Тихая сказка

♦♦♦       Все пялятся. На переменах, на уроках.       Одноклассники, знакомые, незнакомые… Все пялятся на него так, будто на их глазах он утопил десяток котят, а затем сжег детский приют. Будто бы он маньяк или серийный убийца.       Все знают. Старшая школа определённо худший сейф для хранения тайн, и это не удивительно, но все же…       Локи переходит от одного кабинета к другому, листает свой обновленный Тором плейлист и раз за разом поправляет большие зелёные наушники. Также одолженные Тором кстати.       Он не удивляется преследующим его взглядам, не удивляется шепоткам за спиной на уроках… Под кожей зудят вбитые папой догматы и правила, но омега не позволяет себе согнуться под их натиском.       Теперь у него новая жизнь. Новая жизнь, в которой у него есть действительно заботливый и любящий альфа, а ещё мечты и возможности.       Локи понимает, что больше не может позволить себе эти метания от себя старого к себе новому. Либо он становится храбрым, самодостаточным омегой, либо возвращается назад. По-другому это никак не работает. По-другому он и сам не хочет, чтобы это работало.       Что не удивительно, почти никто с ним не здоровается теперь. Дело не в отсутствии рядом Старка, дело не в громких басах, что звучат в наушниках…       Теперь он — шлюха. Омега, который предал своего будущего мужа и подставил зад какому-то неизвестному альфе.       Что интересно, он мог бы назвать по именам около двух десятков альф, которые ещё задолго до прихода Тора пытались соблазнить его и по сути тоже вынудить на измену, но… Но и они тоже теперь не смотрят на него/в его сторону.       Жизнь — туше, ей богу.       А ещё все пялятся на его волосы. И на его уши.       Он мог бы сказать, что это отвратительно, но нет. Это скорее смешно.       Пара омег увидев количество его проколов упали в обморок, но дело даже не в этом. У многих двенадцатиклассников, как у омег, так и у альф, и у бет, есть татуировки и сережки в ушах, но даже они смотрят на него с презрением/пренебрежением.       И вот этому уже даже название подобрать сложно. Глупость какая-то.       В то утро Тор подвозит его до школы, но до обеденного перерыва они не пересекаются. Уроки не совпадают, да и ходят они по разным коридорам, так что…       Его по сути это не так уж и волнует. Локи понимает, что должен преодолеть все эти взгляды, смешки и тычки в плечо сам. Иначе, как он будет идти дальше, если не справится с этим на первых порах, ведь…       — Ты!..       Он слышит его визгливый окрик даже сквозь наушники. Не закончись песня, этого, конечно, и не произошло бы, но она закончилась. Локи поднял голову.       За все утро, что удивительно, он также ещё ни разу не пересекся со Старком. Тот в первые часы скорее всего прогуливал или заливал горе виски, но для Локи это было не важно.       Важнее было то, что сейчас он стоял в нескольких метрах от него, а вокруг был коридор и их одноклассники/знакомые.       Так и не открыв свой шкафчик, омега стянул наушники на шею и со вздохом повернулся к альфе. Будто издеваясь, плеер перекинул его на подвижных, с мотивами, будто перед хорошей дракой, Glitch Mob. Тор, как успел узнать Локи, очень любил эту группу, но… Тора здесь не было.       А вот Старк был и был в ярости. Со сверкающими глазами, лезущими клыками и сжимающимися кулаками.       — Ты!..       Его рев прокатился по коридору вновь, и некоторые омеги даже прижались к стенам/друзьям/другим альфам. Локи повернулся к нему лицом, сделал шаг и даже не вздрогнул.       Тор пришёл, ворвался в его жизнь подобно тайфуну, и сам смел весь песок. Ещё тогда, в первую встречу в коридоре.       И кто Локи такой, чтобы умалять его труды?.. Кто он такой, чтобы вновь создавать все эти барханы или позволять таким, как Старк, пускать первую пыль?.. Кто он такой, чтобы…       — Ну, я, и что? — поджав губы, омега качнулся с пяток на носки и вскинул бровь. Старк зарычал, тоже делая шаг.       — Гребаная шлюха, да, как ты смеешь вообще со мной так разговаривать! Твои родители узнают об этом и ни один нормальный альфа больше никогда не проведет с тобой свадебную церемонию! Никто даже не взглянет в твою сторону, мокрозадый сучонок! — Локи фыркнул, чуть мотнул головой. Между ними было не много, если о расстоянии, не многое их и связывало. Альфа все ещё стоял напротив и чего-то ждал. Видимо, извинений, но их Локи ему так и не отдал. Просто потому, что у него их и не было.       Он сказал:       — Я разрываю брачный договор. Можешь идти и поплакаться своему папочке.       А затем Старк сделал шаг и поднял на него руку. Не ударил, всего лишь залепил пощечину, но все же…       Она была такой силы, что Локи пошатнулся и грохнулся назад, на пол.       Это был первый раз в его жизни, когда кто-то посмел ударить его. И это было оскорбительно. Это было унизительно.       Все, кто был вокруг, просто стояли и пялились, и ему казалось, что ещё секунда, и они разразятся смехом.       Глаза увлажнились.       Одной лишь пощечиной Старк поставил его на место и… Локи не был уверен, что может подняться, не разрыдавшись.       Это было очень больно, но не физически.       Старк уже отвернулся, вернулся к своему шкафчику, Локи все ещё сидел, ошарашенный и выбитый из колеи. Неожиданно перед ним оказалась сильная, мягкая ладонь.       Властный, глубокий голос сказал:       — Поднимайся.       Это был Тор и его запах, запах какао-бобов, обволакивал. Подобно шоколадной пасте, что скрывает рытвины тоста, он медленно скрывал трещины в душе омеги.       Локи поднял голову, подал руку. Тор помог ему подняться, хмуро заглянул в глаза, а затем аккуратно взяв за подбородок, осмотрел скулу.       — Это не последняя пощёчина во всей твоей долгой жизни, детка. Соберись и выпрями спину. — он говорил, говорил, а затем омега ощутил всю весомость его слов. Он сделал вдох, прикрыл глаза на миг и сосредоточился на теплом касании чужих рук. Никто вокруг все ещё не смеялся. Все было не так плохо, как ему казалось. Тор сказал: — Мне с ним разобраться или ты сам?..       И это было именно то, что нужно. Он хотел этого уже несколько лет, и сейчас он мог, наконец, постоять за себя. Постоять так, чтобы это не выглядело, как банальное избиение.       Стянув с плеч рюкзак, Локи протянул его Тору, а затем медленно сделал вдох.       — Я сам. Подожди секунду.       Старк, будто действительно ожидая продолжения, все ещё стоял у шкафчика. Рядом с ним уже был какой-то миловидный, определённо незанятый омега.       Локи фыркнул. Теперь этому напыщенному засранцу хотя бы не придётся прятать свой блядо-характер.       Замерев у альфы за спиной, он осторожно постучал его по плечу.       — Слушай, Тони…       — Опять ты?! Тебе мало или…       Альфа только успел обернуться и оскалиться, как Локи вскинул руку и, схватив его за волосы, приложил лицом к дверце шкафчика. Затем ещё раз.       Старк позорно вскрикнул, дернулся, но омега довольно быстро поставил ему подножку, и тот кулем повалился на пол.       На самом деле Тони не был самым сильным альфой из всей старшей школы. Завоевывая омег, он скорее пользовался харизмой и природным обаянием.       А ещё он был почти что одного роста с Локи. Спасала его лишь скрытая в обуви небольшая платформа, но об этом, естественно, никто, кроме Локи, не знал.       Омега сделал шаг и, до того как его противник успел очухаться, поставил кроссовок ему на горло. Старк пораженно замер.       — Это тебе за то, что поднял на меня руку. — он надавил сильнее, и альфа закашлялся, скребя когтями по полу. Локи усмехнулся. — Можешь сказать родителям, что мы расстались из-за того, что ты трахал все, что попадало в поле зрения. И кстати… Это за то, что назвал «шлюхой».       Он сплюнул ему в лицо, а затем отошел. Без страха повернулся спиной.       Теперь, когда здесь был Тор, Локи знал, что Старк не осмелится напасть. Не осмелится даже слово сказать.       — Переигрываешь, детка. Не думал, что в тебе есть столько силы.       Тор подал ему рюкзак и посмотрел на него с восхищением. Омега лишь фыркнул, а затем притянул его ближе и прошептал на ухо:       — Сможешь поцеловать меня так, словно собираешься трахнуть прямо посреди коридора?..       Сильные, уверенные ладони легли на его зад; посмеиваясь, Тор пробормотал:       — Ты такой засранец, детка…       И поцеловал его. Локи не знал, как это выглядит со стороны, но он отдался поцелую полностью. Жмурился, судорожно вдыхал носом и раз за разом сплетался с языком Тора. Тот был несдержан, видимо, все ещё злился из-за выходки Старка, но поцелуй был настолько упоителен, что омеге не было до этого никакого дела. Он подался ближе, жарко притерся, чувствуя, как начинает медленно течь.       Вокруг все ещё стояла тишина, но в воздухе ожидаемо появлялось все больше и больше раскалённых омежьих запахов, и Локи впервые немного радовался, что чувствует их. Хоть где-то это оказалось полезным. Тор же вдруг тихо зарычал в поцелуй, похоже, тоже чувствуя запахи других альф.       И это было именно то, что нужно. Зависть.       Каждый, кто находился здесь должен был понимать, что даже сейчас Локи выше его. Выше всех их.       Даже с сережками в ушах. Даже с другим, не назначенным родителями альфой. Даже без тактичности и высокородных манер.       Он идеален. Он выше их всех. И это упоительно.       Отрываясь от него, Тор мягко чмокает чуть саднящие, тонкие губы, а затем приобнимает за острые плечи. Локи прячет за улыбкой победную усмешку.       — По-моему ты все же самую малость переборщил, детка…       Они идут по коридорам в сторону столовой. Тор все также обнимает его, и Локи, наконец, может расслабиться. Говорит:       — Он пускал свои слюни мне в рот полтора года, Тор. Я мог бы обойтись с ним и похуже, ты знаешь…       — Маленький воинственный омега… Раньше в тебе не было так много злости и, мм… Булатности.       — Ну, времена меняются. — Локи смеётся из-за выбранного альфой слова, приобнимает его за талию тоже и невольно осматривается, проходя в обеденный зал. Сегодня Тор обещал познакомить его с парой-тройкой своих хороших друзей, и он даже представить себе не может, как те могут выглядеть. — Тем более теперь у меня есть такой альфа, как ты… Я же должен соответствовать, как-никак.       Теперь посмеивается Тор. Качнув головой, он выводит их обоих на внутренний двор. ♦♦♦       В груди теплится счастье и ответная нежность. При каждом удобном случае Тор стремится взять его за руку, коснуться его плеча или бедра. Его близость не выражает желания/потребности/жажды, лишь нежность, да обожание. Оно тлеет в его глазах, оно разгорается в его груди.       Они находят нужный стол на небольшом пригорке в школьном дворе. Ветерок освежает, редкие облака изредка прячут за своими телами жаркое солнце. Альфа представляет ему своих друзей, — молчаливого Клинта, с проблемами с речевым аппаратом; Барнса, который никогда не выпускает телефона из рук, ведь без остановки переписывается со своим омегой-Стивом, который работает барменом и старше его на три года; тихого, но довольно разговорчивого и серьезного Огуна, а также близняшек-омег Пьетро и Ванда, — и они спокойно, чуть шутливо принимают Локи в дружную компанию. Он улыбается всего на один уголок, но знает, что пройдет немного времени и будет привычнее. Близнецы, одетые полностью одинаково и имеющие лишь разные прически — у Пьетро осветленные кончики, в то время как у Ванда то там, то тут мелькают ярко-алые пряди, — закидывают его вопросами о Старке, о его, Локи, жизни, о его же любимых блюдах и цветах.       Локи сказал бы, что успевает отбиваться, но нет. Он проигрывает по всем фронтам. Начинает чувствовать себя немного не в своей тарелке, но все же держится.       Пол обеденного перерыва спустя у него начинает урчать в животе, и Тор тут же поворачивается к нему, отрываясь от экрана прихваченного из дома ноутбука. Иногда это, конечно, пугает, но омега всего лишь качает головой: его альфа просто чувствует его слишком хорошо, и вряд ли этого действительно стоит бояться.       — Можем свалить уже сейчас, если хочешь?.. Во сколько прием у врача?.. — он сохраняет файл с документацией, сворачивает его и закрывает ноутбук. Сегодня прием у врача по поводу противозачаточных, и поэтому они собирались пообедать где-нибудь в центре. Но не успевает Локи и рта раскрыть, чтобы сказать назначенное время, как тут же встревает Пьетро:       — Твой омега беременнен?!.. Быстро же вы. — его глаза такие огромные и удивленные, что они с Тором синхронно теряют дар речи/теряются. Откликается Ванд:       — Быстро-быстро, ничего себе… Как собираетесь назвать малыша?..       Это кажется слишком уж дурацкой шуткой, но следом вскидываются Барнс и Огун. Клинт, будто бы зная, что все поняли все совершенно не так, уже тихо, невесомо посмеивается. Но лишь он один. Все остальные смотрят отчего-то слишком ошарашенно. То ли не понимают к чему такая поспешность, то ли уже порицают, то ли радуются…       Локи лишь поднимает на них глаза, а затем понимает, что его начинает трясти. Конкретно и довольно сильно. Но, конечно же, незаметно, конечно же, внутренне.       До того как все решают накинуться на него, чуть прибитого, ошарашенного и все еще окаменевшего, Тор неожиданно начинает низко, раздраженно рычать. Близнецы-омеги замирают и будто бы чуть уменьшаются, альфы напрягаются. Медленно опуская ладонь ему на бедро, Тор говорит:       — Прекратите это, ясно? Нет никакого ребенка. Расходимся. — щелкнув зубами, он поджимает губы и спокойно, неторопливо убирает ноутбук в рюкзак. Локи поднимается, подхватывает свой рюкзак и, накинув лямку на одно плечо, быстро идет в сторону парковки. Не прощается, не говорит больше ни слова.       Он не знает, будет ли Тор говорить им что-нибудь, но его это и не особо волнует. Внутри все сжимается от всколыхнувшегося чувства собственной ничтожности: он же не хочет детей, он же из-за своего нежелания отброс общества. И неужели это так видно по одному лишь взгляду на него?.. Или не видно?.. Тогда почему все так накинулись на него?.. И эти омеги, зачем они начали так агрессивно расспрашивать его?..       Локи отказывается признавать, что попросту растерялся и…испугался. Локи быстрым, напряженным шагом идет в сторону парковки.       На какой-то жалкий миг ему хочется вернуться туда, в момент до появления в его жизни истинного альфы. Тогда все было проще. Точно проще. Ему не нужно было думать или сомневаться, не нужно было копаться в себе, не нужно было заморачиваться тем, как к нему относятся другие, как с ним разговаривают. Он просто ходит с прямой спиной и «искренней» улыбкой, он просто делал то, что должен был, и он…       Он злится. На глаза накатываются слезы. Они собираются в нижних веках, но все никак не хотят перелиться через край. Внутри расцветает желание остановиться и хорошенько зло топнуть. Топнуть так, чтобы пробить земную твердь к чертям собачьим.       Почему все просто не могут оставить его в покое. Почему обязательно навязываться, судачить, допрашивать… Да, он не хочет детей, потому что знает, что не сможет быть ответственным родителем, и разве это плохо?! Разве плохо, что он просто не хочет случайно вырастить еще одного прибитого жизнью омегу или может злого, жестокого альфу или бету?! Разве он не может иметь право на собственное мнение, собственную жизнь, собственные ценности?!       Он не успевает дойти до машины, ноги неожиданно заплетаются, перед глазами все такое водянистое и плывущее… Как много всего навалилось. Истинный альфа, разрыв брачного договора, новый образ, новая жизнь, еще и разговор с папой сегодня.       Он останавливается на бордюрчике, сразу за ним начинается парковка. Омега не знает куда идти, не видит куда идти. Сзади окликает какой-то альфа:       — Эй, все в порядке?..       В голосе участие, но Локи знает, что это подделка. Подстава. Вся школа уже успела услышать о его «шлюховатости» и «предательстве мужа». Этот альфа вряд ли глухой.       А значит он хочет воспользоваться. Все хотят воспользоваться. Всегда хотят воспользоваться.       Он сильный, но внутри такой трепетный. Он не разобьется, но сминаясь раз за разом, уже не сможет распрямиться и стать ровным.       Хочется найти того, кому можно было бы верить. Кто не предал бы, не использовал бы, не запер бы, лишая свободы и самой жизни. Лишая воздуха.       — Можешь проваливать. Он уже занят на несколько жизней вперед.       Локи прикрывает глаза и мелко усмехается. Больно, колко. По щекам, наконец, скатываются слезы. Сильная-сильная рука обнимает за талию, запах оглушает/обнимает/утягивает. Локи не открывает глаз, но делает шаг.       Тор рядом, Тор здесь, но можно ли доверять Тору?.. Насколько он надежен? Когда перестанет притворяться? Когда перестанет лгать, что он, Локи, ему нужен?       Он же всего лишь жалкий, постоянно ревущий омега, который строит из себя сильного и независимого. Он же всего лишь гнилой насквозь, пни сильнее, и в воздух поднимется стая трупных мошек.       — Не думай о них, детка. Они просто хотели подружиться и даже не думали обижать тебя. Сейчас может быть сложно, гормоны немного перестраиваются, меняют дозировки, так что плакать ты будешь часто, но не слишком долго. — его теплые пальцы ощущаются даже сквозь ткань одежды. Большой поглаживает, все остальные удерживают рядом. Локи не отвечает, но ответа от него никто и не ждет. Тор чуть склоняется и шепчет: — Ты знаешь, насколько ты восхитительный, детка?.. Такой храбрый, чтобы идти по дороге рядом со мной и даже не смотреть по сторонам… А если я тебя отпущу?.. Или не услежу за машинами?       — Ты…не отпустишь…       Он икает. Жмурится сильнее, чувствуя, как по щекам вместе со слезами разливается румянец. Тор фыркает, качает головой, целует в макушку. Бормочет:       — Никогда не отпущу.       Они идут до машины, и за это время Локи становится чуть легче. Он глубоко дышит, утирает глаза, поднимает голову выше. Он и сам знает, что сейчас немного нестабилен.       Но все же это правильно, все же все остается в порядке. Организм реагирует, организм регулируется, подстраивается под новое существование. Существование не одиночное, но рядом с истинным. Рядом с самым настоящим истинным альфой.       — Можем заехать сначала поесть, если хочешь… Ты так и не ответил мне во сколько прием, я…       — Я не хочу детей.       Они уже в машине. Вот-вот да и выедут с территории школы. Тор поджимает губы, Локи на него не смотрит, глядит в окно. Он готов к тому, что сейчас все развалится, готов к тому, что сейчас машина остановится, и его одним жестким движением выкинут на обочину. Это будет оскорбительно и унизительно, вся его жизнь закончится.       Папа скорее всего уже слышал, что он предал Старка, а значит дома ему устроят разнос. Сначала наругают, затем может и выпорят. После выгонят. Он станет темным пятном на чистой родословной, и церемониться с ним никто не будет.       Он, возможно, закончит школу, но… Куда пойдет после?.. Без денег, без опыта работы и даже…даже без сексуального опыта как такового. Из него ведь даже шлюхи нормальной не получится.       И все будут смеяться. Как будет смеяться Старк. Умрет просто со смеху.       Он сглатывает мат и утирает вновь влажные щеки. Тор все еще молчит, и это молчание убивает его омегу быстрее, чем что-либо.       Локи чувствует, как осыпается. Прямо здесь и прямо сейчас. Да-да, это все глупые гормоны, но от этого ему как бы не легче. А если он тоже глупый?.. Если он принял неправильное решение?.. Если он уже разрушил всю свою жи…       — Ладно.       Альфа выкручивает руль, неторопливо выезжает на дорогу и больше ничего не говорит. Почти тут же их встречает покрасневший светофор на перекрестке. Машина останавливается.       У омеги голос дрожит, как маленький, тонкий, почти просвечивающийся, листик на ветру. Он поворачивается, ошалело смотрит. Шепчет потрясенное:       — Л-ладно?       Тор поворачивается к нему, и выражение его лица, — не злое, доброе, — смягчается еще сильнее. Он протягивает руки, утирает его бледные щеки, а затем склоняет и целует его, Локи, в лоб. Спокойно говорит:       — Да, детка, ладно. У нас с тобой еще вся жизнь впереди, и когда ты будешь готов, если ты будешь готов, мы поговорим об этом. Не переживай. — светофор сменяет окраску, позади тут же разражается бибиканьем какое-то нетерпеливое авто, и альфа выпрямляется. Едет дальше. Локи так и сидит, пораженный, а затем слышит: — Так, что насчет еды?.. Знаю один ресторанчик с домашней кухней на другом конце города. Там и вкусно, и много, и нет говорливых официантов-омег.       Он на мгновение поворачивается, подмигивает ему, и Локи не может не улыбнуться. Все сомнения растворяются. ♦♦♦       Прием у врача проходит довольно удачно. Локи предоставляет электронные результаты ежегодных обследований и различных анализов, и почти что не задавая лишних вопросов приятный бета, с легкой сединой и мягким прищуром на левый глаз, тут же выписывает ему нужные препараты. Обещает, что побочных эффектов не будет, а также говорит, что излишняя эмоциональность скоро пройдет. Буквально сегодня-завтра.       Это радует, ведь омега уже чувствует себя уставшим. Глаза саднят, голова кажется тяжелой и изредка простреливает болью. Хорошо еще, что он лишь плачет по пустякам, а не истерит, то рыдая, то смеясь без поводов.       Смотря, как Тор оплачивает счет частной клиники, Локи вздыхает. Денег у него теперь нет, папа еще вчера вечером сменил пароль банковского счета и закрыл ему доступ. Снять наличными омега, конечно же, не догадался/не додумался/не вспомнил, думая лишь о своем новом, восхитительном альфе.       — Я все верну… — он немного тихий и поникший, когда они выходят на улицу. Дело не в уже выпитых таблетках, но в состоянии на грани слез. Тор идет рядом и лишь фыркает, говоря:       — Натурой?       Локи даже огрызнуться не может. Тихо фыркает тоже, облегченно вздыхает. Теперь их путь лежит к его дому за вещами, да важными документами, типа паспорта, страховки, свидетельства о рождении… Еще, конечно же, за книгами, но это уже не так важно.       Для начало нужно хотя бы попасть на порог. Для начала нужно хотя бы дойти до собственной комнаты.       Пока едут почти не разговаривают. Навигатор изредка рекомендует лучшее направление, разрывая полотно тишины. Им обоим хорошо и спокойно, им обоим уютно. Тор не колышется/не колыхается, он словно каменная статуя остается стойким и постоянным. Локи хочет, чтобы постоянным альфа был не только в этот момент, но и всегда. Локи хочет, чтобы в этом мире, — где каждый второй готов пнуть омегу на землю, а затем использовать его, — у него все же был альфа, за которого он смог бы держаться. Благодаря которому поднялся бы, несмотря ни на что.       Он не знает, получится все или нет. Не знает, как все сложится уже завтра. Сегодня для него главное — пережить возвращение домой. Сегодня для него главное — в итоге выбраться из этого дома целым.       Тор паркуется у подъездной дорожки просто потому, что прятаться нет никакого смысла. Локи в любом случае будет заходить через входную дверь. Да, он мог бы забраться и через окно, но если бы то было открыто. В связи с его несколько суточным отсутствием, это было маловероятно.       — Я могу пойти с тобой. — альфа вытаскивает ключ из замка зажигания, поворачивается к нему, смотрит. Локи кусает нижнюю губу и медленно, чуть смущенно тянется к нему. Хватается пальцами за толстовку, склоняется, тянет на себя.       Ему нужна поддержка. Всегда, но прямо сейчас все же немного больше. Какого бы язвительного засранца он из себя не строил, он все же омега и он все же мягкий/пушистый/трепетный. И он верит/хочет верить, что Тору удастся его приручить.       Локи касается губами губ, целует не жадно, но комкано. Волнуется. Альфа целует в ответ, но все же успокаивает и притормаживает. Обводит кончиком языка его нижнюю губу, проскальзывает глубже. Не из желания углубить поцелуй, но из желания забраться туда, под кожу.       Тор целует его долго, не торопит/не торопится, не отпихивает, выгоняя. Его рука опускается на бедро, другая уже на шее.       «Эй, я все еще здесь и буду здесь, когда ты вернешься. Просто сделай это. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы.»       Он не говорит ни слова. Целует в уголок губ, а затем и в щеку. Целует с такой нежностью, будто они — пожилая женатая пара.       Это неожиданно дарит омеге успокоение и контроль. Он больше не разваливается, не плачет. Невесомо улыбнувшись, шепчет:       — Если я не выйду через пол часа, можешь брать штурмом…       — Для тебя все, что угодно, детка.       Тор кивает невероятно серьезно, и это отдается теплом где-то под ребрами. Больше так ни слова и не сказав, омега выходит. Ноги кажутся каменными или желейными, но все же он идет. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Пытается взрастить внутри себя стойкость, но получается со скрипом.       Дом привычный и родной, но неожиданно кажется, что он не был там с десяток лет. Сколько всего случилось… Первый этаж, второй, следом чердак, принадлежащий лишь ему. Все это знакомо до боли и до боли же угнетает.       Локи знает, что так нельзя и это неправильно, Локи знает, что как бы ему не хотелось ненавидеть их, они все же всегда будут его родителями, но тут ему причинили так много боли… Его пытались перекроить не раз, целую сотню. Из него пытались вырастить глупого, надменного «мокрозадика».       Одним из признаков взрослости, по словам папы, всегда являлось уважение. Исходя из этого, даже если кто-то причинит тебе смертельную боль, тебе придется и дальше улыбаться ему, разговаривать с ним, общаться с ним нормально. Тебе нужно будет комкать эту боль внутри себя, зарывать ее глубоко-глубоко, а затем выказывать уважение, чтобы казаться взрослым.       И это неправильно. Никогда не сможет стать правильным, если взрослость определяется такими мерками, а не тем фактом, что ты умеешь держать язык за зубами и ясно осознаешь, что грубить — не выход.       Локи подходит к порогу. Локи понимает, что вот в таком мире, здесь и сейчас, у него никогда не получится стать социальным, взрослым и настоящим омегой.       Все эти устои и догматы не верны для него. Они не верны ни для кого, но почему-то складывается ощущение, что лишь он видит их неправильность. Их исковерканность. Их отвратительность.       На самом деле он не умеет жить так. Он может нацепить маску, спрятаться за ней и молча задыхаться там же, но жить так… Это не жизнь. Уж лучше он будет сидеть дома. Уж лучше он вообще не будет жить.       Почему каждому так важно оскорбить и унизить его? Не только его, каждого, кто может случайно попасться под руку?..       И зачем все это раболепство? К чему оно, если можно просто…быть обычным?.. Разве смысл не в том, чтобы просто быть собой и наслаждаться жизнью?       Тогда в чем же смысл?!       Он замирает всего на миг и не стучит. Он нажимает на ручку, открывает дверь. Он понимает, что любит и папу, и отца, но он не сможет жить здесь, не сможет жить так! Он совсем не хочет умирать в двадцать с хвостом, закинувшись таблетками и оставляя пол десятка детей на чьих-то руках.       Потому что это не жизнь. Где возможность выбора? Где возможность саморазвития? Где возможность мечтать и желать?       Он был рожден, чтобы стать ходячим инкубатором, но он рос и заботился о себе не ради этого. Он знает, что может быть полезен. И он полезен. Он может доказать это.       Разувшись в прихожей, омега медленно ступает по выложенному ламинатом полу. Проходя мимо кухни видит сидящего за ноутбуком папу. Тот уже смотрит на него, тот слышал, как он вошел.       Он не бросается на него с объятьями, не кричит, что рад его возвращению. Его губы скорбно, в отвращении искривлены, а в глазах… Злоба. Ненависть. Этот взгляд смешивает его, Локи, с грязью.       — Папа, я вернулся. — он поворачивается всем корпусом и сглатывает. Это будет не просто, он понимает, но все же он собирается хотя бы объясниться перед тем, как уйти. — И я… Я разорвал брачный договор. — с каждым словом ему будто бы сложнее сделать вдох. С каждым мгновением его сердцу будто бы сложнее обозначить еще один удар. — Я… Я встретил своего истинного.       В голосе тревожное оправдание и безнадежность. Он хватается пальцами за ткань джинсов, затем вспоминает, что у него сбрит висок и проколоты уши, а после вновь смотрит в глаза родителя.       Приговор. В его, папином, взгляде приговор, и он уже вынесен. Вот-вот его должны будут привести в действие.       — Как долго я заботился о тебе… Как долго обучал хитростям, настраивал на нужные мысли, обучал правильному питанию и поведению… Как много времени я потратил на тебя, бездарное, безмозглое создание. — ноутбук закрывается хлопком, Локи вздрагивает, а его папа поднимается. Подхватывает свою кружку, идет к раковине. — Твой отец так настаивал на аборте, шестом или седьмом по счету, но врач сказал, что это последняя возможность… Это был первый и единственный раз, когда я пошел против него, и это испортило всю мою жизнь. Ты все испортил.       Чай или кофе выплескиваются в раковину, а у омеги ком в горле встает от мысли, что от него хотели отказаться. От мыслей о всех тех братиках-альфах/бетах/омегах, которых он мог бы иметь.       Мог бы. Сейчас уже не может.       Его отец не любит его. Его отец настаивал на аборте.       — Я лишь хотел, как лучше. Хотел продолжить наш славный род, хотел, чтобы ты был счастлив… Но ты вновь решил все сделать по-своему. Жалкий, ничтожный уродец. — его папа спокойно споласкивает кружку. Локи слышит, как его собственные слезы капают на пол, но не чувствует их. Кажется еще миг и он упадет прямо здесь, на подогнувшихся ногах. Глаза подводят. — Я ведь тебе и альфу нормального нашел, и к диетам тебя приучил, и к послушанию… А что сделал ты? Что сделал ты для всего этого?       — Я… Я же…       Слов нет. Слова закончились. Его губы трясутся, его пальцы дергаются, раз за разом слабо пытаясь ухватить воздух. Папа разворачивается, все еще держит кружку, и в его глазах так много скорби и ненависти. Так много отвращения.       Будто бы он, Локи, сделал что-то ужасное. Будто бы и вправду убил кого-то, а затем умер и сам, оставив все проблемы на родителя.       — Что «ты», убогое создание?! Да ты бы без меня и дня не выдержал! — он поднимает руку резко, а затем швыряет в стену рядом с ним чашкой. Локи отшатывается, но слишком медленно. Осколок распарывает ему плечо, но все же не сильно. А папа беснуется, вскидывается, срываясь на крик: — Ты жалкий и слабый! Маленький придурок, который только и знает, что сидеть, да книги читать! Если бы не я, на тебя бы ни один альфа не посмотрел! Ты уродец, ты ничтожество! Думаешь, ты хоть кому-то нужен?! Да этот твой альфа трахнет тебя, а через полчаса выкинет взашей! И куда ты тогда пойдешь, а?! Придешь ко мне и начнешь плакаться, сука?! — он делает шаг, а затем срывается. Идет в его сторону уверено, жестко. Локи отступает, ошарашенно отшатывается. Внутри все скукоживается от боли. Он не может не то что ответить, даже подумать о таком не может. Выходят в коридор. — Я и на порог тебя не пущу! Ублюдок, мерзкая продажная подстилка! Что он тебе пообещал, а?! Что это будет весело, позлить твоего бедного папочку?! Или, что он будет любить тебя до конца жизни?! — он уже тут. В шаге от омеги. Локи смотрит лишь в переполненные ненавистью глаза, но чувствует, что сейчас случится что-то еще. Так просто он не отделается. Папа срывает связки, сжимает руки в кулаки. — Ты ему нахрен не сдался! Ты никому не нужен, понимаешь ты это или нет?! Если в тебе нет красоты и послушания, на тебя никто не позарится! Будешь продажной шавкой, что спит в коробке, да работает по ночам на шоссе! Тварь!       Он заносит/вскидывает руку.       И Локи зажмуривается. Он втягивает голову в плечи, готовый принять это. Теперь он понимает, что заслужил. Теперь понимает, что должен папе до конца жизни за все его страдания.       Но тот так и не ударяет. Следом звучит глубокий, спокойный голос:       — Иди в свою комнату, малыш.       Локи распахивает влажные, слипшиеся веки и видит отца. Тот, как и всегда в строгом костюме тройке и с упрямо сжатыми губами, удерживает папу за руку и даже не смотрит на него. Его взгляд, объятый печалью и лаской, смотрит лишь на его сына-омегу.       Локи сглатывает, сорвано кивает, но не срывается на бег. Ноги ватные, сказать ему нечего. Он добредает до лестницы, хватается за поручень, на нижних ступеньках чуть не падает.       Он теряется в том моменте, пока волочит тело до нужной/единственной двери третьего этажа. Он приходит в себя лишь в своей комнате. Закрывает дверь, запирает дверь, приваливается к двери. Внутри все так же, как и было всегда: кровать с балдахином, встроенная вглубь стены гардеробная, книжный шкаф, окно… Никаких следов крушения или чьей-то истерики.       Омега осматривается, сквозь слезы и собственные всхлипы, а затем съезжает вниз, на пол. Подтягивает колени к груди.       Внутри больно и колко. Его папа его не любит. И никогда не любил. Вначале думал, что делает как лучше, но когда понял, что променял мужа-альфу на слабого, болезного сына-омегу, похоже, возненавидел. Хотел вернуть назад, возможно, даже хотел убить, но ведь есть родословная, которую кто-то должен был продолжить и…       У него могли бы быть братья. Старшие братики-альфы, старшие братики-беты, старшие братики-омеги. Тогда ему, возможно, и не было бы так одиноко. Он бы знал, у кого просить совета, а у кого, помощи. Он бы чувствовал себя защищенным.       Но они все мертвы. Мертворожденны. Их нет, их не было, их не будет.       Его папа его не любит.       Локи зажимает рот ладонью жестко и давится хрипами. Грудная клетка ходит ходуном, ему холодно, больно и плохо. Кажется вот-вот и вырвет. Из-за слез ничего не видно, но что ж ему видеть-то?! Он — никому не нужная обуза, что только что предал своих родителей/попечителей/кормителей. Он хотел бы вскинуться, да закричать о собственных горестях, но… Слов не осталось. И мыслей тоже.       В нем не осталось ничего кроме боли. И он хотел бы крушить, ломать, биться в истерике, но… Папа отучил его от этого давным-давно. Папа научил его многому.       Он научил его быть вежливым и покладистым, научил его шить, вязать, убирать и готовить. Он научил его, что не нужно ни при каких обстоятельствах с альфой спорить.       Локи поднимается, а секунду спустя в дверь раздается истеричный стук его папочки. Локи вытаскивает из-под кровати большую спортивную сумку, которую нашел еще давно в той части чердака, что завалена всяким хламом, а затем открывает дверцы своего шкафа. Он скидывает на дно лишь свои самые любимые вещи, он заполняет сумку до верху тетрадями, книгами и документами. ♦♦♦       Он слышит крик, но всего лишь выходит из машины. Обходит ее вокруг, приоткрывает пассажирскую дверь, желая чуть проветрить салон. Как и обещал, Тор ждет пока истечет полчаса или же пока не раздастся первый крик его омеги. Только вот тот так и не кричит. Зато кричит один из его родителей. Очень уж громко.       Ему удаётся расслышать некоторые слова, и от этого руки комкаются в кулаках, а челюсти стискиваются. Оперевшись о капот, альфа лениво, хоть и немного напряженно рассматривает дом.       В нем нет сомнений, нет злых намерений и нет желания навредить. Иногда, когда Локи нет рядом, ему бывает чудится его запах. Тонкий аромат полевых цветов, солнца и папиного молока.       Локи пахнет совсем не так, как должен. И Тор знает об этом.       Он не тревожится и не морочит себе голову. Он нашел второго истинного, он больше не собирается терять его.       Он все еще помнит, что Джи пах темными соляными пещерами и прохладной лунной ночью. Он, конечно же, понимает, что это — странная, непонятная магия: у его омег совершенно противоположные запахи.       Ведь Локи, его сильный, красивый детка, намного лучше вписывается в атмосферу безоблачной, лунной ночи, а Джи… Джи все еще живет в его сердце ярким лучиком солнца.       Это уже давно не пугает его. Уже даже почти не гложет/тревожит его истрепанную душу. Он любит первого омегу, любит и второго. Он не сомневается, так же, как и всегда доверяя инстинктам и одновременно контролируя их.       Неожиданно крик затихает, и это заставляет насторожиться. Тор настораживается. Но все же в неведении остается не слишком уж долго. На крыльцо выходит высокий, подтянутый альфа.       С первого взгляда понятно, что он — отец Локи. И черты, и осанка, и даже, частично, взгляд. Тор не подбирается, не срывается с места, чтобы вылизать его ноги или уверить в своей безграничной любви к своему омеге. Он видит, что альфа замечает его, вытаскивая пачку сигарет, он видит, как его острый взгляд буквально сканирует от макушки до пяток.       Так и не закурив, альфа направляется в его сторону. Вот теперь Тор встает ровно, прячет руку в переднем кармане толстовки и вздыхает. На его лице нет агрессии или злобы, оно спокойное, расслабленное.       — Так ты тот самый виновник всей этой шумихи? — четко и по существу. Они друг другу даже никто, чтобы хотя бы поздороваться, и Тору определенно нравится, как обстоятельно альфа подходит к делу. Кивнув, он отвечает:       — Да. Я — истинный вашего сына. — коротко и ясно. Отец Локи кивает, все же закуривая. Он начинает спрашивать спокойно, без какого-либо намека на проявление агрессии, и Тор отвечает честно. Смысла в прятках и догонялках нет, и искать его там нечего.       Смысл лишь в том, что он достоин своего омеги. И он может доказать это.       — Родители?       — Сирота.       — Место проживания?       — Одна из высоток в центре. Двести квадратных метров.       — Капитал?       — Одинсон Интернэшнл. Вступление в полное владение — двадцать один год.       — Образование?       — Двенадцать классов. Планирую поступать в институт.       — Трахал его с узлом?       — Пока что нет. Посчитал это непотребным без подготовки и принятия противозачаточных.       Они все еще стоят напротив. Между ними около двух метров. Это не игра и не словесная перепалка. Отец заботится о собственном сыне и делает это так, как и должен: обстоятельно/полно.       Тор не стесняется просто потому, что стесняться здесь нечего. Альфы с омегами занимаются сексом. Альфы с омегами делают это с узлом.       Это нормально, и тот факт, что он не робеет, не мнется и не хихикает, будто припадочный, лишь говорит о его взрослости. О его зрелости.       Отец Локи спрашивает:       — Запах? — и тут Тор впервые спотыкается. Хмурится на мгновение, затем поджимает губы. Альфа напротив, конечно же, замечает заминку. Лениво, но все же настороженно вскидывает бровь.       Тор отвечает:       — Темные соляные пещеры и свежий воздух полуночи.       Отец Локи хмыкает, но все же кивает. Не то чтобы он тоже когда-то мог почувствовать этот запах, но все же после течек своего ребенка, раскладывая его «вонь» на составные, он бывало тоже определял что-то похожее.       Докурив сигарету, альфа кидает окурок на асфальт, затем тушит его носком строгого, черного ботинка. Больше не закуривает. Медленно, будто нехотя, спрашивает:       — Он хорошо спит?..       Тор чуть склоняет голову к плечу, затем отвечает:       — Он провел в моей квартире всего одну ночь и спал в отдельной постели, но криков я не слышал. Сегодня утром он выглядел выспавшимся.       — Хорошо. — отец кивает, поджимает губы и, наконец, делает шаг. Где-то за углом дома раздается звук грохнувшейся с третьего этажа сумки, но никто из них двоих не срывается с места. Альфа ловким движением вытаскивает из заднего кармана платиновую кредитку. — Узнаю, что ты держишь его у себя насильно, яйца вместе с узлом отрежу. Здесь достаточно средств, чтобы он был обеспечен и тебе не пришлось его содержать. Пароль — дата его рождения. Если что-то понадобится, у него есть мой номер.       Все еще коротко и четко. Тор подхватывает карточку, вытащив из заднего кармана бумажник, сразу кладет ее внутрь, чтобы не потерять. Он не собирается кричать о взрослости и самодостаточности, раскидываясь неизвестной ему суммой. Это забота и деньги Локи. Разбираться с ними будет один лишь он.       Альфа хмыкает, похоже, каким-то своим мыслям, затем отступает на пол десятка шагов. Из-за угла уже выносится Локи. Его лицо бледное, ошарашенное, заплаканное. Заметив отца, глаза тут же перебегают на целого, здорового Тора. И омега вздрагивает, срывается на более быстрый бег. Сумка в его руках тяжелая, громоздкая, но он бежит, задыхается от избытка слез/недостатка воздуха. Оказавшись уже совсем рядом, Локи попросту бросает сумку у самого бордюра, а затем бежит дальше.       Он врезается в своего альфу, уже почти что рыдая на его груди, но все же превозмогает себя. Превозмогает ком в горле, превозмогает текущие слезы, превозмогает боль.       Он вцепляется в толстовку Тора пальцами, вцепляется намертво. Он кричит:       — Не отдам!       Тор обнимает его поверх сразу, по факту и на автомате. Все еще спокойно и невозмутимо смотрит на альфу, на отца своего истинного. Тот хмыкает, а затем кивает. Пока Локи рыдает в его толстовку, трясется в его руках и жмется так невероятно близко, его отец просто кивает Тору. Развернувшись, возвращается в дом. ♦♦♦