Тьма на тьму

      Выёбывание мозгов — это настолько повседневное задание, что даже если б этот старый хрен пришёл ко мне ночью и заорал на ухо что-то вроде:       — Дымова, блять!       Меня бы не удивило, но и вам сдохнуть, Андрей Петрович.       Вообще это была десятка в десятку — из всех попасть к вот этому, когда остальных тренируют вполне себе такие хорошенькие женщины — Насть бы знатно поржал, наверное, как и брат. Хотя лучше пусть катится далеко и надолго — мне ещё три месяца торчать, а потом одновременно и учиться, и работать — к хренам такую жизнь, приправленную кровью и расчленёнкой.       Обыкновенный циничный армейский юмор — ну что ещё так развлечёт в этом унылом месте, как не анекдот про оторванные ноги?       — Дымова!       Ну, может быть, труп сего объекта.       Вообще поймать один раз за сигаретой на дежурстве и ебать только из-за этого, притом, что на моём счету ничего более — такое расценивается как прямое заявление о войне, не иначе. И, в принципе, я вполне принимаю вызов — как месяц назад записал, так теперь не нагнуть, зато он у меня раком стоит — отлижет, чёртов сучонок, как миленький — и берцы тоже обслюнявит. Но уже сам — по собственному желанию.       Впрочем, милый Эндрю сам навряд ли выполнял все эти требования — напрямую не попадался, но всем и так ясно, что мутит и по-крупному. А вот в чём — вопрос. Хотя у меня это, наверное, карма такая — попадать в руки к всяким слизням. К мудилам и сукам, если точнее — за некоторым исключением.       — Ды, — он, запыхавшись, встаёт передо мной, — мо-ва.       — Товарищ командир, я!       Вот только попробуй сказать, что слишком быстро бегаю, язвлю или хочу тебе яду подсыпать. Хоть и всё это правда — но хуй ты докажешь, мразь. Последил бы лучше за собой — то-то какой-то странный пакет на прошлом наряде лежал в столовой.       — Сколько я сказал бежать?       — Тринадцать километров, товарищ командир.       И вот так начинается всегда, но я знаю — в этот раз он окажется лохом. Ну же, спроси, — покажи, насколько на самом деле ты туп.       — И сколько же ты пробежала?       — Тринадцать километров, товарищ командир. Как вы и пометили линией в самом начале.       Он опускает взгляд на землю, смотрит, а его лицо вытягивается — выкуси-ка. Какая-то девка хихикает — они тут все такие. Будто его зэковский вид может хоть чем-то привлекать — милого Эндрю как раба и можно только использовать. Вот тут-то польза — сидишь себе, не беспокоишься о хозделах. Главное, чтобы с домом ничего не сделал.       — Чумина! Пять километров! И, — Андрей поворачивается ко мне, — Дымова, молодец.       О, какие мы словечки знаем.       В принципе, пусть катится к чёрту. Как и всё моё прошлое — не думать бы об этом ночью. А они лезут — раньше нет, а сейчас будто бы что-то поменялось. Будто это надо — а я не понимаю, зачем и почему, считая лишь пустой тратой времени. Бессмысленно ведь это, да?

***

      Всё же единственное жизненное удовольствие — это душ после дневных работ. Особенно после общения с такими ублюдками — не прикопается, мразь, больше нет. В следующий раз я устрою ему в разы круче — не просто насмешки, а порчу жизни. В конце концов, не так уж много ему осталось меня терпеть.       — Дымова, эй, чё насчёт тёрок с милым Эндрю?       Чумина здесь — это как в заезжанных сериалах про школу — тупая сука вроде, но разве что не бесит — исправно слушается, хоть и нарушает — так, как здесь принято. Выделяется из этой среды что своим громким голосом, а больше и ни чем.       Но прозвище командиру всё ж она дала, а мне и понравилось — его бесит, но подходит идеально. Думаю, если однажды проговорюсь и назову — бошку сразу открутят, если не оторвут. Если сумеют добраться, конечно же.       — Чего с ним не так?       — Всё так, — она льёт себе прямо на лицо воду — ей-богу, никогда не понимала почему они при этом не захлёбываются, — говорят, у него тут сестра, а кто-то там хороший знакомый и определил. Не ты ли?       — Ну нахуй с ним в родне быть.       Чумина снова хихикает, отплёвываясь от воды. Бесит своего возлюбленного именно этим — он ей слово, она — смешок. В принципе, поделом.       — Очень даже похоже.       Я пожимаю плечами. С родным братом меня вообще вровень не ставили — был даже слушок, что мы сводные. Слишком разные и по внешности, и по характеру, но ведь всё равно как-то верили в это. Из-за общей цели — подлизывание к Настю на благо собственной семьи.       Как собачки из цирка плясать перед ним, неизвестно зачем. Несколько лет в мусорку.       — Перестань собирать слухи.       Какая-то безымянная девка корчит кислую мину, пока Чумина вытирает голову. Она хмыкает, обвязав полотенце вокруг талии — не прикрывает грудь, надеясь встретить этого утырка. Дохлый номер, но для такого, как он — действенный. Только такие неотёсанные дурачки и ведутся-то.       — Уж кто бы говорил. Заглядывай в рот ему и дальше.       Девка же, прикрыв глаза, поворачивает голову ко мне, резко их распахивая — направляется прямиком сюда — просто, без хмурого выражения или улыбки. Она так по-обычному спрашивает, будто мы подруги:       — Хочешь, посижу с тобой на следующем наряде?       Интересный вопрос. И интересный выбор — крыса или я симпатична. Или как ещё одно срединное — нечто другое.       Хотя конечно здесь нечто другое — будто жизнь мне подкинет что-нибудь стереотипное, с которым я справлюсь на раз-два. Такого, естественно, никогда не произойдёт.       Как и полного ухода моего прошлого. Три месяца — и точка отсчёта закончится. Кто когда придёт, не умрёт ли, убьёт меня — странный круговорот, он не воздушный, а сплетённой из ниток, которые по отдельности не существует, но вместе составляют такой узорчатый шар — конструктор, что при одной повреждённой детали может убить меня. Он может убить и каждого в жизни — но я не знаю, когда и почему.       — Вали к чёрту.       Заводить новых друзей здесь чревато. Я хочу переждать, не откинувшись и не подкинув проблем себе — мне наоборот бы их решать научиться. Не так, как в лицее — намного лучше.       И всё же в чём Лёля был прав про меня и Настя, так это про то, что я ему действительно важна — хрен знает, в каком смысле, но навряд ли он оставит меня в покое. Надавит больше, чтоб не рыпалась и делала то, что надо — это да. Даже предоставит все условия.       Но больше и ничего — как и несколько лет назад, будет стараться убивать личность. И я уже не знаю, сколько его черт содержу я — храню ли намеренно, важно ли это мне. Я лишь могу барахтаться с помощью него — даже сейчас, где он имеет мало влияния.       Никогда ведь не влезал в политику — и правильно, вообще-то, делал.

***

      Какая-то слишком муторная неделя без сюрпризов тянется медленно. И скатывается вот в это вот.       У Эндрю, наверное, чуйка на курево — это ладно, с этим можно смириться и дождаться наконец-то освобождения. Но то, что сейчас она, улыбаясь мне, чистит картошку, ещё предлагая помощь и советуя:       — Лучше резать более длинными кусками.       А то ли я, блять, не знаю.       Хотя, в принципе, плевать. Скоро возвращаться к Яне — у неё теперь новый дом и учёба в хорошем ВУЗе — не мажористом, но всё равно часто прогуливает. А когда прогуливает, работает — как белка в колесе крутится, но ей это скорее нравится — выводить линии, потом ещё выкидывая в мусорку весь десяток или даже всю сотню — и так на следующей уже получается.       Самомазохизм, но я ведь тоже убиваю свой организм, куря. Хоть сейчас и в разы меньше, всё-таки мысли о прошлом убивают и мою нервную систему — может быть, даже лучше. Медленней и мучительней — даже без удовольствия.       — Я из Костромы, — она, успев на несколько секунд, забирает из ведра самую большую картошку. — А ты питерец, так ведь?       — Заметно, что нарик?       — Нет, просто нашла твои документы.       Как всё просто, оказывается — не украла, не занималась противозаконными действиями, за которые можно отхватить, а нашла — прям на земле лежали.       И всё же с ней связываться не стоит — не как Насть, но есть отголоски — такая же ебанутая. Не сомневаюсь, что хоть и идёт напролом, использует всё-таки склизкие методы.       А она, перестав улыбаться, кидает картошку в кастрюлю, смотрит мне в глаза — на автомате проделывает движения. Размыкает губы, то ли выжидая чего-то, то ли сама решается — неизвестно на что и для чего. Она, вытерев руки о подол, кладёт подбородок на руку, опираясь локтём о свою ногу. И, прикрыв глаза, выдыхает, быстро, но чётко произнося:       — Ты мне нравишься.       И такое вызывает у меня лишь фальшивую усмешку — это у меня уже привычка. Как и выучил Насть — перерезать бы ему горло.       — Вот заебись. Предлагаешь мне прям тут тебе отлизать?       — Нет.       — Ну и иди нахуй.       А она вместо того, чтобы обидеться, лишь улыбается довольно, говоря губами — медленно, чётко, чтобы мне было видно:       — Я сама доставлю тебе удовольствие.       Кривота улыбки уже начинает бесить, но, смотря на моё хмурое лицо, она продолжает улыбаться. Будто бы я её не оскорбляю и не унижаю, а лишь нормально разговариваю — по-дружески или в том смысле, в котором она хочет.       — Ну и попробуй, безымянка.       А больше и ничего ни от меня, ни от неё. Всё так же дочищаем картошку в тишине, как и в начале, расходимся по своим делам — мне-то никто не поможет тут: досье не найдёт, для сестры не продвинет. Всё надо самой — как и раньше в чёртовом лицее, только теперь разве что без лишних проблем — без слухов, излишних избиений, изнасилования или чего-либо ещё.       Без компроматов — если надо, то делать сейчас, а не потом, что-то рыская.

***

      В третий раз нарушить правила в конце года — плохо. Но вытянутая морда стоит всех нарядов — от двенадцатичасового стояния до драяния унитаза — брезгливостью я никогда не отличалась. Иначе бы уже давно не вытерпела у Настя — буквально с первой встречи.       Но нахождения в одном пространстве с ней ни что не стоит — даже уход или перенаправление Эндрю. Или что-нибудь покрупнее, о чём я не хочу вспоминать сейчас — не то настроение.       — Ну, чё те?       Она, не очень-то долго затягиваясь, подползает ближе ко мне — кладёт голову на плечо нахально, совершенно не обращая внимания ни на мою реакцию, ни на то, что это, вообще-то, называется домогательством. Лежит, выпускает практически прозрачный дым — хорошо, что ноги не положила. А может ведь — даже без желания.       — Ты, — хриплым голосом говорит она, — спала с кем-нибудь? Была изнасилована?       — У меня есть личный психолог. И нет, я ему плачу не за это.       — Отвергнута парнем или девушкой?       Можно было бы её стукнуть, чего мне сейчас хочется, но эта девка — не остальные простушки, прибывшие из деревни. Она похожа на Настя именно такой чертой — богатством и умом, что используется отнюдь не в благих целях. Никаких мероприятий по спасению инвалидов или кого-либо ещё — разве что ради поддержания репутации в обществе, не более.       И всё-таки мне даже не стоит рыться в её грязном белье — ещё одну информацию я не потяну.       — Отъебись.       И она, в принципе, слушается — усмехается, чмокает в губы быстро и уходит куда-то. Не обслюнявила даже, как иногда делал Насть или слишком борзые — бывали даже такие раньше, надо же.       А сейчас навряд ли ко мне подойдут — стреляю лучше, бегаю быстро, хотя выносливости мне и не достаёт. Чёртовы сигареты вкупе с раннее повреждённой рукой — и ведь, как и обещал, так и не записали мне в досье. А всё равно мразь мразью остаётся.

***

      От неё веет алкоголем — дышит мне куда-то в шею, держась за меня. Опирается, не в силах координировать даже движения рук — спотыкается о свои же ноги, ещё при этом охая и слишком резко выдыхая на мою шею.       — Лена, — прижимается своей макушкой сильнее к моей щеке, — разве тебе не приятны прикосновения моих волос?       — Сбрось самомнение, — хочется ещё кое-что добавить, но захлопываю рот.       А её это раззадоривает — цепляется сильнее, даже пытается ноги мне закинуть, чтобы несла. Красная, молвит какой-то бред — тараторит даже, запинается, не выговаривает, сплёвывает, соприкасаясь со мной кожей или волосами — или одеждой, что лучше. По крайней мере, на ткани нет ещё чёртового спиртного.       А у Настя одежда всегда смешивалась с алкоголем и кровью. Стереотипно даже чуть, а всё равно чувства другие.       — Произнеси, — она старается шептать в моё ухо, не касаясь его губами. И тщетно вообще-то, — моё, — и руку чуть ниже старается сдвинуть с моего плеча, — имя.       — Я его не знаю, — и перехватываю за талию, другой рукой доставая ключи из кармана, — дура.       Хотя она и так это прекрасно понимает. Мне так кажется — может, из-за не моргнувших глаз или не дрогнувшего тела. А может, из-за её дыхания — вполне нормального.       Всё это слишком странно. Её личность в моём понимании вообще с этим связана слишком крепко. Не так, как Насть — вроде и поверхностно, а вроде и сам является сердцем, которое и само по себе может существовать — отдельно от организма. Биться, перекачивать в себе кровь, находя где-то. Будто сам он — отдельный организм, который вроде выполняет полезную работу для всей системы органов, а на самом деле является паразитом.       Я затаскиваю девчонку к себе даже не раздумывая. Хотя сейчас бы лучше, плюнув, использовать «это не моё дело», забив такой большой, шикарный болт. На прошлое в том числе.       Дойти бы уже, блять, до кровати и всё. Пусть сама добирается — может же. И мыться не надо даже вовсе — просто доползти до койки. Делов-то.       — Нина.       С армией я иногда даже не могу заправить нормально кровать — дома не бываю или времени. Хотя когда я беспокоилась об этом? Одеяло с подушками на месте — и хорошо.       — Чё?       — Меня зовут Нина.       Снова мозг нагружать ненужными именами — Щербатов, Ковалёв, Сташ, Насть...       А вот про Лёлю лучше не думать.       Хотя всё равно они уже не со мной — Яна не приезжает проведать. Но у неё есть причина, которая состоит, как бы иронично ни было, во мне. Яна уважает моё мнение, пусть и не соглашается.       А я всё-таки надеюсь, что она рассказывает мне действительно всё.       Новоиспечённая Нина сбрасывает ветровку, тянется к обуви и сваливается с комода. Ну, не всем дано обустраивать жильё со вкусом — мне достаточно практичности. Навряд ли у того же Эндрю с деньгами комоды стоят вместо нормальных сооружений — хрен знает, как те зовутся.       — Лена, помоги.       А вот и статус даже вернулся — болт — не болт, а у Настя привет найдётся. Даже если он об этом не узнает. Но лучше бы первой весточкой от него было бы что-то вроде «ты получила это, потому что я сдох».       — Клуша.       А всё-таки поднимаю, снимая с неё обувь. Как беспомощный кусок мяса — дай божечко, чтобы все такими остались. Желательно навсегда — меньше проблем, меньше хлопот.       Умирать я сама не хочу.       — Лена-а, — снова растягивает как он. Как раньше Насть делал всегда — особенно после, блять, чёртовых пьянок. Она, наверное, даже ближе к нему, чем я сама могу представить.       — Чего, блять…       — Мне плохо.       Эндрю завтра будет хорошо. Настолько, что он, может быть, даже выпьет. А оно и к лучшему — ебнётся с берега или с карьерной лестницы неважно, лишь бы ушёл. Не найдут замены — соединят, чего нет. Всяко будет лучше того, что есть сейчас — и вообще, и конкретно с ней.       — Водички бы.       — Сиди.       Мне ведь не привыкать — у Настя такое раньше каждую неделю было. Можно помянуть старые времена: начать снова самобичевание, упиваться взглядом в никуда, не чувствуя своего физического тела из-за боли. И из-за того, что оно находится в реальности. А колюще-режущего у меня всё равно нет — от повешивания не тот эффект будет. С порезами можно красиво или даже заставить людей думать, почему я написала то-то на зеркале кровью — в общем-то, оставить какую-нибудь хренотень. И будет аж хорошо — может, даже в историю внесут, начнут биографию изучать, а оттуда — выйдут на Настя и…       А считается ли стёб над собственными принципами аморальным поступком? Или в это включается только когда ты типо других задеваешь? Потерянный мир.       Девка что-то пытается сделать — ползает своими руками по моему телу, пытаясь то ли попросить меня взять покрепче, то ли бросить к хренам и оставить здесь. Ей, наверное, по душе больше первый, а мне вот хочется второй. И, в принципе, вполне оправданно.       И с кровати своей сбросить тоже хочется. Стукнуть бы вообще о что-нибудь, чтоб отключить, но…       — Лена, я тебе нравлюсь?       Мне бы себя полюбить, чтоб других начать. Иначе замкнутый круг — помогаю, но остаюсь безликой. Каждый сучий раз.       — Заткнись.       — Лена, — она пододвигается ближе к моему лицу, дыша на него, — поцелуй меня.       Её бы угомонить действительно. И поскорей — вставать рано, а спать хочется. Я прикасаюсь к её губам своими, и пока она распахивает свои глаза, явно приходя в восторг, отворачиваюсь, намереваясь заснуть.       — Послушай, — Нина, пододвинувшись ко мне, приподнимается, тянется к моему уху, — ты прекрасна, Лена. Не как женщина, а как человек.       Когда люди говорят что-нибудь о самих себе, о своих размышлениях и психике, выходя за рамки больничных диагностик, стереотипов и общепринятого — это такой красный свет передо мной, что может ослепить: выжечь глаза предупреждением. И сейчас я захожу слишком далеко, находясь рядом с огнём — даже отойдя на несколько метров, я продолжу с ним играться.       — Знаешь, я хочу тебя, — она падает сзади, утыкаясь носом в мой затылок. — Как человека, способного дать мне моральное удовлетворение.       Забавно. Из уст Настя это бы звучало чуть издевательски. Хотя он сам весь такой — от и до сплошное насмехательство жизни и над самим ним, и над другими — паразит и биомусор в одном флаконе. Даже ведь не падальщик — простой паразит, которого организм стремится уничтожить.       А я не знаю, как охарактеризовать себя. Всегда ведь делала как хотела — и он тоже. А действия всё равно разнятся.       — Лена, остался всего месяц.       Утрирует, конечно, но так все делают. Месяц так месяц. Пусть порезвится — покажет мне, что я вполне могу, что я ещё хоть на что-то способна. Она хочет, и у неё есть шанс — пусть дерзает.       И пока Нина дышит мне в спину, засыпая, я держу её руку в своей. И так действительно тепло. Теплее.

***

      В какой-то мере секс с девушкой действительно лучше — и из-за того, что она знает меня физически, и из-за отсутствия палочки, которая ещё может действительно порвать. Хотя мужчинам о втором стоит всё же больше беспокоиться, но…       А она всё-таки цепляет меня за руку, когда я собираюсь уходить. Останавливает, подползает, прислоняясь щекой к животу — за дни в армии даже мышцы видны стали, надо же. Она мне и сама сказала прямым текстом, что нравится — «безумно так».       — Зачем тебе в квартиру?       За какой-то бессмысленной целью. Я ведь действительно могу потерпеть — полежать тут с ней, чувствуя тепло. И не зачем-то даже, а для себя. Рационально же — деньги нужны людям для удовлетворения своих чувств. Вся, в общем-то, суть.       — У тебя был плохой опыт с мужчиной?       — Будто с тобой наоборот.       Навряд ли об этом можно говорить в прошедшем времени — слишком тесно, слишком хитро, слишком близко. «Мне стоило бы задуматься тогда» — да, об этом нужно говорить в прошедшем времени.       Насть не говорил «до смерти», он лишь жил со мной, вместо диалогов оставляя пустоту. И в ней отчётливо сквозило абсолютно всё, что связывает нас — одиночество, настоящее, воспоминания, личностное… будущее.       Надо же, сейчас об этом даже неприятно думать — не размыто, а тревога есть.       — Скажи моё имя.       Сташ тоже навряд ли уже — всё ещё здесь, в тепле теперь относительном, что-то делает — теперь уже по своим желаниям, наверное.       — Нина.       А оно лёгкое — так мало букв, не растянешь, язык не сломаешь. И даже полное — другого нет и не надо. А на первый взгляд оно мне казалось скорее для взрослых — теперь уже как-то смешно от этого.       Сейчас я уже не разделяю для себя — слишком легко жить по понятным вещам, а жизнь — не такая. Ненужное умение — стереотипность, всё равно приобретается для лучшего понимания действительности. Поверхностного понимания.       — Люблю тебя.       И гладит по плечу, перебираясь ниже — не сдавливает резко, желая своей рукой прочувствовать мягкость и кожу, а скорее даёт мне испытать чувства, впитывая в себя — соски даже крутит как-то приятно. Не как Насть или как могли бы другие — нежнее. И теплее.

***

      Я бы могла сделать много чего — пойти вместе с Володей в музыку, уехать, бросив всё, или же даже стать собачонкой Настя.       Но это навряд ли было бы моими желаниями — привычкой, скорее, а может, я бы за годы и вошла во вкус. Хотя из-за моих принципов это невозможно — противоречит мне, давит, что я не очень-то люблю. Пусть и так иронично попадаюсь как раз-таки…       А ещё я могла бы остановить её или сказать пару слов. Без разницы ведь, как будет дальше — я вполне могу выпутаться из чего угодно — с годами, при этом оставив что-то от себя — руку, ногу. Или другое.       Она заплетает себе косу — хорошую такую, даже ни одна волосинка не выбивается из прядей — даже руки не запутываются, хоть и делает как-то механически. Она, наверное, пришла сюда вовсе не закалить дух, а показать что-то — в первую очередь самой себе. А уж почему, я не могу сказать — слишком мало информации, которую она мне практически и не давала.       Только говорила о том, какой ей кажусь я.       А в общем-то, к этому всему и велось. Мне просто следовало бы быть более осторожной — не заводить себе друзей и врагов, держать ухо в остро. Мне оставалось всего ничего до окончания этого моего периода и вступления в новую жизнь — пусть и навряд ли бы новый лист был всегда другой. Например, без Настя.       Шанс, данность которого стремится к нулю. Как и надежда на то, что я смогу ей чем-то помочь. А ведь Нина всё-таки надеялась на это.       Зависимость от другого человека — это как яд — такой же медленный, но не мучительный — просто в один момент настаёт тот момент, когда он начинает действовать. Люди вообще на яд больше похожи — и как любовь, и как ненависть — результат тот же. Легче обособиться от этого всего или же пойти дорогой Настя — влиться, выдавая себя за такого же. Инородный предмет ведь разрушает организм.       Нина, надевая фуражку, разворачивается ко мне, подходит к кровати и берёт локон — просто пропускает сквозь пальцы, будто пробуя на ощупь. Она размыкает губы, медленно проговаривая:       — Удачи, — и даже как-то невнятно.       А я лишь в ответ киваю, смотря, как её волосы шевелятся из-за движения головы. Они хорошие на ощупь — мягкие и такие будто ласковые — созданные для неё. Ещё и странноватого цвета — блондинистый с примесью рыженького, наверное, Яне бы понравилось смешивать такие оттенки.       У неё были бы дороги намного лучше, выбери она другой путь. Или будь другой — не той слабой и обиженной девочкой. Не будь она Настем — слишком мстительной для принятия правды, смирения с нею. И расчётливой для поиска того, когда эта правда будет работать на тебя — не из-за притворства и ухищрений, а перестройки общества под себя.       Будь и я сама другой, это стало бы моей целью. Может, даже на всю жизнь — хотя всё же сомневаюсь. Будь я другой, общество навряд ли было мне важно — и в этом, в принципе, весь ответ.       Абсолютно на всё.       Лёля мог до Настя так делать — забивать на всё, смотря на очередное ГАИ как на обычную мороку — бумажную работу, малозначащую для него. Просто для проформы — утрировал настолько, сразу доводя всё до систем: семьи, порядка, власти, заработка денег…       Но я не знаю, правда ли это было. Наркота ему наверняка не интересна, а люди имеют какую-то ценность — хотя бы их личность.       Впрочем, слишком переплетена ненависть с любовью. Лёле не помешала бы мизантропия интересу — точно так же, как интересу про расследование ранних дел. У него, в том дневничке, что я ухватила, можно было вдоволь насладиться этим — слишком мало анализов, но читать долго. Может быть, Яне бы даже стоило на это взглянуть — пока всё спокойно.

***

      К хорошему быстро привыкаешь — просто тренировать своё тело, а приходя домой никого не встречать — безлюдная, маленькая хижина. Она хороша — именно то жильё, что я хотела бы иметь.       Но это не по статусу. Даже тому, который я через несколько дней наследую вместо Яны.       А ещё я могла бы не впускать этого мудака — хлопнуть дверью, проделывая дальше то же, но без сопровождения — в тишине и спокойствии испытывать некую ностальгию. Одна и не под его кашель, который он старается удержать — и как ещё пропустили-то сюда?       — Чё те?       Хотя это всё-таки не настолько интересный вопрос. Я сама не являюсь его целью — здесь что-то другое. И не зря ведь он ждал до конца — до того, как я уеду отсюда. Так бы и вчера пришёл.       — Ты как разговариваешь…       — Я ещё хочу послать тебя нахуй, — кидая в чемодан рубашку, оборачиваюсь, улыбаясь — как-то криво и нервно. — Можете тоже приказать, а не просить.       — Это хамство.       — Это указ на теперешнее твоё место у меня. Так нахуя, — морща нос, наблюдаю, как его глаз чуть дёргается, — прости, ты сюда приебался?       Он не отвечает сразу — раздумывает, бродит взглядом по дому, пока тот не цепляется за что-то — за белый уголок конверта, который я, смяв, пихаю в карман джинс. Лучше никому не знать, что там у меня — так меньше жертв, больше свободы. Хотя, по правде, не только у меня безответственность прибавится — Володе бы не стоило под таким подписывать своё имя. Пусть и ненастоящее.       — Тебя могли и поднять.       — Спасибо, мне это нахуй не сдалось, — а на его изогнутую бровь отвечаю: — Вот смотри: тебе хорошо на твоём месте? Нет? Вот и ответ.       А настроение действительно плохое — стресс, который хрен знает откуда взялся, делает меня слишком злобной.       Хотя всё из-за накручивания и самобичевания — мне не особо-то хочется ехать назад. В особенности принимать фирму — становиться главным лицом, управлять, брать ответственность за других и свои действия на себя и сковываться обязанностями, меняя свою свободу на какие-то бумажки. Александр мне пророчит, что я смогу вывести их бизнес на новый уровень — и я понимаю, что вряд ли. С армией, где я научилась строить всё под себя, хитрить так, чтобы всё шло по моему — такое не провернёшь с компанией, где сплошной расчёт и нет главных лиц — есть мелкие и большие.       Нет упора на чувства — понимают ведь, что иначе подохнут. Никакого морального удовольствия.       — Куда ушла Нина?       Это даже интересно — выдумывать схемы их родства. Или не выдумывать — основываться на информации, что смогли донести — в основном Чумина, никто не стремился со мной сближаться.       А её фамилию я так и не выведала.       — Ты сам должен знать.       И мне незачем ему пояснять — куда, почему, добавляя некоторые детали. Потому что, в общем-то, это было хорошо — не более того. Может быть, я на досуге вспомню о ней, но…       Это меня не касается.       Володя вернётся раньше, чем он или я планировали — по обстоятельствам и потому, что сам захотел — хоть как-то и чем-то помочь, думая, что сможет. И хорошо, что Яна другая — так меньше мороки, чем с ним. Вечно путается под ногами, мешая своей недоговорённостью — обладает ведь информацией, может мне помочь. Но думает, что умеет по-другому.       Слишком большую роль на себя берёт. Он ставит перед собой цель, не понимая, что перед этим нужно научиться ещё кой-чему — не углубляется, а делает согласно своим убеждениям — считает, что обыграет. И в какой-то мере с теми документами для армии ему это удалось.       Но во второй раз это не прокатит.       Закрывая чемодан, вспоминаю, что не положила ещё зимние вещи — в этом году на удивление январь с декабрём были лёгкими. Может, из-за недалёкого Чёрного моря, которое через два города, а может чего ещё. Хотя в деревнях дома обычно не отапливаются, здесь же место можно назвать маленьким городком.       Я тянусь к верхней полке, вставая на носочки, когда Эндрю где-то сбоку плюхается на стул рядом с собой — оборачиваюсь, когда достаю мешок, видя, как он прислоняется лбом к сцепленным рукам. А губы всё равно видно как дрожат — не истерика, скорее, нервный срыв. Андрей наверняка устал от этого всего — от её беготни, незаконных действий, отмазок и прочих дел, что он, может быть, ненавидит. Выдохся уже, а раньше почему-то позволял себе.       У меня с Настем так же было, но даже сейчас я понимаю, что могу попасться ему — по его прихоти, желанию или надобности. Может ведь всё устроить — не с помощью денег. Здесь они ему даже не нужны.       — Она умерла позавчера.       Сложно, но ожидаемо — хоть она могла бы протянуть и чуть дольше. У неё были на это все причины — хотя бы её влюблённость в меня, её брат. Или цель возвысить себя в глазах окружающих — доказать что-то. Это всё ведь могло быть смыслом её жизни.       Нина бы могла, наверное, даже добиться меня, заставив забыть о Насте — она бы усыпила мою бдительность, позволила и себе, и мне так беззаботно потратить время друг на друга. Но вместо этого лишь приучила к людскому контакту — к сексу, к пустым разговорам с посторонними, к какому-никакому расслаблению. Мне ведь даже захотелось оставить её в хороших знакомых.       Иногда с ней я не думала о Насте — забывала, не накручивала, нормально засыпая без рассусоливания этой хуйни. Иногда мне было приятно отключить голову и просто находиться в реальности — чувствовать что-то действительное — вот из этого мира, а не просто воображение, из моей головы.       Ей даже нравилось, когда я говорила, какая же она шалава, но прикольная. Глупая.       — Ваша семья ведь подстраивала её под себя? — запихиваю в чемодан, стараясь уместить там все вещи. Выпадаю из реальности и даже иногда забываю чувствовать боль, голод, что уж о каких-то махинациях говорить.       Он поднимает голову, но его веки всё равно опущены наполовину глаз — думает о чём-то, только даже и не ясно — связано со мной или нет: они другие люди, выросшие не совсем по тем правилам — вроде похожи на нас, а вроде и отличаются. И не только мышлением.       — Она тебе сказала?       — Нет, — я закрываю чемодан, хотя даётся это с трудом, — она мне ничего не говорила. Просто я умею получать информацию и, — поворачиваюсь к нему, когда всё закончено, а чёлка спадает на глаза — уже отрастает, хотя подстригала месяц назад. Яна наверняка заставит меня их отрастить, — анализировать её.       Андрей же усмехается, чуть прищуривая один глаз:       — Что с тобой тогда делали твои родители?       — Ничего, — я молча обвожу взглядом комнату, но всё же решаюсь добавить: — За них всё сделали другие. Как я помогла своему брату.       Теперь-то точно с этим всем покончено — не будет этой свободы, мелких шалостей, а вместо оных — какие-то циферки, по сути малозначащие что-либо. Как в школе — только теперь вместо мнения учителей — закон и эго потребителей: «клиент всегда прав».       — Не расскажешь?       И это последние его слова в моей жизни — он не выходит меня проводить, попрощаться или что-то передать — она решила остаться в моей памяти никем, думая, что у меня все лица превращаются в блеклые пятна. Так, вообще-то, и происходит.       Но навряд ли с ней. Слишком глупая для такой жизни, что уготовила для себя сама — могла бы… хотя бы попытаться выбраться.       Закат отсюда виднеется прекрасно, и я вытаскиваю конверт, поднося к солнцу — такому яркому и контрастному, но и в то же время не ядовитому — скорее наоборот. Но чернила проглядываются плохо из-за света, но это им идёт — такие отталкивающие.       Достав зажигалку, кручу колёсико, воспламеняя кончик, а впоследствии и превращая всю бумагу в уголь. И, затушив на руке, выбрасываю в урну. Это лучше не читать Яне и вообще никому — пусть будет чем-то неизвестным — надеждами, что по мне навряд ли сбудутся. Мне хочется в это верить, пока в середине ладони что-то горит. И почему-то навряд ли я могу назвать это болью.