Дневник Штольмана

      Уже к середине мая весна начала незаметно превращаться в лето. Отцвела черемуха, забирая с собой последние воспоминания о холодах. Лохматое горячее солнце заливало своим теплом поля, покрытые бесчисленными золотыми головкам одуванчиков. По яркому синему небу плыли белые, словно снежные горы, облака. Деревья в парке и лесу, подернутые зеленоватой дымкой начинающей распускаться листвы, застыли, купаясь в солнечных лучах. На кустах сирени вокруг дома почки, наконец-то, лопнули, выпуская на волю ярко зеленые восковые листочки. По утрам над рекой повисал плотный молочный туман, в котором на разные голоса громко вопили ошалевшие от предвкушения любви лягушки.       С самого утра еще до восхода солнца Виктор Иванович вместе с внуками приходил на конюшню. Следом за ними решительно семенили сонные собаки. Они забирались в солому, кучей сваленную в углу и терпеливо ждали, пока конюх Михаил, зевая, поможет детям оседлать лошадей. Спустя несколько минут небольшая кавалькада неспешным шажком выезжала за ворота. Собаки старались держаться подальше от кованых копыт, но, в то же время, и не сильно отставать от хозяев.       За последний месяц дети достигли в верховой езде серьезных успехов, однако не обошлось и без курьезов. Абсент оказался большим шутником – время от времени он на всем скаку останавливался, нагибал голову и даже немного расставлял передние ноги, и тогда Митя кубарем катился через его голову и падал к ногам. Сбросив седока, Абсент победно задирал голову и начинал весело носиться вокруг мальчика, не давая себя поймать. После нескольких до слез обидных падений Митя, сжав зубы, пообещал самому себе, что больше никогда ни в какой ситуации не выпустит из рук поводья. И не выпустил! Еще несколько раз проделав с мальчиком такую штуку, и убедившись, что удрать ему больше не удастся, Абсент смирился. Сашенька училась ездить то в одном седле, то в другом, но уже после нескольких занятий окончательно остановила свой выбор на кавалерийском седле и теперь частенько щеголяла в мальчишеской одежде, и только длинные пепельные волосы и огромные серо-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами выдавали в ней девочку.       Как бы то ни было, дети уже отлично держались в седлах, а ежедневные утренние прогулки верхом стали традиционными. Измиру, который всегда и везде шел первым, скоро становилось скучно – он начинал приплясывать и грызть удила, прося хозяина позволить ему со всех ног помчаться по мокрой от росы траве. Глядя на него, и Абсент начинал горячиться и выгибать свою тонкую шею. Митя сидел в седле, как влитой, и только покороче подбирал поводья, заставляя гнедого слушаться. И только Мэри спокойно семенила следом за красавцами-жеребцами, весело помахивая хвостом и потряхивая соломенной челкой, и позволяя Сашеньке в полной мере наслаждаться прогулкой. Позади нее бодрой трусцой бежали искупавшиеся в росе, мокрые с ног до головы собаки.       Путь всадников пролегал по дорожке вдоль реки. Заслышав их приближение, камнем в воду падали разом затихшие лягушки. Как только солнце, выпутавшееся из голых ветвей, поднималось выше деревьев, туман начинал стремительно рассеиваться. Всадники, следуя за изгибами тропинки, и сопровождаемые тревожным треском сорок, спешащих предупредить об их приближении всех обитателей леса, поднимались на высокий берег и оказывались на широкой наезженной лесной дороге. Здесь можно было двигаться быстрее, и наездники позволяли лошадкам перейти на рысь. Наконец, Виктор Иванович пускал своего нетерпеливого жеребца галопом. Следом за ним и Абсент, изогнув шею, переходил на галоп, стараясь держаться вровень с соперником. Только Мэри, как Сашенька не старалась заставить ее бежать быстрее, продолжала все так же весело семенить следом за товарищами, и никакой силой невозможно было заставить ее перейти на галоп – все эти скАчки она считала для себя совершенно излишними. Ричард и Вильгельм, которым, с их короткими лапами приходилось особенно тяжело, понимая, что Виктора Ивановича и Митю им уже не догнать, начинали отчаянно и визгливо ругаться, потом обиженно пристраивались за Мэри и Сашенькой и, продолжая поругиваться, старались не отставать хотя бы от них. Лишь спустя какое-то время, Измир и Абсент успокаивались и, тяжело поводя боками, вновь переходили на неспешный шаг. Разгоряченные скачкой наездники, отпустив поводья, хлопали всхрапывающих лошадей по мокрым от пота шеям. Наконец, Сашенька нагоняла умчавшихся вперед дедушку и брата и пристраивалась рядом с ними. Потом и Ричард с Вильгельмом настигали всадников и, едва дыша, с вываленными розовыми языками семенили на некотором расстоянии от опасных кованых копыт. Скоро всадники поворачивали лошадей обратно. Они возвращались домой короткой лесной дорогой, весело болтая и нахваливая своих скакунов. Переваливаясь на коротких толстых лапах, следом устало трусили собаки.       Прохладный весенний ветер принес в распахнутое окно спальни терпкий запах свежевспаханной земли, свежей травы и начинающих распускаться листьев. Анна Викторовна вздохнула и поежилась, стараясь поглубже зарыться в одеяло. С тех пор, как Виктор Иванович каждое утро будил детей на рассвете и забирал их на конную прогулку, Анна Викторовна стала позволять себе поспать подольше. Кстати сказать, ежедневный ранний подъем позволил решить и еще одну проблему – теперь дети без всяких возражений ложились спать сразу после ужина и мгновенно засыпали. Анне Викторовне даже не приходилось прибегать к каким-либо уловкам, вроде чтения сказок.       Яков Платонович, который всю свою жизнь обходился очень небольшим временем для сна, частенько просыпался гораздо раньше жены. Не желая ее будить, он продолжал лежать рядом, с улыбкой слушая ее сладкое посапывание. Вот и сегодня, видя, что Анна замерзла, он подвинулся поближе и обнял ее, прижимая к себе. Она благодарно улыбнулась, расслабляясь в его объятиях, но просыпаться ей, определенно, не хотелось. Набегающий с улицы ветерок отодвинул кружевную занавеску – в окно уже были видны доросшие до второго этажа покрытые молодыми листочками ветви сирени. На одной из них, покачиваясь, сидел крупный нахальный воробей и с любопытством заглядывал в спальню. Он почистил перышки, потом поскреб лапкой клюв, и теперь, наклоняя головку то в одну, то в другую сторону с интересом рассматривал глазками-бусинками лежащего на подушке человека. Яков Платонович пошевелился, стараясь получше укрыть жену одеялом. Воробей, должно быть, напугался и вспорхнул, быстро хлопая крылышками. Штольман улыбнулся, глядя на качающуюся пустую ветку, и закрыл глаза.       Надо сказать, Штольман со всей серьезностью отнесся к рекомендации доктора Милца о том, что Анне Викторовне нужно больше гулять – почти ежедневно, он просил Михаила заложить бричку, и вывозил жену на долгие прогулки в лес. Как только они вернулись из Петербурга, он сейчас же решил заменить на бричке колеса. С большим трудом удалось найти и приобрести подходящие по размеру колеса с мягкими дутыми шинами. С тех пор единственная в городе бричка на мягком ходу стала своеобразной затонской достопримечательностью.       Прогулка начиналась с того, что Прасковья приносила свою неизменную корзину с пирожками и два теплых зимних пледа – не приведи Бог, Анна Викторовна замерзнет. Яков Платонович сам садился на кОзлы, Анна Викторовна несмотря на его возражения, устраивалась рядом, и они отправлялись.       Обычно они уезжали за город и медленно колесили по весенним полям и лесам, слушая пение птиц и вдыхая ароматный воздух. Время от времени они останаливались, чтобы, бросив лошадок у дороги, прогуляться пешком. Немного побродив по окрестностям, они снова садились в бричку и ехали дальше. Иногда у Анны Викторовны появлялось желание набрать цветов и сплести венок. Каждый день наблюдая за женой, Яков Платонович извлек с чердака фотографический аппарат и стал возить его с собой на прогулки. Ему даже удалось сделать несколько отличных фотоснимков.       Возможно, все так бы и продолжалось, если бы со своим ежегодным визитом к Мироновым не нагрянула Олимпиада Тимофеевна. Надо сказать, что как только Мария Тимофеевна получила известие о скором приезде сестры и поделилась им с мужем, Петр Иванович сразу же ощутил острое желание немедленно отправиться в Париж, а затем и в Лондон по совершенно неотложным делам и умчался, не мешкая ни минуты. Откровенно говоря, узнав о приезде тетушки, Яков Платонович тоже почувствовал в себе желание сложить в чемоданы самое необходимое, забрать семью и уехать куда глаза глядят, хотя бы на пару-тройку недель, пока тетя Липа не решит, что ее визит к Мироновым закончен. Однако, когда он намекнул жене, что неплохо бы переждать визит Олимпиады Тимофеевны где-нибудь подальше от дома, она сочла это шуткой и весело посмеялась. Ей и в голову не могло прийти бежать из дома от тетушки Липы – в их семье это считалось уделом Петра Ивановича.       Тетя Липа сразу же решила, что им с сестрой совершенно необходимы конные прогулки по лесу и сообщила, что они присоединятся к Анне с мужем. Работать кучером у тещи и ее сестры для Штольмана было выше всяких сил, и он предложил жене временно ограничиться пешими прогулками в городской парк, на что Анна Викторовна сразу же согласилась. Так что, счастье возить по лесам и полям Марию Тимофеевну с Олимпиадой Тимофеевной выпало конюху Михаилу.       Анна Викторовна пока не чувствовала в себе никаких изменений, разве что иногда желание съесть пирожок или пирожное, а лучше два, становилось просто нестерпимым. Она с удовольствием шла на поводу у своих желаний, благо, точно знала, что впоследствие это никак не скажется на ее фигуре. Должно быть поэтому все их прогулки по городу неизменно завершались в кондитерской или в кофейне.       Яков Платонович, подперев голову рукой с улыбкой наблюдал, как Анна Викторовна с удовольствием поедает третье по счету пирожное и с интересом поглядывает на четвертое.       – Яков Платонович, пожалуйста, попросите принести еще чашку шоколада, – Анна умоляюще посмотрела на мужа.       – Анна Викторовна, может быть хватит? – Яков выразительно кивнул на несколько пустых тарелок, стоящих на столе.       Анна тяжело вздохнула и отодвинула от себя еще одну.       – Пожалуй, хватит, – кивнула она и с сожалением вздохнула: – Надо идти, у вас ведь сегодня чемпионат по шахматам? – Митя вчера сказал.       – Да, – кивнул Яков, – тем более, что Мария Тимофеевна с Олимпиадой Тимофеевной поехали к кому-то там в гости.       – И увезли с собой Сашеньку, – снова вздохнула Анна. – Правда, она сама этого хотела.       – Ничего, там будут другие дети, – улыбнулся Яков, – не думаю, что ей будет скучно.       – О, да! Там где Сашенька – скучно не бывает, – рассмеялась Анна. – В прошлом году она рассказывала мальчикам, как видела дух утопленника, интересно, что она придумает сейчас?       – Боюсь даже предположить, – усмехнулся Яков. – Идем?       Яков помог жене подняться, и они вышли на улицу.       Взявшись за руки они медленно брели по улицам города, наслаждаясь почти летним солнечным днем. Анна с удовольствием поглядывала по сторонам, так получилось, что она редко бывала в этой части города. Внезапно она замерла на месте, как вкопанная. Яков сразу даже не понял, что произошло, но проследив за взглядом жены едва слышно чертыхнулся. Все эти годы он старательно избегал упоминаний о событиях, произошедших в середине декабря восемьдесят девятого года, а теперь Анна Викторовна раскрыв рот смотрела на заколоченные двери и окна большого, но давно заброшенного дома по адресу Разъезжая, 5.       – Это же тот самый дом, помнишь? – громко прошептала Анна.       – Пойдемте, Анна Викторовна, – Яков Платонович подхватил жену под руку и почти силой потащил ее дальше. Анна не сопротивлялась, она задумчиво кивнула и пошла, подчиняясь мужу. Удивительное дело! Все эти годы она ни разу не вспомнила о тех событиях, а сейчас, как только оказалась возле этого дома, в ее голове сразу зашевелились какие-то странные и пугающие обрывки воспоминаний.       Постепенно Якову Платоновичу все-таки удалось отвлечь жену от тех страшных воспоминаний. Она снова начала с интересом поглядывать по сторонам, но про себя решила, что еще раз заглянет в дневник – вдруг там еще остались непрочитанные страницы, о которых Яков Платонович просто решил не упоминать.       Сразу после обеда Митя с дедом и отцом удалились в беседку – погода была прекрасная, и чемпионат решили провести на улице. Анна Викторовна немного понаблюдала за игрой, но все ее познания в шахматах ограничивались одной партией, которую она изучила в деле Ферзя, так что ей скоро стало скучно, и она решила пройтись. Анна тихонько брела по саду, пытаясь вспомнить все, что касалось дела Магистра, но как не старалась, обрывки воспоминаний никак не складывались в единую картину.       Неожиданно для самой себя, она оказалась возле небольшой калитки в дальней части сада, которая вела в усадьбу князя Разумовского. Надо сказать, что после смерти князя усадьба так и оставалась пустой. Прямых наследников у Кирилла Владимировича не было, а всевозможные дальние родственники вели бесконечные тяжбы за наследство и конца им было не видно. Анна Викторовна улыбнулась, вспоминая, – она воспользовалась этой калиткой только один раз, когда на нее охотился сумасшедший ученый-математик, назвавший себя Демиургом. Тогда Кирилл Владимирович пригласил ее погостить в его усадьбе, пока ситуация не прояснится. Женщина подошла к калитке и осторожно нажала на ручку. Несмотря на то, что калиткой никто не пользовался вот уже десять лет, замок легко поддался. Кованая дверца со скрипом открылась, словно приглашая войти. Женщина немного постояла в нерешительности, однако подумала, что ничего плохого не случится, если она немного пройдется по парку, и осторожно шагнула в распахнутую калитку.       Анна Викторовна медленно шла по тропинке – хотя ее и тропинкой-то назвать было сложно – ее ноги ступали по шуршащему, мягкому, успевшему скопиться за десять лет ковру из опавшей листвы. Парк выглядел совершенно запущенным – сейчас он скорее напоминал лес. На темном стволе старой липы Анна заметила белку, которая с любопытством рассматривала странную гостью. Анна Викторовна с улыбкой подумала, что, возможно, эта рыжая любопытная красавица никогда в жизни не видела человека. Спустя несколько минут женщина вышла к усадьбе. Она огляделась, с трудом узнавая знакомые места: от пышных клумб не осталось и следа; дорожки, как и в парке, были покрыты толстым слоем опавших листьев; а газоны заросли бурьяном. Внезапно, Анна почувствовала, как на нее дохнуло холодом и, чувствуя, как забилось ее сердце, повернулась лицом к террасе. Сверху на нее равнодушно смотрел князь Разумовский.       – Кирилл Владимирович? – неуверенно произнесла Анна, – Вы хотите мне что-то сказать?       Князь молча повернулся и пошел к дому. Анна, подхватив длинную юбку, побежала по лестнице на террасу. Когда она, запыхавшись поднялась наверх, князь был уже возле дверей дома.       – Кирилл Владимирович! Куда же Вы? – Анна поспешила за ним. Князь оглянулся, открыл дверь и вошел в дом.       – Вы хотите мне что-то показать? – нерешительно спросила женщина, глядя на открытую настежь дверь, и осторожно вошла в дом.       В большой прихожей было темно и неприятно пахло плесенью. Мебель была закрыта серыми от пыли холщевыми чехлами. Анна огляделась:       – Кирилл Владимирович, где Вы?       Где-то в доме громко хлопнула дверь, Анна тяжело вздохнула и пошла на звук. Несмотря на то, что на улице ярко светило солнце, в комнатах царил полумрак. Женщина медленно переходила из одной комнаты в другую, вспоминая, как бывала здесь еще при жизни князя. Наконец, она замерла на пороге кабинета. В последний раз, она была здесь в тот день, когда узнала о смерти князя. Князь Разумовский стоял спиной к двери и смотрел в окно. Анна огляделась – в кабинете царил беспорядок: стулья почему-то валялись на полу, стол был завален какими-то бумагами, сейф, который остался на своем месте был распахнут настежь, везде царили хаос и запустение.       – Кирилл Владимирович? – Анна шагнула в дверь и сразу поняла, что совершила ошибку – дверь за ее спиной с грохотом захлопнулась. Анна резко повернулась и попыталась ее открыть – безуспешно. Женщина несколько раз вздохнула и, стараясь унять бешено колотящееся сердце, повернулась лицом к князю.       – Что Вам нужно? – спросила она стараясь не показать, как ей страшно. Князь повернулся к ней лицом. Анна почувствовала знакомый неприятный толчок в солнечное сплетение и быстро прикрыла живот руками, понимая, что теряет сознание – сменяя друг друга, перед ее глазами стали возникать какие-то картины...       Яков Платонович с удовольствием наблюдал за партией между Митей и Виктором Ивановичем. Мальчик был собран, сосредоточен и решительно вел игру к победному финалу. Яков понимал, что сейчас самое главное, чтобы он не потерял концентрацию внимания и не совершил какую-нибудь глупую необязательную ошибку. Он отвернулся от доски и огляделся – Анны Викторовны все еще не было, и он начинал беспокоиться. Собаки, которые еще несколько минут назад сладко спали на плетеном диванчике, подняли головы и навострив уши смотрели куда-то в сторону усадьбы князя Разумовского. Внезапно, Штольман услышал, их тихое глухое рычание, а в следующее мгновение оба пса вихрем слетели с дивана и куда-то понеслись. Яков тоже вскочил с кресла, подхватил свою трость и побежал вслед за собаками.       Добежав до распахнутой настежь калитки, Штольман, не раздумывая, бросился дальше.       Анна словно сквозь сон слышала встревоженный голос мужа, который звал ее по имени, а в следующую секунду почувствовала, что кто-то отчаянно трясет ее за плечи. Женщина с трудом открыла глаза и увидела перед собой испуганное лицо Якова и две радостные пыхтящие собачьи морды, настойчиво пытающиеся облизать ее лицо.       – Яков Платонович, почему вы меня трясете? – слабо улыбнулась Анна и потерла виски.       – Слава Богу, – с облегчением вздохнул Штольман и прижал ее к себе. Анна затихла и слушала, как гулко бухает в груди его сердце. Собаки тоже уже немного успокоились и улеглись рядом с Анной Викторовной.       – Яша, а как ты меня нашел? – тихо спросила Анна.       – Это они тебя нашли, – Яков кивнул на собак, которые радостно забарабанили хвостами по полу, – Зачем ты вообще сюда пришла? Все-таки решила поговорить с князем? Яков покачал головой и помог Анне подняться. Она немного постояла, поддерживаемая мужем, прислушиваясь к своим ощущениям.       – Как ты себя чувствуешь? – озабочено спросил Яков, – Как Петр Яковлевич?       – Хорошо, – кивнула Анна, она положила руку на живот и улыбнулась, – все в порядке, кажется, у меня даже голова не кружится. Пойдем?       Анна крепко взялась за мужа, и они осторожно двинулись к выходу. Собаки, видя, что хозяева собрались уходить, поднялись и, виляя хвостами, засеменили к выходу. Анна кивнула на распахнутую настежь дверь в кабинет.       – А как ты ее открыл? – спросила она.       – Никак, – удивленно пожал плечами Штольман, – она была открыта. А что? – Последнее, что я помню, это то, что дверь захлопнулась, и я не смогла ее открыть, – Анна Викторовна недоуменно дотронулась до двери.       Как только они оказались на улице, она зажмурилась, прикрывая глаза от яркого солнечного света, и глубоко вздохнула, стараясь поскорее избавиться от затхлого, пропитанного плесенью воздуха, который столько времени наполнял ее легкие. Яков захлопнул парадную дверь в дом, и подхватил Анну под руку. Собаки, толкаясь и пихая друг друга, весело скатились с крыльца и понеслись по шуршащему ковру опавших листьев. Анна Викторовна и Яков Платонович медленно спустились с террасы в парк и побрели по направлению к дому.       – Так что же все-таки произошло? – спросил, не глядя на жену, Яков. – Я думал мы договорились, что ты не станешь вызывать князя. Ты снова все решила по-своему?       – Яков Платонович! – останавливаясь, воскликнула Анна, – Я не собиралась вызывать князя! Даже не думала! Просто случайно оказалась у калитки в его парк и решила, что не будет ничего плохого в том, что я погуляю по парку.       – А потом ты решила прогуляться по дому? – насмешливо уточнил Яков.       – Нет! – возразила Анна. – Когда я подошла к террасе, то появился Кирилл Владимирович, он позвал меня в дом – я решила, что он хочет мне что-то показать, и пошла за ним.       Анна Викторовна виновато смотрела на мужа.       – Аня, мне казалось, что ты уже повзрослела, и понимаешь, что делаешь, и чем это может тебе грозить, – недовольно произнес Яков и добавил: – И не только тебе...       – Яша, но ведь все же хорошо, – Анна взяла мужа под руку и прижалась к нему. – Кстати, Кирилл Владимирович мне, действительно, многое показал... Вот только я пока не особенно понимаю, что именно.       Анна Викторовна замолчала и задумалась. Собаки обнаружили, что в парке полно белок, и с громким лаем носились за ними от дерева к дереву.       – Ты же сказала, что князь больше не хотел с тобой разговаривать, – сказал Яков и посмотрел на жену, – Что изменилось?       – Не знаю, – пожала плечами женщина.       – Что он тебе показал? Анна задумалась.       – Понимаешь, картинки сменялись как в калейдоскопе, – покачала головой Анна и добавила: – Одно я знаю точно – он не видел, кто ударил его по голове, но в то утро он видел помощника Увакова – того, что я нарисовала тогда, про которого Магистр говорил – но приходил он к Лассалю.       – Это возможно, – подумав, кивнул Яков, – должно быть, он встречался с французом, чтобы согласовать свои действия.       – А еще, мне показалось, что Кирилл Владимирович считает, что его предали, – сообщила Анна и добавила: – и хочет наказать того, кто это сделал – так что, возможно, он и покажет господину Варфоломееву человека, который покровительствовал ему в Британском Парламенте.       – Только не говори, что собираешься еще раз с ним беседовать!       – Так ведь я и сегодня не собиралась, – лукаво улыбнулась Анна, – он сам решил со мной поговорить.       Штольман беспомощно покачал головой.       За разговором они не заметили, как дошли до калитки. Собаки вылетели из парка и понеслись к беседке, где оставили второго по значимости человека в своей жизни, разумеется, после Сашеньки – Митю.       Виктор Иванович с Дмитрием Яковлевичем давно доиграли партию и теперь с нетерпением ждали Якова Платоновича и Анну Викторовну.       – Ну, где вы были? – мальчик бросился к родителям, а Виктор Иванович, увидев спокойно идущих по тропинке дочь с зятем вздохнул с облегчением.       – Мама пошла в парк усадьбы Разумовского и немного заблудилась, – улыбнулся Яков. Виктор Иванович недоверчиво посмотрел на зятя, но ничего не сказал.       – Кто выиграл? – спросил Яков.       – Дмитрий Яковлевич, – улыбнувшись кивнул Миронов-старший. – Отличная партия!       – Умничка, – Анна потрепала покрасневшего от удовольствия сына по голове. Яков серьезно пожал ему руку.       – Пойдемте домой, – поднимаясь сказал Виктор Иванович, – Настя уже прибегала – сказала, что ужин готов.       После ужина Митя сразу удалился в свою комнату – он хотел немного почитать. В последнее время ему это никак не удавалось, как только он брал в руки книгу, его немедленно начинало клонить в сон. Митя был немного взволнован тем, что дед обещал устроить завтра настоящие скАчки. Измир был, конечно, хорош! Но и его Абсент был не промах, а уж если дело касалось скАчек – то он начисто забывал про свои шутки и изо всех сил старался победить. Митя это уважал – сам был таким же. Мальчик вспомнил про одержанную сегодня победу в шахматной партии и счастливо улыбнулся. Вот бы и завтра также!       Митя аккуратно сложил одежду, чтобы утром не терять времени, взял с тумбочки книгу и залез под одеяло. Мама посоветовала мальчику прочитать небольшую повесть про собачку – «Каштанка» и даже рассказала, что немного знакома с ее автором – Антоном Павловичем Чеховым.       Ричард и Вильгельм в отсутствие Сашеньки устроились спать в его комнате. Надо сказать, что мальчик даже немного завидовал сестренке, ведь в его комнату собаки приходили только если Сашенька была в отъезде, но он не возражал, понимая, что девочке нужны такие защитники, как Ричард и Вильгельм. Митя посмотрел на растянувшихся на ковре собак, открыл книгу и начал читать.       Анна Викторовна сходила на кухню и распорядилась по поводу завтрака. Мария Тимофеевна с Олимпиадой Тимофеевной и Сашенькой должны были вернуться завтра к вечеру. Митя с Виктором Ивановичем собирались утром на свою традиционную верховую прогулку, а после нее, как по опыту знала Анна Викторовна, у них обоих должен был разгуляться зверский аппетит.       Надо сказать, что в последнее время она слушала восторженные рассказы детей об этих прогулках почти с завистью. Не то чтобы она была большой любительницей верховой езды, как и все девочки ее возраста лет в двенадцать она тоже взяла несколько уроков. Но та лошадь, на которой она тогда училась ездить, не то что галопом, она и рысью-то передвигаться не желала, а ходила по кругу, как поезд по рельсам с одной постоянной скоростью. Анне казалось, что даже если она сядет задом наперед или вверх ногами, то все равно ничего не изменится – лошадка все также будет неспешно шагать, совершенно не обращая внимания на ее пожелания. Сейчас ей, слушая ежедневные рассказы детей и отца о том, как они отлично проводят время, пожалуй, хотелось бы к ним присоединиться... Но стоило ей только намекнуть – как Яков Платонович твердо заявил, что в ее положении – только в бричке на мягком ходу и только неспешным шажком. Анна вздохнула и подумала, не слишком ли рано она сообщила мужу о "своем положении", тем более, что эти его "на мягком ходу" и "неспешным шажком" проявлялись не только в отношении поездок, но и в другой, более важной, части их жизни.       Анна Викторовна заглянула в комнату сына, и убедилась, что он давно спит. Она посмотрела на раскрытую книгу и улыбнулась – это была "Каштанка" Антона Павловича Чехова – она сама посоветовала ее сыну. Анна благодарно потрепала по головам собак, которые сегодня так быстро нашли ее в доме князя, что она и напугаться-то толком не успела, и вышла, прикрыв за собой дверь.       Все, что показал ей сегодня Кирилл Владимирович, она помнила как странный и непонятный сон, в котором нет ни логики, ни смысла. Чем руководствовался князь, когда показывал ей каких-то незнакомых людей и какие-то странные места, своей обидой? Или, возможно, хотел ее о чем-то предупредить? А, может быть, просто хотел напугать? Она не знала.       Немного подумав, Анна пошла в кабинет мужа – ей хотелось поговорить с ним о деле Магистра. Казалось странным, что все эти годы она почти ничего не помнила о тех событиях, но сегодня, оказавшись возле того злополучного дома, она не то чтобы все вспомнила, но ощутила потребность вспомнить. Обрывки воспоминаний мучали ее, никак не желая складываться в целую картину.       Она тихонько заглянула в кабинет. Яков Платонович с мрачным видом сидел за столом и читал газеты.       – Чем это вы занимаетесь, Яков Платонович? – с улыбкой спросила Анна и заглянула через плечо мужа на разложенный перед ним желтоватый листок.       – "Затонский телеграф" 18 декабря 1889 года, – прочитала она и изумленно посмотрела на Якова, который быстро сложил газеты в стопку и смахнул их в верхний ящик стола.       – Не думаю, что тебе нужно это читать, – твердо сказал он.       – Почему? – спросила Анна. – Это по делу Магистра?       Штольман поднялся и молча заходил по кабинету.       – Это по делу Магистра, – кивнула Анна. – Яков Платонович, я должна все вспомнить. У меня в голове мелькают какие-то обрывки, я сегодня весь день пытаюсь собрать их в одно целое, но не могу – не получается... Ты писал об этом деле в дневнике?       – Анна Викторовна, а может быть хватит на сегодня приключений? – спросил Яков, останавливаясь перед ней.       – Яша, так еще хуже, неужели ты не понимаешь? – тихо сказала Анна, – Пока я не помнила ничего – все было хорошо, но сейчас я не могу просто обо всем забыть... Яков тяжело вздохнул и сел за стол.       – Хорошо, – мрачно кивнул он, – Скажи, что ты помнишь?       – Я? – Анна задумалась. – После того, как ты меня бросил? Ну, тогда – на кладбище...       – Я тебя бросил? – Яков Платонович изумленно посмотрел на жену, потом обреченно покачал головой и согласно кивнул: – Да, после того, как я тебя бросил.       – Все было очень плохо, – начала рассказывать Анна, – в "Затонском телеграфе" каждый день появлялись статьи господина Ребушинского, в которых он в ярких красках описывал наше с дядей губительное влияние на жизнь Затонска – писал что-то про "черную воронку" и про "эпицентр урагана", что каждый день происходят убийства...       – Только что имел "счастье" это читать, – мрачно подтвердил Штольман и показал на верхний ящик стола.       – Честно говоря, он почти убедил меня в том, что все беды из-за меня, – вздохнула Анна.       – Все-таки надо было тогда пристрелить Ребушинского, – мрачно кивнул Штольман, – а его смерть списать на действие темных сил. Кстати, ты знала, что Виктор Иванович при свидетелях пригрозил убить его, если он напишет о тебе еще хоть слово? Яков усмехнулся. Анна изумленно посмотрела на мужа:       – Правда? Я этого не знала – папа ничего не рассказывал.       – Правда, – кивнул Яков, – я знаю об этом от Николая Васильевича, к нему Ребушинский жаловаться прибегал, да, кстати, и сам Ребушинский как-то обмолвился.       – На самом деле, – улыбнулась Анна, – Ребушинский не такой уж плохой, просто, иногда переходит границы... Так вот! Дошло до того, что мы с мамой из дома не могли выйти – на нас все чуть не пальцем показывали. А однажды ко мне на улице подошел нищий и подарил свистульку. Я хотела отнести ему еды и денег, но пока собиралась вдруг почувствовала, что его больше нет – его убили... Свистулька заплакала... Она и сейчас у меня – Антон Андреевич нашел ее в том доме на Разъезжей и отдал мне – хочешь принесу? Яков улыбнулся и отрицательно помотал головой.       – Поскольку я не могла больше обратиться к тебе, а нищих в городе убивали каждый день, то решила сама провести расследование убийства Серафима, – сказала Анна. – Ну, того нищего, который подарил мне свистульку.       – "Решила сама провести расследование" – передразнил ее Штольман. – Да как тебе такое в голову пришло? Ты что, не понимала, что это не просто опасно, а смертельно опасно?       – Не знаю, – вздохнула Анна Викторовна и пожала плечами, – наверное, мне в тот момент было все равно, что со мной будет дальше – не видела я своего будущего... Я оделась как нищенка и пошла попрошайничать, думала, что у меня получится что-то узнать. Вот там на улице ко мне и пришел дух того нищего, сказал, что его зовут Серафим. Я спросила, кто его убил, а он сказал, что "гордыня", что "сила темная бродит по городу и забирает души слабых и беззащитных". Я совсем не поняла, что он имел в виду, подумала, что это какой-то образ... Попросила его быть рядом и предупредить меня, если появится убийца.       – Потом тебя узнал Коробейников, и ты рассказала ему где искать тело Серафима, так? – уточнил Яков.       – Ну, конечно, "узнал", – засмеялась Анна, – Да он в жизни бы меня не узнал, если бы я сама ему не открылась – должна же я была сообщить об убийстве. Кроме того, я показала Антону Андреевичу человека, который за мной наблюдал – это оказался Сыч – тот, что собирал с нищих дань. Антон Андреевич сразу сказал, что ему убивать нищих не зачем, они же его, можно сказать, кормят.       – До сих пор не могу понять, как Антон Андреевич оставил тебя одну? – покачал головой Яков, – Он должен был отвезти тебя домой – если бы потребовалось – то силой! Ну или хотя бы быть рядом – для твоей же безопасности.       – Ну, это у него едва ли получилось бы, я имею в виду, отвезти меня домой "силой" – улыбнулась Анна Викторовна, – кроме того, он же должен был сообщить тебе об убийстве.       – Ладно, – усмехнулся Яков, – что было дальше?       – А вот дальше все, как в тумане, – вздохнула Анна. – Ко мне подошел какой-то человек, сказал, что у меня милое лицо... Помню, что появился Серафим, он кричал мне: "Беги!", но я не могла – не было сил даже руки поднять, а потом и вовсе все пропало...       – В тот день Антон Андреевич перехватил меня возле гостиницы, куда я каждый день в это время приходил пить кофе, – вспомнил Штольман. – Он рассказал мне, что ты сообщила об очередном убийстве нищего. Я уж обрадовался – подумал, что ты приходила ко мне в управление, но, как оказалось, Антон Андреевич видел тебя в одежде нищенки, когда ты попрошайничала на улице. Кроме того, он сообщил, что тебе уже удалось привлечь к себе внимание весьма известной личности по прозвищу Сыч. Честно говоря, я был потрясен! Какая нелегкая понесла тебя на улицу в костюме бродяжки, когда там каждый день убивают нищих? Я отругал Коробейникова за то, что он оставил тебя одну, но сам, конечно, понимал, что если уж ты что-то придумала, то Антону Андреевичу тебя не остановить – как видишь, мне это и сейчас не удается...       Анна Викторовна виновато хмыкнула, а Яков Платонович продолжал:       – Велел ему идти к тебе, а если вдруг не найдет, то из под земли достать мне Сыча. Сам же я решил, что, наверное, я – последний, кого ты захочешь выслушать а, главное, послушать, и отправился на место убийства нищего.       – Серафима, – подсказала Анна, – нищего звали Серафим...       – Серафима, – согласно кивнул Яков Платонович, – мы нашли там, где ты и сказала – недалеко от старого колодца. Мы с Ульяшиным насчитали два смертельных пулевых ранения, но, конечно же, нужно было дождаться заключения доктора Милца. Кроме того, еще одну пулю я вытащил из древесного ствола, там же на месте убийства – эту пулю тоже забрал на экспертизу.       Анна кивнула и продолжила:       – Я пришла в себя в каком-то заброшенном доме, тогда я не поняла, что это за дом, хотя я ведь была там раньше, когда убили мадам Де Бо. Со мной в комнате были двое: один, тот что подошел ко мне на улице, а другой – Магистр, но тогда я этого тоже не знала. Магистр сразу сказал, что это они убивают в городе нищих, убогих, бесполезных, но мне бояться нечего. Больше того, он сказал, что все они поклонники моего дара. Потом он снова что-то со мной сделал, дальше я помню все так, как будто это был сон – он что-то говорил мне о том, что моя жизнь изменится, что никто и никогда не сможет противиться моей воле. Сейчас я понимаю, что, видимо, он говорил о гипнозе, а тогда у меня все плыло перед глазами. Сказал, что я должна соблюдать какие-то правила. Да, еще сказал, что у него есть двадцать верных людей, и все они здесь ради меня. Потом он дал мне что-то выпить из бокала и я, кажется, уснула, а может быть, снова потеряла сознание – не могу сказать точно. А ты что делал?       – Я сразу поехал в мертвецкую, – продолжал Яков, – мне нужны были пули – Александр Францевич извлек их при мне. Сразу показалось странным, что одна была из довольно старого охотничьего ружья – почти раритета – пуля Куликовского к литтихскому штуцеру образца тысяча восемьсот сорок третьего года, а другая револьверная из "кольта", и именно она оказалась смертельной, причем, как утверждал доктор, выпустили ее почти в упор. Получалось, что в нищего сначала выстрелили из колекционного охотничьего ружья, аж тысяча восемьсот сорок третьего года, а потом добили из револьвера, как дичь на охоте. В любом случае, нужно было искать коллекционера оружия, имеющего такое ружье. Поехал в лучший оружейный магазин к господину Закревскому, он был большим знатоком оружия и должен был знать, кто в городе мог иметь коллекцию старого оружия. Сам он торговал только современным оружием и утверждал, что ни штуцерами, ни патронами к ним он никогда не торговал. Вторую пулю Закревский определил, как выпущенную из кольта пятьдесят третьего года сорок четвертого калибра. Оружие редкое и тоже не новое. Получалось, что обе пули, убившие простого нищего, выпущены из старого коллекционного оружия. Спросил, не кажется ли ему это странным. Он пустился в пространные рассуждения о том, что люди привязываются к вещам, превращают их в атрибуты ритуалов. Почему эти слова тогда меня не насторожили? Попросил его составить список тех, кто в последнее время покупал у него патроны к такому кольту, а заодно и список тех, кто в Затонске имеет коллекцию старого оружия. Обещал сделать. Кстати, за магазином у Закревского был самый настоящий тир, и он предложил мне у него пострелять. Яков Платонович ненадолго замолчал.       – Когда вышел на улицу, обнаружил там простуженного и совершенно растерянного Коробейникова, – продолжил Штольман с улыбкой. – Тебя он, разумеется не нашел – дома тебя не оказалось, и Мария Тимофеевна не знала, что ты нарядилась нищенкой, а он не стал ей об этом говорить – и правильно сделал. Мы довольно быстро отыскали Сыча, который немного покочевряжился, но рассказал, что тебя увезли на пролетке два каких-то залетных господина, которых он не знает; и даже показал ту самую пролетку и извозчика. Однако, как только извозчик Михалыч увидел, что мы им заинтересовались, то сразу же уехал. Нам не удалось его догнать – что очень жаль, потому, что на следующий день он был найден мертвым. Кстати сказать, Закревский сдержал обещание и принес в управление список тех, кто интересовался боеприпасами, и тех у кого была коллекция оружия. Намекал на то, что готов помочь, правда, мне было не особенно понятно в чем именно. Штольман замолчал, ожидая, что расскажет Анна Викторовна.       – Когда я пришла в себя, на улице уже было совершенно темно, – вспомнила Анна. – Я была в странном состоянии – на меня накатило какое-то отупение – мне ничего не хотелось: ни бежать – даже мысль такая не возникала, страшно мне тоже не было. Не знаю, сколько бы я так сидела, если бы не появился Серафим и не показал мне тайный выход из дома. Как только я вышла на улицу, то почти сразу увидела несколько человек с факелами, подошла поближе... Потом я поняла, что нахожусь на кладбище.       Анна Викторовна замолчала, вспоминая.       – Они что-то громко говорили – я ничего не понимала – только слышала, как, время от времени, они выкрикивали: "Анна!" Мне стало очень страшно – эти люди, лица которых были скрыты капюшонами и казались какими-то звериными мордами; горящие факелы; открытая могила; и, стоящая перед ними, крышка гроба – все это словно притягивало меня к себе, тянуло в страшную, разливающуюся вокруг темноту... Потом они положили в могилу живого человека, да он и не сопротивлялся, закрыли его крышкой и закопали. Я едва дождалась, когда они ушли, и бросилась его откапывать. Наверное, если бы я была в состоянии думать, то сразу бы поняла, что все это не по-настоящему: и закидали они его только чуть-чуть и снегом, а не землей; да и какая-то тростинка из гроба торчала... Но тогда...       Анна покачала головой:       – Я выдернула тростинку, человек сразу сбросил крышку гроба, и выбрался наружу. Я-то думала, он будет счастлив, что я избавила его от мучительной смерти, а он вдруг набросился на меня с проклятиями, кричал, что я прервала его испытание, а потом попытался меня задушить. Хорошо, что мне что-то попалось под руку, и я треснула ему по голове – иначе он бы меня убил...       – А потом ты пришла в управление, – сказал Штольман и покачал головой, – я тебя даже не узнал.       – Не помню, как я добралась до управления, – пожала плечами Анна Викторовна, – помню ты меня о чем-то спрашивал, а я не знала, что тебе отвечать. Когда я пыталась вспомнить, что произошло, меня охватывал такой ужас, что я совсем переставала что-либо понимать.       Яков взял Анну за руки, также, как тогда в кабинете, пытаясь ее успокоить.       – Я видел, как ты напугана, – произнес Штольман и покачал головой. – А я ничем не мог тебе помочь, я ведь и сам не представлял, что происходит... Вот и говорил всякую ерунду, что все будет хорошо, нужно только отдохнуть... Мне казалось, что ты не в себе, возможно, тебя чем-то опоили... Да ты и сама все время повторяла, что они с тобой что-то сделали...       – И ты отправил меня домой с городовым, – кивнула Анна, – Почему сам не проводил?       – Хотел, чтобы ты отвлеклась, – сказал Яков, – если бы я поехал с тобой, то ты всю дорогу пыталась бы объяснить мне, что произошло, а тебе нужно было перестать об этом думать.       – Но ты пообещал, что мы встретимся на следующий день, наверное, я только поэтому и согласилась уехать.       – Мы встретились – улыбнулся Яков. – Я тебя не обманул.       – А я приехала домой, приняла ванну, и мне, действительно, стало легче, – сказала Анна, – Я даже уснула, и мне, слава Богу, ничего не снилось.       Анна немного подумала и спросила:       – Ты не писал об этом деле в дневнике?       Штольман молча выдвинул верхний ящик, достал оттуда коричневую тетрадку и положил ее на стол. Анна Викторовна осторожно взяла ее в руки и раскрыла в самом конце, там, где заканчивались записи.       – "Не знаю, сколько времени нам бы потребовалось, чтобы найти то место, где спрятан клад, если бы не взрыв. Петр Иванович нашел вход в подклеть церкви, хотя самой церкви там уже давным давно не было. Когда я спустился вниз, все были без сознания, но, слава Богу, живы," – прочитала она и посмотрела на мужа: – Это все.       – Все, – кивнул Штольман, – других записей нет. Честно говоря, я тогда написал кое-что, но сразу же вырвал странички и сжег их.       – Но почему?       – Потому, что понял, что не могу ничего написать без риска навредить многим людям, – ответил Штольман. – Если ты помнишь, дуэльный пистолет Кирилла Владимировича все еще был у моего виска, и если бы со мной что-то случилось, то неизвестно в чьих руках оказался бы мой дневник.       Штольман немного подумал и продолжил:       – Я не мог написать о том, что пытались с тобой сделать Магистр и адепты, представляешь, что бы было, если бы дневник прочитал Ребушинский или твои родители?       Яков Платонович покачал головой.       – Кроме событий связаных с убийством нищих и Магистром, в те дни произошло еще кое-что, – сказал Яков. – Самое главное – я нашел Элис. Жук и Франт выследили ее в одном домике, куда наведывались доктор Милц и его фельдшер Потапов, кстати, ее и представляли, как родственницу Потапова. Я сам съездил на место и убедился, что это действительно Элис Лоуренс. Теперь я знал, где она, но не представлял что с этими сведениями делать. Как полицейский, я должен был немедленно ее задержать и передать законному опекуну князю Разумовскому, но, как честный человек, сделать этого я не мог. Решил пока ничего не предпринимать. В конце-то концов, раз до сих пор доктор и его фельдшер вполне справлялись с обеспечением ее безопасности, то, возможно, справятся с этим и в дальнейшем. Кроме того, это давало мне время, чтобы посмотреть, как события будут развиваться дальше – ну, конечно, если предположить,что это время у меня есть.       Штольман помолчал, раздумывая, продолжать ли разговор, но все-таки решился.       – В те же дни я встречался с Нежинской, – сказал он и посмотрел на Анну: – Она все последнее время пребывала в состоянии перманентной истерики, и мне хотелось вытащить ее из крепких объятий Кирилла Владимировича. Предложил ей написать показания на князя и уехать за границу под чужим паспортом, а я дал бы ход этим показаниям только тогда, когда она оказалась бы в безопасности. Она отказалась. Кроме того, она рассказала, что Гордон Браун сделал ей предложение, а князь настоял на том, чтобы она его приняла и как можно скорее вышла замуж. Я понял, что ставки уже очень высоки, раз уж Нина Аркадьевна согласилась выйти замуж за немолодого и небогатого ученого-химика, тем самым лишая себя возможности оставаться фрейлиной Ее Величества. Мне стало ясно, что развязка приближается.       Яков Платонович посмотрел на жену и спросил:       – Ну, вот что из этого я мог доверить бумаге?       – Да, действительно, ничего, – вздохнула Анна и пожала плечами. – Придется вспоминать самим.       – Я очень хорошо помню, что когда пришел на следующий день в управление, то застал тебя сидящей на стуле в дежурной части с закрытыми глазами, я даже подумал, что ты задремала. А ты, не открывая глаз, вдруг сказала...       – "Я Вас заждалась", – улыбаясь перебила его Анна. – Потом ты помог мне подняться и мы пошли в кабинет.       – Да, – согласился Яков и добавил, – Ты была такая...       – "Просветленная", – произнесла Анна Викторовна и улыбнулась, – Ты сказал тогда: "Просветленная". Я и правда чувствовала себя легкой и невесомой, как воздушный шарик – ничего меня не тяготило, ничего не пугало, все казалось простым и ясным. В тот день я вышла из дома и поняла, что мне некуда идти, кроме как в полицейское управление. Мне казалось, что как только я увижу тебя, все сразу станет хорошо. Рядом с тобой нет монстров – наверное, они тебя сами боятся.       – И правильно делают! – рассмеялся Яков. – Потом мы поехали на кладбище – ты хотела показать мне могилу из которой выкопала человека. А мне нужно было получить хоть какую-то зацепку, чтобы найти этих людей с факелами, которые, как я понял и убивали нищих.       – Я пыталась вспомнить лицо Магистра – но не могла, – вздохнула Анна, – а ведь он сам сказал, что это он с соратниками убивает нищих и убогих. Поэтому, когда ты предложил показать ту могилу, я даже обрадовалась – ты же мне не верил. Думал, что мне все это привиделось?       – Честно говоря, да, – кивнул Яков, – ты рассказывала такие странные вещи, поверить в которые было трудно. Вот только про людей с факелами, действительно, многие говорили. –       Мы приехали на кладбище, – улыбнулась Анна. – Я помню, что совершенно не представляла куда идти, и позвала Серафима.       – Да-да, – вспомнил Яков, – я, кстати говоря, тогда тоже что-то слышал: то ли ветер, то ли кто-то в свистульку дунул – это был Серафим?       – Да, – кивнула Анна, – это был Серафим, и он привел нас к той могиле.       – Да уж, – покачал головой Штольман, – как сейчас помню, в крышке гроба дырочка, рядом тростинка для дыхания – не удивительно, что тот, кого ты откопала был недоволен – ты же помешала ему провести ритуал. Мне сразу стало ясно, что он не был жертвой, а участником.       – Как это у тебя все просто получается, – вздохнула Анна Викторовна, – я вот, например, ничего не поняла, а все приняла за чистую монету – думала, что его похоронили заживо.       Анна подумала и продолжила:       – А потом прибежал городовой и сказал, что тот извозчик, которого ты объявил в розыск, найден мертвым.       – Михалыч, – кивнул Штольман, – тот самый, что увез тебя накануне, видимо, боялись, что он покажет тот дом, куда тебя отвезли. Что было дальше, помнишь?       – Конечно, – улыбнулась Анна, – ты настаивал, что бы я поехала с вами – хотел сам отвезти меня домой, а я хотела пройтись пешком через кладбище, тем более, что мне так было гораздо ближе.       – До сих пор не могу понять, как тебе удалось меня уговорить, – покачал головой Штольман.       – Очень просто, – лукаво улыбнулась Анна. Она подошла к мужу и, привстав на цыпочки, прильнула к его губам. Как всегда, он даже рук поднять не успел – она уже отстранилась и улыбаясь смотрела ему в глаза.       – Да, – шумно выдохнул Яков, стараясь унять вмиг взбесившееся сердце. – Твое тайное оружие и сейчас действует безотказно.       Он усмехнулся и тряхнул головой: – А тогда-то вообще...       Он как-то неопределенно развел руками. Анна рассмеялась.       – Честно говоря, тогда я совсем не была уверена в том, что это сработает, да я вообще об этом не думала, – она улыбаясь смотрела на мужа, – мне просто очень хотелось это сделать – что может быть проще и легче, чем подойти и поцеловать любимого человека? Правда?       – Правда, – кивнул Яков и рывком привлек ее к себе...       ...Сквозь ажурные тюлевые занавески спальни светила полная луна, отчего в комнате было светло, почти как днем.       Анна повозилась, поудобнее устраиваясь в объятиях мужа, и спросила:       – Яша, а что было дальше?       – Аня, – вздохнул Яков, – ночь на дворе – давай завтра.       – Ну уж нет! – Анна Викторовна толкнула мужа в бок. – Сейчас!       – Ладно-ладно! – понимая, что возражать бесполезно, Штольман поправил подушку и сказал: – Ну что было дальше? – Приехал на место преступления. Александр Францевич уже был там. Он сказал, что извозчика убили одним точным ударом в печень... О, Господи! Аня, прости! Все хорошо?       Слегка побледневшая Анна молча кивнула.       – У него в кармане мы обнаружили записку, там был список боеприпасов, точно не помню, каких именно, а главное адрес: Разъезжая, 5, – Яков Платонович усмехнулся. – Случившийся поблизости господин Ребушинский сейчас же сообщил, что некий приехавший в город меценат хочет открыть в этом доме Английский клуб. Правда, имя этого мецената он пока не знал, но был полон решимости узнать. Я тоже выразил желание узнать это имя, но он немедленно потребовал взаимной любезности и задал всего два вопроса: что я нашел на кладбище и где Анна Миронова.       – Я? – удивилась Анна, – А я-то ему зачем?       – Понятия не имею, – пожал плечами Яков, – но на всякий случай предупредил, что если он еще что-нибудь про тебя напишет, то я его убью, а он предложил мне занять очередь за Виктором Ивановичем.       Анна почувствовала, что Яков усмехнулся.       – Дальше, – потребовала Анна.       – Записка, – вздохнул Штольман, – найденная в кармане убитого извозчика, снова привела меня в оружейную лавку господина Закревского – перечисленные там боеприпасы можно было приобрести только там. Как выяснилось, список коллекционеров старинного оружия, составленный Закревским, туда же привел и Антона Андреевича, только немного раньше меня. Но я пришел вовремя, во-первых, мне удалось найти пули для штуцера, которых у Закревского "нет и не было"; во-вторых, я случайно получил записку, предназначенную хозяину лавки с приглашением срочно явиться "с облачением по всей форме", которое я здесь же в лавке и обнаружил, и с оружием по известному адресу; а в-третьих, когда я вошел в тир, то Закревский целился в Коробейникова из ружья, а Коробейников целился в Закревского из револьвера. Оказывается, Антон Андреевич все-таки нашел пулю от штуцера и поднял ее с пола, а господин Закревский это видел, вот и решил избавиться от свидетеля. Правда, револьвер Коробейникова Закревский успел незаметно разрядить, так что пришлось импровизировать.       – Импровизировать? – удивилась Анна. – Что ты имеешь в виду?       – Ну, пришлось сделать вид, что я сдался – усыпить бдительность – так сказать, – усмехнулся Яков, – господин Закревский поверил, направил оружее на Антона Андреевича, мне только оставалось выбрать нужный момент и ударить его по стволу. Полагаю, господин Коробейников испытал несколько неприятных мгновений, когда пуля просвистела в нескольких сантиметрах от его головы.       – Бедный Антон Андреевич, – вздохнула Анна и вдруг встрепенулась: – Подожди, но ведь он мог и в тебя выстрелить!       – Ну не выстрелил же, – пожал плечами Штольман.       Анна покачала головой:       – Яков Платонович, вы вели себя очень неосмотрительно!       – Я? – изумился Яков, – И это говорите мне вы? Та, кого я сегодня нашел в кабинете князя Разумовского без сознания? Ну, знаете!       Анна, помолчала, решив не нагнетать ситуацию воспоминаниями о сегодняшнем приключении, и спросила:       – Что было дальше?       – Антон Андреевич отправился в управление за фотографическим аппаратом, а я остался, чтобы побеседовать с Закревским, – вздохнул Яков и спросил: – Ты помнишь, как оказалась в том доме? Ты же вроде пошла домой, как они тебя нашли?       – Они меня не нашли, – вздохнула Анна, – я сама к ним пришла. Не помню как и почему, но я оказалась прямо перед тем домом, точно там же, где сегодня. Откуда-то появился Магистр. Я тогда еще подумала – как странно – я знаю этого человека, но совершенно его не помню. Он уговаривал меня к ним присоединиться, но как только я начала сомневаться, появился Серафим, он кричал мне: "Беги!", а потом показал мне то, что меня ждет – я прохожу какой-то страшный обряд. Но Магистр, как будто что-то почувствовал и сорвал с меня свистульку. После этого я снова погрузилась в состояние полусна.       Анна надолго замолчала, вспоминая, потом сказала:       – Помню, что сидела в кресле в темной комнате, помню спокойный и мягкий голос Магистра, который звучал в моей голове. Он рассказывал мне об их организации, говорил, что во вселенной миллионы разных миров. Кстати говоря, он сказал, что их организация была создана для того, чтобы найти дорогу в мир потусторонний, однако несмотря на то, что они пляшут на могилах, проводят обряды, приносят жертвы и убивают людей – Люцифер им не является. Откуда-то он узнал обо мне и моих способностях и поверил, что я могу провести их на ту сторону. Тогда я еще могла сопротивляться и сказала: "Нет!" После этого он, вероятно, окончательно лишил меня воли. Все, что происходило дальше, было словно не со мной. Я не думала, не понимала, просто выполняла то, что он приказывал: я сидела в кресле, в комнату вошли люди в капюшонах, они принесли свечи. Кто-то, думаю Магистр, встал за моей спиной. Он произнес речь, говорил, что у них открываются неограниченные возможности. Сказал, что сейчас будет принесена жертва, которая свяжет своей кровью меня и всех этих людей. Пришел человек с чашей в руках и встал на колени, потом ему перерезали горло... Знаешь, даже сейчас, когда я об это вспоминаю, меня это почти не волнует, что же это за гипноз такой, что действует столько лет?       Анна прижалась к мужу и успокоилась, почувствовав себя в безопасности в его объятиях. Она снова задумалась, потом продолжила:       – Магистр сказал мне, что я должна выпить из чаши, в которую собрали кровь убитого, а потом появился ты... Как ты оказался в том доме? – спросила она. – Почему пришел один?       – Так получилось. Я остался в оружейной лавке, – вздохнул Штольман и усмехнувшись продолжил: – Закревский поведал мне много интересного – оказывается, всякому ясно, что добро не побеждает, вот они и решили обратиться к Люциферу, а ему, как ты понимаешь, просто так не обратишься – нужны жертвы – отсюда и убийства нищих и беспомощных. Правильно, они ведь не могут ответить, да и искать их некому, ну, разве что, кроме Сыча. Вот они сколотили банду из каких-то недоумков, о которых он сам сказал, что "гордыни в них много, а ума нет совсем". Сказал, что они даже стрелять толком не умеют, ему приходилось самому ранить бедных нищих, чтобы им оставалось их только добить. Именно поэтому в Серафиме было две разных пули. Я спросил его, что это за сбор у них такой намечается на Разъезжей. А он вдруг рассмеялся и сказал, что это значит, что ты уже там, и теперь их не остановить. Так что времени готовить операцию и собирать отряд у меня не было, пришлось идти одному. Оставил Закревского на попечение городового, а сам взял "облачение" и отправился на Разъезжую. Один точный удар убедил того, кто открыл мне дверь, пропустить меня. Потом потребовалась пара минут чтобы оценить обстановку. Когда я увидел, что тебя пытаются чем-то напоить, а ты послушно собираешься выпить то, что тебе предлагают, понял, что ждать больше нельзя. Яков Платонович замолчал.       – Несмотря на то, что все они оказались вооружены, – сказал он, – я попытался бы что-то сделать, но Магистр приставил к твоей голове револьвер – пришлось прекратить сопротивление.       – А я больше вообще ничего не помню, до того момента, как пришла в себя, и поняла, что мы с тобой связаны, – улыбнулась Анна, – Я так обрадовалась, что ты рядом, что даже испугаться-то не успела, хотя совершенно не понимала, где я нахожусь и как мы с тобой здесь оказались. Я была уверена, что ты обязательно что-нибудь придумаешь.       – Ох, Анна Викторовна, – покачал головой Яков Платонович, – очень боюсь вас однажды разочаровать. А тогда, я знал, что Антон Андреевич очень легко сложит два и два и примчится на выручку, просто нужно было его дождаться и постараться не умереть. Я знал, что тебя они не убьют – это меня несколько успокаивало.       – Помнишь, что ты мне тогда сказал?       – Ну еще бы! – улыбнулся Яков, – Сказал, что счастлив, что узнал тебя, даже если это конец. А ты ответила, что это никакой не конец.       – Конечно не конец! – воскликнула Анна. – У меня впервые появилась надежда на то, что мы можем быть вместе. Ты же в первый раз сказал мне хоть что-то определенное! Это было начало, а не конец!       – Надо сказать, ни разу в жизни, я не был так рад видеть Антона Андреевича, – усмехнулся Яков Платонович.       – Да, – кивнула Анна, – его появление было очень своевременным.       – Я тогда решил, что если выберусь из всех этих передряг живым, то мы обязательно будем вместе.       – А мне ничего не сказал, – Анна укоризненно посмотрела на мужа.       – Ну, ты же понимаешь, что у меня было не очень много шансов уцелеть, – усмехнулся Яков и добавил: – Я и так слишком далеко зашел.       – Это когда ты сказал, что больше никогда и никуда меня не отпустишь, что всегда и во всем ты со мной? – Анна приподнялась и посмотрела на мужа. – Это было, когда мы ехали домой, помнишь?       – Не сдержал слово? – спросил Яков Платонович, глядя ей в глаза.       – Не сдержали, Яков Платонович, – вздохнула Анна Викторовна, – но потом исправились.       Яков кивнул и прижал ее к себе...       ...Митя тихонько постучал в дверь родительской спальни – ответа не последовало. Тогда он тихонько нажал на ручку и осторожно приоткрыл дверь. Родители сладко спали обнявшись и ничего не слышали. Мальчик затворил дверь и вприпрыжку побежал вниз по лестнице.       – Ну, что, позвал? – спросил Виктор Иванович, не отрываясь от сегодняшнего выпуска "Затонского телеграфа".       – Они спят, – развел руками Митя, – Разбудить?       – Не надо, – улыбнулся дед, – пусть спят, мы же с тобой не маленькие, можем и сами позавтракать, правильно?       – Ага! – обрадовался мальчик, и немедленно уселся за стол.       Довольная Прасковья в белом крахмальном колпаке положила в его тарелку две большие ложки каши и посмотрела на мальчика, который не мешкая принялся за еду.       Хотя победить в скачках ему не удалось, он был доволен. Они с Абсентом отлично потрудились и отстали от Измира совсем чуть-чуть, а значит, в следующий раз, обязательно победят.       Собаки, которые, если можно так сказать, принимали посильное участие в скачках – а проще говоря, с диким лаем неслись за лошадьми, пока хватило сил, уставшие и измученные, спали, растянувшись на ковре. Внезапно, в гостиную влетела Настя с подносом, на котором лежал бланк телеграммы.       – Телеграмма для Якова Платоновича, – отрапортовала девушка.       – Давай, – кивнул Виктор Иванович, взял бланк и произнес: – От Варфоломеева В.Н., интересно, что Владимиру Николаевичу понадобилось от Якова.       Миронов-старший повертел бланк и положил его на стол:       – Ладно, проснется – прочитает.