It was a Sin

C появлением старшего, Беатриче была свергнута со своего пьедестала –на него вновь взошел Намджун. Он не ворвался бурным вихрем в жизнь младшего, не рвался с боем завладеть его вниманием: наоборот, Ким вернулся к занятиям, так медленно вливаясь в будничную рутину, словно и не исчезал никуда. Он не пытался соприкоснуться с Чоном, не пытался пересечься ненароком, все шло своим чередом. Намджун ходил на лекции старшего курса, иногда ходил на лекции вместе с Чонгуком, вновь сидел на том же месте, где и раньше, на лекциях о библии. Он не пытался завладеть вниманием Чонгука, как ранее, не пытался с ним заговорить, лишь изредка посматривал на некогда сокурсника и не забывал здороваться с ним, когда они пересекались в аудиториях. Тем не менее, даже этого было достаточно для Куки. Огонь, что некогда стух, начал вновь разгораться сильнее и куда опаснее, чем прежде. То, что Намджун не искал контакта, лишь больше подначивало младшего. Больше не было простого желания слушать речи Намджуна или хотя бы просто наблюдать за ним; отныне была всепоглощающая жадность, желание обладать, утаить от других и не отпускать от себя. Было ясно, как божий день — Намджун владел Чоном. Это было опасно и неправильно, но дороги назад уже не было, тропа в ад была протоптана и стелилась под стопами, словно мягчайший ковер. Дни сменялись неделями, неумолимо приближалась середина лета, а за ней и долгожданные каникулы. Намджун редко мелькал перед Чонгуком в силу разного расписания, но от Джина младший знал то, что Ким вернулся домой с духовным саном и также то, что теперь он является Диаконом и вроде как целится подняться выше. Оттого у него совсем нет свободного времени, а это ни капли не играет на руку Чонгуку. Время течет, словно вода сквозь пальцы, со старшим лишь изредка выходит пообщаться. Он все такой же рассудительный, такой же спокойный, но более аккуратный в своих словах, не говорит лишнего, лишь отдаленно намекает, чем дает понять Чонгуку в редкие моменты их общения, что Намджун все тот же, и никакой сан не заставит его отказаться от своих взглядов и мыслей. Тем временем Чон вновь сближается со своими сокурсниками, вновь проводит с ними больше времени, старается не заниматься старыми грехами, не посещает бар, все так же следует выбранному пути и изредка наведывается в дом к Тэхену, когда их компания выбирает не шумное питейное заведение, а посиделки в узком кругу. В одну из таких ночей, когда Тэхен вновь пригласил к себе друзей, отужинав и проведя остаток вечером у камина, друзья, внезапно для самого Чонгука, заговорили о темах, давно позабытых в их компаниях. Для Чона словно повторялся их первый вечер в пабе, когда они обсуждали вольности, грехи и запреты церкви и этого мира. Он слушал в пол-уха, вспоминая свое знакомство с Джуном, вспоминая его слова, и внезапно в сознание пробился голос Джина: «Мы должны чтить и почитать священным все, весь мир». Это были слова Намджуна — часть той фразы, что некогда Ким сказал младшему, но которая цепко сидела в его мыслях и никогда не уходила из памяти. — Где ты услышал это? — Чонгук бесцеремонно прервал старшего, обращая на себя внимание всей компании. — От Намджуна, а что такое? — Джин несколько удивлен был и с непониманием смотрел на Чона, пока в младшем закипал гнев и ревность. Отчего-то было обидно, что Джун делился подобным с кем-то еще, а не только с ним; было ревностно, что сейчас, видимо, Джин удосуживается компании старшего и ему уделяют тот скупой остаток свободного времени. — Ничего, прости, просто показалось очень знакомым, — сдавленно произнес в ответ парень, заглушив в себе обиду, горечь которой явно чувствовалась не только на кончике языка, но, кажется, и проведи по губам, она будет давать свое послевкусие. — Я пойду, пожалуй, спать, еще раз извини. Не дожидаясь ответа, Чонгук ушел в одну из двух комнат, что предназначалась для гостей и любезно была выделена матерью Тэхена для подобных вечеров, когда парни собирались у Кима и явно не намеревались расходиться по домам, оставаясь ночевать у друга. Охваченный злостью и ревностью, Чонгук подставил голову под кран, включая на полную холодную воду, желая остудить себя и перестать так остро реагировать. Хотелось рвать и метать, накричать на старшего, накричать сразу на двоих старших. Наложить семь замков и столько же запретов Намджуну — запереться в своей комнате и разговаривать, разговаривать и разговаривать, а после целовать, обнимать и окончательно сгорать. Так и не добившись нужного результата и лишь удрученно вздохнув, парень переоделся в пижамные штаны, что были также любезно выданы Тэхеном, и отправился спать, тут же погружаясь в царство Морфея. Проснулся Чонгук порядка трех ночи: ему снилось что-то странное. Снился дом, за окном был вечер, а в гостиной на диване его ждала не мать, а Намджун. Он что-то говорил ему, повторял одно и то же, но младший не мог разобрать, приближаясь к дивану все ближе и ближе. И вот, когда он подошел совсем близко, Намджун резко выкрикнул «Проснись!» и именно в этот момент парень открыл глаза. Рядом сопел Хосок, сминал в руках подушку и смачно причмокивал, выдыхая, отчего слышался запах алкоголя и хотелось повернуть голову парня в другую сторону. Немного помедлив и осознав, что спать не хочется вовсе, Чонгук поднялся с постели и вышел из комнаты, намереваясь спуститься на кухню и заварить себе чай в надежде на то, что это позволит после вновь уснуть. Приблизившись к ступеням, что с одной стороны вели вверх, а с другой вниз, Чон замер, сначала глянул вниз, а после перевел взгляд вверх. Он знал, что на третьем этаже находится спальня Тэхена. По рассказам парня, тот, будучи еще ребенком, выпросил там комнату из-за окон, что выходили прямо на звездное небо и из которых было видно весь задний двор их загородного дома. Вглядываясь вглубь лестничного пролета, казалось, что там все окутано мраком, но было там нечто еще, что не давало парню покоя и он двинулся вперед, тихо ступая по деревянным ступеням и медленно поднимаясь наверх, замечая на полу легкий отблеск желтого цвета, что уходил вглубь и вел к двери, которая была приоткрыта, из-за чего образовывалась узкая щель, выпуская этот свет из комнаты. Любопытство, что всегда было присуще Чону, окутывало мягкими волнами, подталкивая к двери, и по мере того, как парень приближался к ней, до него начинали доноситься тихие вздохи с приглушенными стонами довольно знакомых голосов. Все самое потаенное в людях имеет свойство прятаться в самых темных уголках человеческой души и выходит наружу в самое темное время, когда мрак покроет грехи своей пеленой и не позволит осквернить светом человеческих демонов. Чонгук чувствовал, что именно в этот момент его внутренние демоны пробуждаются, царапают длинными ногтями стенки своей темницы и карабкаются наружу, пытаясь полностью поглотить собой парня, пока тот наблюдает в щелку двери, как два тела бьются друг о друга с пошлыми шлепками влажной кожи. В спальне Ким Тэхена было двое: сам хозяин и Чимин. Последний шумно вздыхал, стоя на четвереньках, комкал маленькими пальчиками ткань простыни, тихо просил еще и после кусал свои красные губы. В это же время Тэ, сжимал пальцами мягкие бедра, яростно двигался навстречу стонущему Паку и лишь изредка проходил языком по своим губам. В комнате был приглушенный желтый свет от настольной лампы, что стояла на полу у большого зеркала, в которое непосредственно и виднелась вся эта картина. Чонгук нервно сглотнул, будучи не в силах пошевелиться; он сам не знал, чего ему хочется больше: остаться и наблюдать за всем этим или же уйти и более никогда об этом не вспоминать. То, как двигались эти двое вызывало жар внутри, казалось каким-то отдельным искусством. Каждый вздох и влажный шлепок кожи Чону сейчас казался особенной симфонией, что познать дано лишь ему одному. Пальцы Тэ плавно скользнули по изгибу спины Пака. Длинные, аккуратные — они оглаживали кожу с особой лаской, приносили больше удовольствия партнеру и при этом как-то совсем не складывались с теми грубыми толчками бедер. Тэхен медленно охватывает ладонью шею парня, наклоняется к нему, немного замедляя темп, что-то шепчет на ухо, и после переводит взгляд на зеркало, сразу же крепко сжимая пальцами подбородок Чимина поворачивая тому голову немного в бок, дабы партнер увидел то же, что и Ким: они не одни уже, таинство их ночи имеет гостя, наблюдателя, и остается лишь одно: выбор за этим же гостем, как он поступит. Чонгук на месте мнется, словно нерешительный ребенок перед новым явством, он понимает, что о нем знают — они знают, что он за дверью, знают, что он наблюдает и нисколько этому не смущаются. Не пытаются остановиться, оправдаться, не просят об этом молчать, ведь за такое в их мире вешают. Они продолжают двигаться друг другу навстречу, неотрывно смотрят в зеркало, пока темноволосый Пак Чимин не стонет имя Чонгука, тихо так, но достаточно слышимо для Чона. Демоны внутри ликуют, ибо в спальню проскальзывает тень, а после в коридоре становится совсем темно из-за того, что дверь закрыли. Чонгук неспешно подходит к кровати, смотрит в глаза Тэхена, пока тот вновь выравнивается, ухмыляется как-то коварно, словно знал, что иначе быть и не могло, а после внезапно ударяет Пака по ягодице, оставляя на смуглой коже ярко-розовый отпечаток от своей ладони. Шлепок жжет, но не сильно, куда больше он приносит удовольствие, ибо Чимин пьян и возбужден, он чувствует жар и холодные пальцы Чона на розовом отпечатке, что куда острее чувствуются кожей, нежели ладонь Тэ. Младший присаживается на корточки перед постелью, смотрит в глаза уже Чи и повторяет движение языком по губам, что только что сделал парень. Приближается чуть ближе, упираясь ладонью в постель и чувствует горячие влажные губы на своих. Они жадно целуют, посасывают и облизывают, издают шумный вздох вперемешку со сдавленным стоном от особо сильных толчков. Чону от этого становится неимоверно жарко, несмотря на то, что он по пояс голый. Температура тела словно за доли секунд подскочила, стало душно и казалось, что это вовсе не просторная спальня Ким Тэ, а узкий шкаф, где эти трое ютятся, трутся друг о друга и им не хватает воздуха. Внизу живота сладко тянет — не так, как было с женщинами, похоже, но сейчас в разы сильнее; подобное он испытывал, когда после лекции задержался с Намджуном. Чонгук чувствует на своей щеке пальцы, они мягкие, длинные, но почему-то их кончики, несмотря на происходящее, совсем холодные, от этого мурашки по спине бегут и хочется разорвать контакт с ледяным касанием. Он отрывается от Чимина, переводя взгляд на Тэ, пока тот вовсе замедлился и уже еле ощутимо движется в горячем теле, приказывает севшим голосом забираться на кровать, говоря после, что Чимин хорош не только в поцелуях, и Чон послушно становится коленями на матрац, почти что у изголовья кровати. Пак — маленький и юркий парень, пальцами он тут же стягивает ткань пижамных штанов с младшего, губами касается члена сквозь ткань нижнего белья и тянет уже вниз и эту деталь гардероба. Тэхен не спешит возобновлять толчки, он неотрывно смотрит в глаза парня напротив, хитрая улыбка становится более слащавой, а корпус тянется вперед; он хватает Чона за затылок и вынуждает так же податься ему навстречу, тут же грубо кусая губы младшего. Разница чувствуется сразу, не сильная, но она есть. Чимин целует пылко, развязно, но при этом трепетно, не делая больно. Тэхен же словно одним поцелуем показывает, что он тут ведет, он зачинщик всего, он тот, кому будут поклоняться в постели те демоны, что видны в глазах Чона; он кусает, проникает языком в рот младшего и завладевает его языком без права на апелляцию. А Чонгук и не пытается даже прекратить это, он не может понять, что ему нравится больше: жадный, но мягкий поцелуй Чимина или такой же жадный, но властный Тэхена. Пальцы младшего, опускаются на тело Пака, одна ладонь зарывается в несколько жесткие волосы, вторая же оглаживает поясницу и бедро, пробуя на ощупь мягкость кожи, пытаясь прочувствовать новые соприкосновения подушечек пальцев с упругими мышцами. Пак же на это довольно жмурится и после, придерживая ладонью член Чона, проводит от основания к головке языком, обхватывает пухлыми губами член, сладко причмокивая, и ведет кончиком языка по контуру головки, вырисовывая узоры, что ведомы только ему одному. Давит на дырочку и чувствует терпкий вкус смазки, после чего движется дальше, вбирая член глубже, и когда полностью заглатывает его, чувствуя, как головка упирается в горло, то сглатывает, сдавливая ее стенками горла. Чонгук воздухом давится от такого, и поцелуй разрывает, опуская взгляд на Пака и еле держится, дабы не осесть на подушки, что валяются позади. Чимин же даже не думает останавливаться: он движет губами по стволу, раз за разом беря его на всю длину, надавливает языком на чувствительные венки и сладко при этом стонет, когда Тэ возобновляет быстрые толчки. Это неудобно, грубые толчки Тэхена явно сбивают ритм движения головы Пака, но при этом это чертовски приятно и горячо. Горячо от влажного рта и быстрого языка на члене, горячо видеть, как с другой стороны Тэхен, не жалея партнера, врезается в его плоть и закатывает от удовольствия глаза, немного откидывая голову назад и открывая вид на свою длинную шею, горячо то, как кадык на этой же шее с каждым глотком словно порывается прорезать тонкую кожу и как от каждого глотка хочется прикоснуться к нему губами. Внезапно Чонгука посещает мысль, а было ли так же хорошо Намджуну тогда. Он закрывает глаза, окунаясь в те воспоминания, вспоминает член Джуна у своих губ, то, как он облизывал его и пытался взять его так же глубоко, как это делает сейчас Пак. Безусловно, до Чимина Куки далеко, но по телу разливается сладкая нега, воображение пестрит картинками со старшим, в сознании отбиваются стоны Тэхена и Пака, отчего становится невыносимо, и волна оргазма накатывает на парня, выливаясь горячей спермой в рот партнера, пока с другой стороны с гортанным рыком и крепко прижимая к себе за бедра Пака приходит к своему феерическому концу и сам Тэхен. Чонгук глаза открывает несколько вяло, видит, как Ким вновь склонился к Чимину и целует уже того в губы, пока рука, заведенная под парня, движется быстрым темпом и по спальне разносится очередной стон удовольствия, с которым в руку Тэхена изливается сам Пак. Младший аккуратно слезает с постели, пока эти двое целуются, поправляет на себе одежду и тихо покидает спальню, направляясь к себе в комнату, где крепко спит Хосок, где нет того жара и похоти, где немного от этого горько.