Не оставляй меня в темноте

Елисей

Когда он «вел себя плохо», они не выключали на ночь свет — нестерпимо яркий, электрический, он становился особенно невыносимым из-за этих белых стен, которые отражали его во все углы. Тонкое одеяло не спасало ни от этого света, ни от холода, подушка парню не полагалась. Через несколько дней Се перестал вести себя плохо. Он понимал, что все могло оказаться намного хуже. Что его могли обкалывать до состояния слюнопускания, или устроить шоковую терапию, или привязать его к железной привинченной к полу кровати, в конце концов, но его всего лишь держали в этой комнате, о белоснежные стены которой захотелось разбиться уже на второй день. Дважды в день приходил невысокий мужчина с залысинами в сопровождении огромного мужика с приклеенной по губам вежливой улыбкой. «Доброе утро, Елисей», — говорил он. Или «Добрый день, Елисей», — поправлял очки на переносице, складывал руки за спиной и добавлял: «Сейчас Михаил даст вам лекарство». Михаил протягивал в огромной ладони несколько таблеток и сжатый в кулаке стакан воды. В первый раз Се отказался, тогда санитар все с той же улыбкой скрутил его, надавил пальцами на скулы и затолкал таблетки в глотку, заставляя кашлять, задыхаться и размазывать по лицу слезы и сопли. После этого Се исправно глотал таблетки, послушно открывал рот, позволяя санитару убедиться, что все необходимое успешно проглочено. От таблеток тошнило и хотелось спать. Через несколько дней Се перестал злиться: за похищение, обкромсанные дреды, снятое с лица железо. Это было странно, он был уверен, что никогда не простит такое надругательство над собой, но теперь лишь тоскливо проводил ладонью по изуродованной прическе и немного жалел, что в комнате нет зеркала. Страха тоже не было. Зато была усталость. Эмоциональные вспышки, преследовавшие первые дни, вымотали, но теперь сошли на нет. Волноваться о себе или о Эрике, который наверняка места себе не находит, было невыносимо. И Се не волновался. Дверь открылась, когда Се с любопытством рассматривал щель в углу. Он заметил ее сегодня утром, и она сразу завладела его вниманием. «Здравствуй, Елисей», — сказал док и жестом пригласил санитара подойти к пациенту. Се не был уверен, что «Елисей» — это к нему, но ему не понравилось, что человек положил руку на плечо и попытался привлечь к себе внимание. Щель в полу казалась куда более важной. Он раздраженно дернул плечом и скинул с него руку. Док цокнул языком. «Пожалуй, нужно увеличить дозу, — сказал он. — Михаил, вот, возьмите, пожалуйста». «Ему не много будет?» «В самый раз». Какое-то тревожное чувство проклюнулось в груди, и Се не стал сопротивляться, когда пальцы сунули в рот сразу несколько таблеток. «Запейте водой», — любезно сказал санитар и протянул Се стакан. Вода в стакане была прозрачная-прозрачная, казалось — густая, тягучая, она мерно колыхнулась в стакане, когда Се взял его из чужих рук. Острый электрический свет делал эту воду похожей на стекло: Се с интересом заглянул в стакан и посмотрел сквозь воду на свои ноги. — Почему я босиком? — Вы бросались тапочками в санитаров, — сказал доктор. — Вы помните? Се не был уверен, что помнит, переступил с ноги на ногу и сделал глоток — таблетки уже неприятно горчили во рту. — Хорошо, — сказал док. — На ужин сегодня рыба. Михаил вынет из неё кости. После таблеток его снова тошнило. Сильнее, чем обычно, так, что он лежал, сжавшись в комочек на твёрдой кровати, а по щекам лились слезы. Потом он уснул. Все было совсем неплохо. Се снились кислотно-зеленые сны и кислотно-зелёным воспринимались и док, и санитар, и собственные руки. По белому потолку расплывались белые узоры, а если долго-долго смотреть на лампу, а потом жмуриться изо всех сил и снова открывать глаза, и жмуриться, и открывать глаза, и жмуриться, и смотреть сквозь пальцы, на пальцы, и все вокруг такое белое, светлое, чистое. Дверь открылась резко, в палату вошел человек, а вместе с ним пришел шум. Расслабленное сознание захлестнуло то ли беспокойство, то ли недовольство. Се посмотрел на вошедшего, тот смерил его равнодушным взглядом и что-то крикнул в проем двери. Голос у него был неприятный. Когда парень попытался подойти, Се спиной вжался в стену. Светлые равнодушные глаза настороженно замерли, и чужак снова обернулся к двери. — Влас! Когда в комнату вошел второй, Се интуитивно потянулся к равнодушному. Потому что этот был какой-то обезумевший. — Се… Дурацкие две буквы. Глаза у него были злыми, они сверкнули маслянистыми пятнами от яркой лампы, когда он подошел близко и кинул в него куртку. — Одевайся, мы уходим. Се бы и поспорил, но это было бы слишком энергозатратно, так что молча натянул на себя пахнущую табаком вещь и вжихнул молнией. В голове начали формироваться связные мысли. Например: «Что-то странное происходит». Например: «Было бы не плохо отучить его курить». — Пошли, Се, — парень протянул ему руку, и Сей вцепился в нее слабыми пальцами. — Если придется бежать, то я не смогу. Парень, что со злыми глазами, удивленно уставился на него, а равнодушный довольно хмыкнул. — Я тебя дотащу, если потребуется. Он выглядел так, словно мог с легкостью уволочь с десяток таких как Сей. В коридоре было темно и тихо: Сей осторожно переступил чье-то тело в форме санитара, но в темноте не разглядел, его ли это санитар. Он быстро шел следом за обезумевшим, который слишком сильно сжимал его руку, но Сей был не против чувствовать хоть какую-то надежность, пока его ведут по коридорам в темноту. В здании пахло лекарствами и чем-то легким, слегка уловимым, сладковатым — Сей когда-то читал, что безумие имеет свой особый запах, но не был уверен, что речь шла об этом. Интересно, если бы он просидел в этом месте достаточно долго, он бы пах как сумасшедший? Или для этого нужно быть настоящим сумасшедшим? А сложно ли свести человека с ума? По его мнению, совсем безумные должны были пахнуть потом и мочой. Ох, а ведь сегодня его мыли — любимый санитар посадил его в пластиковую детскую ванну в пустой облицованной грязно-белой плиткой комнате со сливом в полу и отдраил мочалкой так, что кожа потом горела под струями воды. Сей помнил все это смутно, он как раз проглотил пару таблеток и думал, как бы не блевануть. На улицу они вышли неожиданно, вот коридор ложится под ноги, а вот уже в ступни впивается крупный щебень. — Пшш, — Сей отдернул ноги и с возмущением уставился на своих провожатых, которые не озаботились обувью для него. Равнодушный сделал шаг вперед, но Влас резко встал между ними. — У тебя руки в крови, — сказал он, и Сей увидел, что руки у него действительно в крови. — Ты заляпаешь его. — Я нормально, — сказал Сей. — Так дойду. Равнодушный кивнул в сторону, и Сей увидел, что щебень был насыпан вдоль дорожки, отделанной гладким булыжником. — Спасибо. Камень был холодный и влажный, Елисей надеялся, что не придется бежать — не хватало еще, чтобы слабые ноги подвели, и он растянулся всей тушкой и выбил себе челюсть. Фонари светили тусклым желтым светом, и Елисей был ему рад. Наверное, он выкинет весь белый шмот из своего гардероба. Впереди замаячил КПП. — Там же охрана, — тихо сказал Елисей. Один из охранников говорил по телефону у шлагбаума, второй наверняка сидел внутри. Охранник заметил их и махнул рукой, подзывая к себе. Равнодушный уверено двинулся в его сторону, Влас потащил Елисея вслед за ним. — Долго, — сказал парень в форме охранника, убрал мобильный в карман черных джинсов и посмотрел на Елисея. В свете желтого фонаря глаза его отдавали вишней. Винно-пьяные глаза. — Я сказал им взять тапки для тебя, но как видишь. — Не сахарный, — буркнул равнодушный и первым пошел к автомобилю, который стоял недалеко от шлагбаума в тени деревьев. — Ты отключил камеры? — Зачем? Камеру пишут, только не то. Здесь никого не было, ничего не случилось, — он продолжал смотреть на Елисея, и тому стало неуютно. Он чувствовал, что тоже не представляет для него интереса, но равнодушие его было другого рода. Если светлоглазому парню был неинтересен конкретно он, то этого не интересовала вся эта ситуация. Ну или, по крайней мере, она была ему просто скучна. — Ты с нами поедешь? — Нет, — парень с пьяными глазами ухватил Елисея за плечо и потянул за собой. — Давай отойдем. Влас издал какой-то задушенный звук, но руку отпустил, и Елисей покорно пошел следом. Есть люди, с которыми ты просто не хочешь спорить. — Все нормально? — спросил парень, когда они достаточно отошли. — Соображаешь? — Да. Кормили какой-то дрянью, что я на собственные пальцы залипал, но сейчас все нормально. — Хорошо. Они не стали бы давать тебе ничего по-настоящему серьезного, но я дам Власу номер одного врача — он тебя посмотрит, мало ли какие остались побочки. — Спасибо, — Елисей не знал, как реагировать на эту заботу. При том что в голосе парня заботы не было ни на грамм. — Это мать Власа. В темноте глаза парня были совсем черными и внимательно смотрели на него. — Ты боишься? Ярко-красные губы растягиваются в улыбке, и по комнате разносится громкий, абсолютно безумный смех. — Да. — Влас любит свою мать, — сказал парень, и голос его стал тише и глубже. — Вряд ли ему удастся избавиться от ее влияния. Пока она жива, разумеется. Елисей вскинул на него потрясенный взгляд. — Что ты предлагаешь? — Я? Я ничего не предлагаю, — он беспечно пожал плечами. — Вот уж не думаю, что имею право решать такие вещи. Но вот ты… — Я? — Ты мог бы попросить меня помочь. — Зачем… зачем это тебе? — Я просто не думаю, что Власу нужно больше одной больной привязанности. Больной привязанности. Это он о нем. Это за ним Влас ввязался во все это. — Но решать тебе. Да или нет.

***

Равнодушный высадил их возле дома. — Почему мы не поехали к Рику? — спросил Елисей, узнав знакомый подъезд. — Представляю, в каком восторге будут мои соседи, когда я заявлюсь по среди ночи в этой больничной робе. — Всем наплевать, — сказал Влас, бережно взял его за локоть и повёл к дому. — Не скажи, — Елисей не стал отдергивать руку. Ладонь Власа была горячей, и Елисей вдруг отчетливо понял, как замёрз. Дома было хорошо. Как… как дома, собственно. Елисей с нежностью провёл по поверхности старого комода в прихожей — когда он был маленьким и бабушка ещё не вышла на пенсию, она оставляла ему здесь тарелку с вкусняшками и записку с каким-нибудь пожеланием. Так что, когда он приходил со школы, его всегда ждал сюрприз. Сей тоже оставлял что-нибудь в ответ: научился делать из бумаги цветы и птиц, бабушка хранила их в обувной коробке в шкафу. — Есть хочешь? — спросил Влас из кухни. — А у нас что-нибудь есть? — Только печенье, но я могу сбегать в круглосуточный или заказать что-нибудь. — Нужно было ехать к Лексу, — Елисей прошёл на кухню. — Я могу тебя отвезти, — Влас замер у окна: сосредоточенный, тревожный, белый, как бумага с тенями под глазами. — Ты вообще спал? — Иногда, — Влас дернул плечом и достал телефон из кармана джинс. — Сейчас закажу такси. — Не нужно, — Елисей сам не знал, почему его остановил. Но Влас вскинул на него жгучие, полные какой-то тоски и благодарности глаза, что пробрало до самых внутренностей. Они молчали, Елисей смотрел в эти жгучие, и из горла поднимались слова, которые он никогда не хотел бы произнести. Просто потому что надеялся никогда больше не вспоминать. — Это была твоя мать. Она пришла, открыла дверь ключом, дала мне таблетки, — картинки неровной мозаикой складывались в голове. — Сказала, что если я не выпью, она тебя убьёт. Что у неё поднимется рука, поднимется, потому что ты предал ее, бросил ее. И глаза у неё были такие безумные, одержимые. Он вдруг понял, что его трясёт. Что волнами накатывает не просто страх — ужас, холодный, отчаянный ужас, а перед глазами мелькают картинки: женщина с красной помадой, доктор с залысинами, равнодушный парень с кровавыми руками. А в голове фейерверками разрываются воспоминания: как он трясущимися руками высыпает на ладонь таблетки, как уверенно смотрит на него чёрное дуло пистолета, как женский голос тянет гласные: «Я убью его». Он помнит руки санитара у своего горла, помнит, как в первую ночь в ослепительно белой комнате сидел на кровати, сжимая руками колени, и шепотом звал Власа. — Эй, — Влас оказался совсем близко, притянул его к себе и прижал, — мы тебя вытащили. Он его вытащил. — Я знал, что ты это сделаешь, — глухо сказал Елисей, ткнувшись носом в изгиб шеи. — Ни минуты не сомневался. Влас обнял его сильнее, шумно вдохнул воздух, а потом сполз вниз, упал на колени и ткнулся лицом ему в живот. — Прости, — глухо сказал он, и Елисей вздрогнул, столько отчаянья было в его голосе. — Прости. Это из-за меня все, из-за меня ты ушёл, из-за меня ты оказался там. Моя мать никогда бы не тронула тебя, если бы не я. Ты меня спас, а я все испортил. Прости. Прости. Только не гони меня. Я сам уйду, но позволяй мне иногда видеть тебя, я научусь снова быть тебе другом, Се… — Не сокращай мое имя до двух букв. «Но решать тебе. Да или нет». — Встань. Жгучие глаза, от которых жарко, и неловко, и странно. Странный парень, злой, надежный, верный. Влас. Губы у него сухие, искусанные, твёрдые. Такие же горячие, они обжигали в ответ губы Елисея, и Елисей поймал себя на том, что плавится под этим горячим. Влас сначала вздрогнул под этим поцелуем, весь как-то сжался, будто в ожидании удара, а потом подался на встречу, прижал к себе, ответил на поцелуй. Осторожно-осторожно, боясь то ли спугнуть, то ли еще чего. Елисей не боялся. Елисей так отчетливо помнил, как в белой комнате сжимал глаза и представлял, что Влас его находит, что Влас забирает его с собой. Слишком хорошо помнил, как холодно ему было без него, и слишком хорошо представлял, как холодно ему будет без него. А значит, нельзя дать ему уйти. Он сам подался навстречу, прижался еще ближе, положил руки ему на шею. И потянуло внутри: тоскливо, больно, сладко. Горячие губы обжигали губы, скулы, спускались ниже — за ухо, вниз по шее, по ключицам. Сознание поплыло, он откинул голову назад, и почувствовал, как в шею вцепились зубами: осторожно, но укус отдался жаркой волной внизу животу. И потянуло снова — еще ярче, еще слаще, еще больнее. Он вплел пальцы в жесткие отросшие волосы, сжал, дернул голову на себя и впился губами в чужие губы: сильно, сильно, словно выпивая душу, выпивая всю любовь, весь этот огонь, который позволял Власу всегда оставаться таким горячим. И Влас едва слышно застонал в его поцелуй, едва слышно зарычал, куснул за губу, впился уже сам, выпивая его в ответ: выпивая его холод, его страх, его душу. Оставляя после себя лишь оболочку, полную этого их общего огня. — Я тебя люблю, — сказал Влас, на мгновения отрываясь, и так близко — глаза в глаза, — я люблю тебя. Можно? Слова ножом полосовали под ребрами, и Елисей только застонал обреченно и отчаянно и кивнул, снова прикипая к губам. Руки Власа скользили по его ребрам, бокам, бедрам, и Елисей сам принялся шарить руками, не вспоминая, что, в общем-то, понятия не имеет, что и как делать с парнем, он просто хотел и чувствовал, что его хотят не меньше. — В спальню, — скорее выдохнул, чем сказал он между поцелуями, но его поняли. До кровати они добрались не размыкая поцелуя, Елисей просто почувствовал, как она толкнулась ему под ноги, и упал на спину. Поднялся на локтях, отползая выше, позволяя себя раздевать. И в тот момент, когда он был совсем обнаженный, Влас еще оставался полностью одет. — Бесишь, — то ли прорычал, то ли прохныкал Елисей, попытавшись стянуть с парня его футболку. И если с ней получилось, то ширинка джинсов поддаваться не хотела. — Бесишь, — повторил он и упал на спину, раскинув руки. Влас судорожно вздохнул и прикипел взглядом: горячим, внимательным, безумным, как никогда, и Елисей улыбался под этим взглядом. — Хочу тебя, — сказал он, и Влас упал сверху, упираясь руками в одеяло по обе стороны от головы Елисея. — Ты уверен, что можно? — срывающимся голосом спросил Влас, и Елисей подумал, что творит что-то безумное, что-то, что уже не исправить, и это что-то совершенно бесчестно по отношению к Власу. К его Власу. Он потянулся за поцелуем, и Влас ответил, закрывая свои невозможные умоляющие глаза, выворачивающие душу на изнанку. Елисей провел ладонью по поджавшимуся животу, ниже, по грубой ткани джинсов, и Влас задохнулся, оторвался от его губ и задохнулся снова, от еще более резкого движения ладонью. — Я думаю, ты хочешь их снять, — Елисей улыбнулся, и ему показалось, что такая улыбка уж точно ему не свойственна. Влас лихорадочно стащил джинсы, отчаянно путаясь в штанине. И Елисей вдруг рассмеялся, настолько этот Влас был не похож на себя обычного: невозмутимого, резкого, мрачного. Он снова опрокинул его на себя и вцепился зубами в мочку уха. — Ты потрясающий, — и задохнулся сам, когда горячая ладонь обхватила его и сжала. — Грахх, дааа… Он больше не говорил и не смеялся, тяжело дышал Власу в ухо и чувствовал под своими пальцами чужую твердую бархатистую плоть, и чувствовал у своего уха рваное дыхание. И огненным сжималось в низу живота, и оглушало биение собственного сердца. — Люблю тебя, — обожгло кожу за ухом, и стало хорошо-хорошо, и легко, и правильно. — Я не прогоню тебя, — поддаваясь этому порыву, сказал Елисей, и точно знал, что говорит правду. — Я больше никогда тебя не прогоню. Теперь я твой, слышишь? Теперь я твой. И, кажется, само сердце свело судорогой, когда волна удовольствия пронзила до кончиков пальцев, и он почувствовал влагу на своих пальцах. — Я запомню, что ты сказал, — Влас потерся носом о его щеку и прижал к себе.

***

Влас дышал глубоко и спокойно, Елисей положил ладонь на его грудь и почувствовал, как осторожно и уверенно бьется сердце. «Тудум-тудум» отдавалось в ладони. Он смотрел на его лицо: тонкие губы, такие горячие, такие нежные, и угольно-черные ресницы, и тени под глазами. Такой уставший, такой умиротворенный. Его Влас. — Мой Влас, — прошептал он совсем тихо, но даже так горло схватил спазм, и в груди скрутило тугим комком. Эхом раздался в голове чужой вопрос: «Да или нет». И его ответ. Он выскользнул из объятий и вышел из комнаты. В ванной включил воду и посмотрел в зеркало. Он тоже осунулся за эти дни, заострился. Лицо было таким непривычным без всего железа, словно чужим, но Елисей вдруг понял, что никогда больше его не наденет. Это было не сиюминутное желание, продиктованное эмоциями. Нет, просто осознание, и стало совсем паршиво. Быть может, когда-нибудь он даже снова накрутит дреды, но лицо точно останется таким же, как сейчас. С этими глазами, которые смотрели в вишневые глаза, с этими губами, которые отвечали. Ему все еще было холодно. Он снял футболку, обнаружив, что футболка на нем — Власова. Она пахла Власовыми духами, и этот запах успокаивал, укутывал собой в атмосферу надежности. Елисей криво усмехнулся. Залез под душ. Слишком горячие струи полосовали кожу, изгоняя из-под неё поселившийся морозец. Ему казалось, что она оставит после себя алые полосы, и придется объясняться перед Власом. Он просто скажет ему, что замерз. Просто, что замерз. Я не прогоню тебя. Я никогда тебя не прогоню. Теперь я твой, слышишь? Теперь я твой. Елисей сжался в комок на дне ванны и зарыдал.