Трудности перевода по-Средиземски

Ему казалось, что вернувшись невесть откуда, они оба что-то скрывают от него. Гендальф старательно вел себя так, словно ничего и не изменилось - вернее, волшебник по своему обыкновению строил совершенно невинное выражение лица всякий раз, стоило ему заговорить о Лихолесье. Да и вообще обо всем, что касалось похода. А дальше он уже и не смел расспрашивать - непонятно по какой причине он чувствовал власть мага над всем, что каким-либо образом касается его самого и его окружения. Стоило Гендальфу лишь намекнуть, что нужно делать так, как волшебник считает нужным, и никак иначе, и даже он сам немедленно понимал, что решение мага - единственно верное, и по-другому поступить нельзя. Это понимание захватывало его против собственной воли, каждый раз настигая исподтишка в тот самый момент, когда он как раз собирался ему воспротивиться. И всякий раз напоминая себе о том, что он все еще король без королевства - следовательно, король лишь на словах - он все же подчинялся решению того, кого на самом деле достаточно уважал, чтобы иногда уступать собственной гордости. Он подозревал, что не только ему знакомо это чувство. При нахождении рядом с волшебником она тоже становилась другой и вела себя таким образом, словно сама ее жизнь зависела от того, как к ней будет относиться Гендальф Серый. Будто он имел достаточное влияние на нее. И вряд ли это были дружеские отношения, какими она старалась их выставить - и невооруженным взглядом было видно, что Гендальф держит ее подле себя только благодаря какой-то собственной выгоде, которая была известна лишь одному волшебнику. Общее дело связывало их, и отчасти он подозревал, что их совместное возвращение - не простая случайность. Незнание глодало его, подобно изъедающему сочный фрукт червю, пробравшемуся к самой сердцевине. Он не привык к осознанию того, что за его спиной происходят события, о которых он ровным счетом ничего не знает. Всю свою жизнь он не терпел секретов - у его народа тайны и прочие недосказанности в принципе не были приняты в обиходе. Каждый из его подданных привык говорить прямо - так, как есть на самом деле, и тогда, когда для этого наступит нужный момент. Потому он дал себе слово выяснить, что именно от него скрывают эти двое. Оставалось только найти нужный момент. **** Я знала - тревога не покинет моего сердца, покуда я буду находиться в подвешенном состоянии, колеблясь между желанием выпытать у Гендальфа всю ту истину, которую он мастерски скрывал от меня вот уже сколько времени и здравым смыслом – что значило оставить все как есть, дожидаясь, пока маг сам не вспомнит про совесть. Да кого я обманываю? Этот вечно набивающий себе цену Истари доводил меня до ручки, каждый раз умело выкручиваясь из любой сколько-нибудь опасной для его тайн ситуации. Иногда мне начинало казаться, что маг обладает способностью к легилименции - иначе как еще можно объяснить то, что Гендальф умудрялся исчезать с поля зрения в тот самый момент, в который я собиралась поговорить с ним? Однако внезапными склонностями - такими, как подозрительная любовь к лимонным долькам или страсть к зельеварению - маг, к счастью, не проникался, так что мне только и оставалось, что гадать над все больше запутавшивавшимися ребусами самостоятельно, отбросив эту, не буду лукавить, весьма глупую догадку. Мысли примерно такого содержания не покидали меня ни на минуту, но в какой-то степени я была этому довольна – волшебник, сам об этом не зная, отвлекал меня от губительной привычки постоянно думать об определенном короле – не то чтобы под горой, ведь последняя все еще находилась под драконьей оккупацией, но весьма гномьем, вполне оправдывающем свое происхождение по количеству наличествующего у индивида упрямства. И поэтому когда наша (отчасти гномья; отчасти – хоббитская, и совсем отчасти – человеческая) компания выбралась к пышащей не только всевозможными ароматами разной степени приятности, но и скоплением подданных нашего недавнего знакомого - бургомистра, площади, я была в достаточной степени задумчива. Не выпадая из мыслительного процесса, мне еще и удавалось параллельно соображать о том, что происходит вокруг. Расстояние между стенами домов расширилось и приняло более округлые очертания, однако, несмотря на все это, по уровню тесноты площадь вполне могла соперничать с Эсгаротскими переулками – среди желавшего что-то купить и что-то продать народа, толкавшегося повсюду, протиснуться можно было только в одиночку, да и то с большим трудом. Не то, чтобы площадь была слишком уж многолюдна – скорее всего, такой вид она имела в любой рабочий день, так как никто из прохожих не выказывал свое удивление по этому поводу. Напротив, они вели себя в таких условиях весьма привычно – что доказывал мимо промелькнувший торговец с огромной, полной вяленой рыбы корзиной, которую нес на голове. Ноша ему нисколько не помешала протиснуться между двумя представительницами прекрасной половины человечества – обе внушали уважение лишь одним своим довольно грузным телосложением. Они, словно зеркальное отражение друг друга, стояли в проходе между торговыми лавками – и, в точности как зеркальные отражения и поступают, их ни сколько не заботил тот факт, что своим нахождением в столь узком пространстве они могут создать некоторые неудобства другим. Впрочем, быть может, что дамы были слишком заняты выбором наиболее свежих овощей, и по этой причине не подумали о более удобоваримом расположении своих габаритов. И подобные экземпляры составляли большую часть среди всех присутствующих. Я не знала, куда именно собирались отправиться гномы, но было понятно одно - всем нам вместе точно не пройти через площадь. Фили и Кили, оценив ситуацию, подмигнули друг другу. - Разделяемся? – заговорщицким шепотом произнес младший. Появившийся в его взгляде задорный огонек, намекавший на то, что Кили относится к данной задаче крайне несерьезно, заставил меня насторожиться. Фили окинул взглядом нашу компанию, почесав бороду. Взгляд этот как бы говорил «Все поняли, что сейчас надо делать?» а жест, явно передавшийся по наследству от Торина, подтверждал надежность намерений гнома: «Вот, смотрите, я делаю точно так, как дядя, когда принимает серьезное решение. Правда, похоже получается?». В общем, я насторожилась еще сильнее. - Разделяемся! – подтвердил мои подозрения старший, немедленно подхватив несерьезный настрой брата, - Собираемся у «Веселого Руфа». – Добавил он немедленно - видимо, считая, что этого словосочетания будет более чем достаточно для того, чтобы никто не потерялся. Бильбо, похоже, разделял мою точку зрения – у хоббита был крайне печальный и недовольный вид, но ему-то что? Он маленький, быстро проскользнет под ногами – его даже никто и не заметит. И кому я только доверилась? Кучке гномов которым самим нужен глаз да глаз? «Странно, что ты только сейчас это поняла» Всевозможные люди, толкавшие друг друга и делающие вид, что так и надо, выглядели несколько непривычно для меня. Их лица имели другие черты, нежели чем те, которые я привыкла видеть на своей родине – надо сказать, лица эти были весьма разнообразными. То они стремились к округлости, и тогда лицо казалось добродушным и веселым, то, напротив – к излишней угловатости, будто лик высекали из камня, и не стали заботиться о плавности линий. Но все они одинаково имели что-то схожее – и эта схожесть пряталась в выражении каждого из попавшихся мне лиц. Взгляд у этих людей не выражал особой возвышенности и мудрости; он был более приземленным и простодушным, нежели чем вечно самодовольные и просвещенные присутствием очень важной мысли физиономии эльфов, которые, казалось, каждую минуту своего бессмертного существования думали исключительно о высоких материях. Люди Эсгарота были просты. Их, быть может, и не заботили давно ушедшие в прошлое мудрые изречения и заботы о еще несбывшемся будущем, но они заботились о дне насущном – о тех, кто был рядом с ними в настоящий момент, и о том, как сделать лучше, чтобы на завтрашний день остались средства на проживание. Они жили, не загромождая себе голову мыслями о высоком и недостижимом, и, быть может, в их существовании была особая философия, которая и помогала им справляться с трудностями. «Живи прямо сейчас, а то, что будет завтра, пусть заботит тебя именно завтра» - таков был их незримый девиз, который читался во взгляде каждого из них. Однако я давно поняла, что моя задумчивость меня губит, являясь основной причиной для рассеянности, вытекающим из которой является множество несуразиц, происходивших со мной буквально на каждом шагу. Как, собственно, и в данном случае – стоило только мне отвлечься на пару минут, пытаясь понять, что за людьми являются жители Эсгарота, как я снова попала впросак. Вспомнив про гномов, я обернулась – и оказалось, что мои спутники исчезли с глаз, словно их и не было. Я осталась совершенно одна, посреди совершенно незнакомой мне площади – одна, если не считать настолько же неизвестных мне людей, и, к тому же, я совершенно не знала, куда следует идти и в какой стороне находится заведение, куда эту компанию разнокалиберных недоросликов сам Моргот потащил. И как оно вообще называется? В голове пронеслась куча вариантов – среди них смутно выявились ассоциации, что в названии было что-то веселое и что-то на букву «Р». Вроде как подлежащее и сказуемое. Но я была слишком увлечена своими мыслями, чтобы полностью запомнить название, которое сказал Фили. А название казалось слишком непривычным и сложным для моих ушей. «Сборище безответственных детей они, а не охотники за сокровищами! Без предводителей вроде Торина или Гендальфа они абсолютно ни на что не способны - да таких Смауг скушает только так, они и почувствовать ничего не успеют. О чем вообще думали эти двое с виду вроде бы умных мужчин, когда набирали отряд? Хотя, это были маг и гном. Чего с них взять, если один только и думает, как кого-нибудь использовать, а второго ослепляют собственная гордость и жажда мести?» Как ни странно, на этот раз со своим внутренним голосом я была абсолютно солидарна. Эх, и почему я не слушала внимательно? Так бы хоть спросила у кого-нибудь из прохожих… Но, как бы не так – было то, что было. Вспомнить название я не могла и на тридцать процентов. Удрученно окинув взглядом площадь в попытке разглядеть хоть один из знакомых силуэтов, я очень быстро поняла, что это провальное занятие. Людей было настолько много, что в череде их облаченных в одежду блекло-серых и грязно-коричневых оттенков фигур, что суетились по своим каждодневным делам, нельзя было разглядеть ровным счетом ничего. Ничего путного – вместо гномов мне попадались жители Озерного Города, и никого из них я и в лицо не знала. Оставалось лишь одно - нырнуть в толпу по примеру гномов, авось, так я смогу пройти через площадь, и волей случая мне выкинет в ту сторону, где находится злочастный трактир. Что я и сделала, немедленно об этом пожалев. Чужие спины и локти, пропитанные убойной смесью из запаха пота, прогорклого масла и рыбы, обрушились на меня, тем самым напрочно искоренив любой намек на личное пространство. Там, где я провела большую часть своей жизни, к толпе было не привыкать – постоянные толкучки в час пик казались обыденной частью каждого рабочего дня, когда впопыхах опаздывая на пары нужно было обладать особой способностью просочиться между такими же опаздывающими, как и ты, которые по необъяснимым причинам собирались в метро и автобусах утром - с восьми до одиннадцати, и вечером – с пяти до восьми. Этот навык я позабыла за время путешествия по Средиземью – совершенно незаселенные кем-либо местности заставили меня привыкнуть к такой привилегии, как свободное пространство минимум на полметра вокруг себя. Но здесь был город – почти такой же, как и тот, из воспоминаний. Разве что отличался он более отсталым укладом жизни и менее каменными зданиями, но обязательные свои составляющие – среди которых было и скопление народа – он сохранял в неизменном виде. Я продиралась через толпу – впрочем, не самую тесную из тех, в которых мне доводилось побывать, и думала о том, что хуже – пауки и Лихолесье, или же вот такой вот город. По перечню неудобств выходила ничья – и там, и там особого комфорта не ощущалось. Но вот среди лавок, до отказа заваленных овощами и рыбой, а так же снующих и толкавшихся людей мелькнул знакомый силуэт. Он не принадлежал ни Кили, ни Фили – которых я, кстати, поклялась ударить чем-нибудь потяжелее при первой же возможности – ни кому-либо из тех, кто так неосмотрительно меня бросил в совершенно незнакомом городе на произвол судьбы. Этот грязно-льняной балахон и взлохмаченную шевелюру цвета ржавчины я забуду не скоро – тот, по вине которого мне пришлось разыграть театральное представление, будучи совершенно к этому не готовой, стоял чуть поодаль, и ко всему прочему, его, казалось, вовсе не заботило скопление народа. Будто он создал вокруг себя защитный купол или еще какую-нибудь магическую уловку – молодой человек с невозмутимым видом торчал пнём, повернувшись ко мне спиной, а все остальные, изредка косясь в его сторону, старались обходить его стороной. И как у него так получается? Ноги сами понесли меня в его сторону, а интуиция подсказывала, что он если и не поможет, то, по крайней мере, хотя бы не навредит. Да и вообще, наводить контакт с «себе подобными» тоже надо, полезное это дело. Вот его я помнила, как зовут – Айян. Это имя въелось в мое сознание по настолько же необъяснимой мне причине, по которой я не могла понять, почему решила, что нужно обязательно к нему подойти. Это решение отозвалось во мне, словно чужое эхо – оно возникло из ниоткуда, и повело меня через заполненную людом площадь, которая теперь казалась свободной. Никто уже не толкался и не норовил толкнуть, словно я сама стала частью того пространства, которое принадлежало этому загадочному незнакомцу. Когда я приблизилась на расстояние не менее десяти шагов, Айян повернулся – так, словно знал, что повернуться надо именно сейчас . И посмотрел на меня так, как в первый момент нашего знакомства – насквозь, как смотрят через прозрачное стекло. Казалось, он видел все. Каждую крупинку, из которых состояла моя жизнь, каждую мою слабость и каждую мою мысль – ту которая была в прошлом, ту которая есть в настоящем, и ту, которая появится в будущем. Я поняла, что ничто не ускользнет от его взгляда. Айян был таким же, каким и показался мне впервые – все так же я терялась в догадках относительно его точного возраста, будто он сам был временем, впитывая в себя прожитые годы всех, кого видел на своем пути. И все так же он казался высеченным из камня, неспособным воспроизводить обычные человеческие эмоции, которые казались низменными, недостойными его и потому ненужными ему. Словно он сам был одним из Валар, пришедшим понаблюдать за тем, как вершится история Средиземья. Когда я достаточно поравнялась с ним, он поднял правую руку ладонью вверх – тем самым давая понять, что мне следует остановиться. Я повиновалась, чувствуя, что не в силах сопротивляться. Меня словно сковали оковы, которые я не могла разрушить - оковы, которые цепким кольцом связывали мою волю, лишая собственных помыслов и способности владеть своим же телом. Теперь он находился на расстоянии протянутой руки, но внимательно его рассмотреть я не решалась. Сила его взгляда казалась во сто крат сильнее взгляда владыки Трандуила, и я не хотела рисковать. Все, что нас окружало, отошло на второй план – будто я попала в отдельное измерение, подвластное только лишь ему одному. Люди даже не обращали на нас внимания, а весь шум, обычно привычный для подобных рынков, какой окружал нас, был приглушенным – таким, каким он бывает, если раздается через тонкую стенку. - Мне известно, что тревожит твое сердце. Но не в моих силах открыть тебе это знание, я лишь могу дать тебе возможность узнать то, что ты желаешь узнать, с помощью одного из тех, кто является моим народом, - говорил он медленно, будто никуда не торопясь, четко проговаривая каждую букву - смысл каждой из букв сливался в образы, ярким калейдоскопом сменяющиеся в сознании, а его голос отдавался в голове звенящим эхом. Понять, что же именно он говорит, в обычном режиме - как если бы со мной беседовал, например, тот же Гендальф, было крайне сложно. - Лишь они подвластны моей воле, да и то не всегда – я создал их в гордыни и непокорности, и потому они сами впитали в себя эти пороки. Большего говорить я не должен, но запомни – не всякий враг тот, кто кажется врагом, и не всякий друг тот, кто кажется другом. Закончив свою речь, он вдруг выпрямился и затем скрестил руки на груди - одним мгновением обретя стать, словно никогда до этого он не был ни хромым, ни горбатым. И тут я не удержалась – желание поднять голову было слишком сильным, несмотря на здравый рассудок, твердивший, что этого делать нельзя. Да покатись оно все к Барлогу, передо мной стоит настоящий Вала, пусть и в одной из своих земных оболочек, и я не упущу свой шанс заглянуть ему в глаза! Его лицо оказалось настолько бесцветным, настолько правильным, что создавалось впечатление, будто оно действительно высечено из камня. Или, по меньшей мере, выковано из металла - матового, будто слоновая кость. Но истина, скрывавшаяся в его взгляде, все также осталась для меня непостижима. Открытая для него, в своем осознании я не могла даже и попытаться распознать и осмыслить ту силу, которая скрывалась в силе Аулэ. - А ты смелая. Быть может, я совершил не такую уж и большую ошибку. Во всяком случае, будет интересно посмотреть на то, что из этого получится, - ответил он на мою выходку. Будучи не в силах уловить интонацию его голоса, я подумала, что он вполне мог бы ухмыльнутся, если бы я умела воспринимать речь и эмоции Вала так, как речь и эмоции обычного человека. Я едва успела осознать, что в ту же секунду он исчез – так, словно его и в помине не было. Протерев глаза по той причине, что их полной функциональности мешал всполох сверкнувших искр – таких, какие являются неотъемлемой частью кузнечного дела, я с недоумением обнаружила, что никакой площади и скопления людей вокруг меня нет и в помине. Толком еще не смекнувшая полный смысл всего того, что со мной только что приключилось и решив отложить это занятие на потом, я с растерянным видом топталась на улочке, что отклонялась от площади, и, ветляя, словно змейка, вела прямиком к окраине города – туда, где заканчивалась обжитая и обстроенная – Эсгаротская - часть озера, и начиналась только вода, которую придавливал со всех сторон туман, в свою очередь лишавший возможности разглядеть хоть какой-нибудь намек на берег, если это понадобится путнику. Только верхушка горы продиралась через эти дебри, гордо устремляясь ввысь и уподобляясь средневековой принцессе. «Тот, кто сразится с драконом, получит власть надо мной» - говорила эта гора всем своим видом, ожидая рыцаря-смельчака, готового положить конец несправедливости. Знает ли она о том, что уже давно нашелся тот, кто всей душой желает вернуть ее? Что тринадцать рыцарей уже стремятся к ее освобождению, и с каждым днём все приближаются к тому заветному дню, когда решится судьба не только Роковой горы, но и каждого из них? По правую руку от меня, на одном из покосившихся от сырости и потерявших от влажности цвет штукатурки домов, выдаваясь вперед, висела разукрашенная витиеватыми лозами винограда вывеска. Среди вышеупомянутых виноградных лоз – нарисованных, впрочем, достаточно небрежно - резвился пёс в явно хорошем расположении духа – застывший в такой позе, будто только что собиравшийся встать на обе ноги, и подобным поведением напомнивший мне тех собак, которых я видела в доме Беорна. Над всей этой композицией красовалась буро-коричнево-золотистая (казалось, забывшая, какой именно цвет она должна иметь) надпись, верхняя часть которой означалась в название – «Веселый Руф» - а нижняя – в обещание, что в сием заведении любого ожидает радушный прием и отменный эль. Радостные голоса и звуки веселой музыки раздавались сквозь деревянную дверь, что принадлежала этому дому, тем самым подтверждая, что это место - именно то, что я и искала. Что ж, как бы то ни было, в моем столь странном приключении есть свои плюсы, и, похоже, Вала – действительно весьма полезные создания.