочесть ответы на давно мучившие вопросы. — Никак не могу понять, чего ты хочешь.       Чего я хочу? Тут все просто, и не стоило долго голову ломать. Я хочу тебя, Лидер. Тебя, со всеми потрохами. Но видимо, это то, чего я получить не смогу. И как же донести до тебя эту мысль, обойдя все острые углы. — Я хочу слишком многого, и я не уверена, что ты сможешь… — Блядь, опять ты за свое, — осекаюсь и удивленно смотрю на Эрика. А сейчас-то что не так? — Опять ты тщательно подбираешь слова, чтобы лишнего не сболтнуть. Не разговор, а шахматная партия. Хоть раз, для разнообразия, скажи, о чем на самом деле думаешь. — Тебе интересно, о чем я думаю? Я думаю, как меня уже задолбали эти случки по расписанию. Думаю, что мне проще отрубить тебе член топором и хранить под замком в сейфе, чем гадать каждый раз, в кого ещё ты его пихаешь. Я больше не хочу ни с кем тебя делить. Это ты хотел услышать? — Неплохо для начала, — тянет он, едва сдерживая самодовольную ухмылочку. Неплохо? Да столько комплиментов за раз я еще никогда не произносила. — Нет, это плохо. Плохо, потому что я совсем не такая. Я не ревную, не истерю и не занимаюсь членовредительством. Это вовсе не я. Просто все это так непонятно для меня… Я разбираюсь в формулах и схемах, а это все… Я не знаю, как нужно себя вести. А самое главное, я не знаю, есть ли у меня основания ревновать… и насколько это вообще взаимно.       Я надеялась, что Эрик поймет мой намек и хоть на один вопрос ответит. Но он и не думал подыгрывать мне. Снова сканирует меня взглядом, проверяет, изучает, анализирует. Бывших Эрудитов не бывает, это уж точно. — Ладно, вечером поговорим. — Я не приду к тебе вечером, — чувствую себя жестоко обманутой. Я, значит, тут соловьем заливаюсь, а он откровенничать со мной и не собирался. — Это почему же? - Лидер изгибает бровь, талантливо изображая удивление. — Потому что ты опять все решил за меня. Ты даже не спросил, хочу ли я… — Хочешь, — рявкает Эрик, да так неожиданно, что на секунду я забываю, о чем вообще был разговор.       Хочу ли я жить с ним? Ну конечно, хочу. Однако внутренний голос возмущенно визжит, заставляя меня вступить в неравный спор с лидером. Он снова не спросил твоего мнения, а просто перед фактом поставил… Это нельзя просто так оставлять… Ему надоела покорность? Так покажи характер... Нужно сопротивляться… Эрик допивает кофе и встает из-за стола, видимо решив, что дальнейший разговор в таком ключе лишь напрасная трата времени. — В общем так. Я приду ровно в восемь и, надеюсь, ты будешь здесь. В противном случае, я пойду тебя искать, и все бедолаги, попавшие мне под руку, будут на твоей совести. — Да мне похуй на них. — Мне тем более, — он наклоняется и практически рычит мне это в лицо, а потом направляется к выходу из кухни.       Я не оборачиваюсь. Слышу, как он со злостью хлопает дверью, и глаза начинает противно пощипывать. Господи, да что же я творю такое!!! Эрик хочет, чтобы я переехала к нему. Ведь мое присутствие в его квартире будет означать полное отсутствие в ней любых представительниц женского пола. Разве не этого я хотела? И вместо того, чтобы с радостью согласиться, я иду на поводу у своего тупого упрямства. Я возмущаюсь, что он опять все решил сам, а меня не спросил. Да ну и похуй, что не спросил, если его решение устраивает нас обоих. Зачем же я лишний раз злю его.       Что там Барнс говорил про меня? Циничная, упрямая, подозрительная? Да он здорово польстил мне, забыв упомянуть еще трусость и беспросветную тупость.       В том, что касается Эрика, мои действия никогда осмысленностью не отличались. Их даже естественной защитной реакцией объяснить не получается. Я не боюсь ковыряться в бомбах, но боюсь поговорить с мужчиной, который мне дорог. Я хочу, чтобы он был только со мной, но держу его на расстоянии, а то и вовсе отталкиваю. Я с готовностью верю любым сплетням о нем, где надо, преувеличиваю и сама опасаюсь выдуманных мной же соперниц. Зато очевидных вещей не замечаю. Я всю дорогу вела себя, как конченная дура. Странно, что Эрик до сих пор терпит меня.       Что еще ему нужно сделать, чтобы выбить из моей головы последние сомнения? Орать на всех углах о своей любви или лепестками роз по утрам осыпать? Этого он делать точно не будет. А еще он точно не будет бесконечно ломиться в запертую дверь. Но я исправлюсь, честно. Научусь верить ему, а не сплетням о нем. Я буду ласковой и нежной, белой и пушистой. Это будет не просто, но я смогу, потому что хочу этого. Надеюсь, у Лидера осталась хотя бы капелька терпения на меня.       Не хочу никуда идти, и в жопу эту работу. Я просто не знаю, что мне делать. В вопросах отношений я полный ноль, и несколько прочитанных любовных романов и просмотренных киношек эксперта из меня не сделали. И мне бы сейчас не помешала помощь — какой-нибудь знак, совет, или вовремя подставленное дружеское плечо. Но единственный человек, которому я могла поплакаться в жилетку, уже два дня как мертв. Блядство!        Я так и продолжаю сидеть, сжимая голову руками, и вою, как побитая собака. Полюбуйтесь на новоиспеченного командира и на то, как легко и непринужденно он справляется со стрессовыми ситуациями.       Ничего, всего минутку можно. Пока никто не видит.       Я не слышала тихих шагов, не видела приближающуюся тень… Я вдруг почувствовала родной запах и сильные руки, обнимающие мои плечи. — Хорош скулить, дуреха. Никуда я не исчезну.