Без крыльев, в белых халатах

      Юра едет тяжёлым, но хотя бы солнечным понедельничным утром на работу и думает о том, долго ли ещё протянет в таком режиме. Август уже на дворе, а отпуск, маячащий на горизонте, теперь откладывается из-за новой должности. Фельцман обещал ещё при подписании договора, что к началу осени найдёт нового человека на место Никифорова, и Юра вернётся в приёмник. И он очень надеется, что в отпуск его всё же отпустят, потому что это уже ни в какие ворота. Нельзя так работать. А он хочет в горы именно сейчас, а не когда снег будет везде, что можно уже и не ехать далеко.       Юре всё ещё не по себе. После того как он приехал от Отабека, то почти сразу лёг спать. Но посреди ночи проснулся от того, что его знобит. Первая мысль была: отопление что ли отключили? Кутался в одеяло, отчётливо слыша стук собственных зубов. И голова тяжёлая, и всё тело ломило. Шуша прибежала откуда-то, обеспокоенно мяукая, мяла лапками одеяло около него, устраиваясь поближе к подушке, тыкалась лбом. Да всё нормально, не переживай, говорил он ей, там корма у тебя на первое время хватит, если помру, а потом меня съешь. Заснул, утыкаясь в её шерстяную жопу носом. Но метался где-то между, и в снах ему приходило такое порно, что лихорадка от температуры казалась прохладным бризом с моря.       Юра вспоминает эти сны, сжимая руль до скрипа пластика. Жаркие, стыдные, очень влажные сны, во время которых печёт между ягодиц, а в паху и вовсе кипит лава, вытекая ему в кулак и на живот. Вспоминает ощущения двигающегося над ним горячего потного тела, со свисающими на лоб волосами. Помнит приятную тяжесть мужского тела, не придавливающую, а заставляющую выгибаться сильнее, раздвигать ноги шире. И помнит так отчётливо, словно это было на самом деле. Влажные от слюны губы и тяжёлый ощутимый взгляд. Бархатный бритый затылок под пальцами и жадные руки на его спине. Во сне всё будто растягивалось, текло и вязло на языке, заставляя путать мутное марево с реальностью. Юра проснулся насквозь мокрый от пота, с остывающей спермой, размазанной по животу и между пальцев. Одеяло было скинуто на пол, Шуша сверкала глазищами из угла, пока Юра светил телефоном, чтобы найти тапки. А потом он обнаружил открытый чат и своё последнее сообщение, которое даже не помнит, как отправлял. Вот это охуеть.       Он поплёлся в душ, где страшился заглянуть через плечо в зеркало на свою спину. Мышцы неприятно сводило и кожу будто стянуло коркой, но Юра умудрился размазать по татуировке мазь. А потом в скудной аптечке нашёл пакетик терафлю и, пока закипал чайник, поменял постельное и насыпал корма Шуше в отдельную миску. Это тебе на случай, если всё-таки помру, сказал он прискакавшей с хвостом трубой кошке, но махнул рукой. Всё равно сколько ни положи — сожрёт. От терафлю глаза начали закрываться уже после половины выпитого. А утром встал опухший, уснув лицом в подушке. Намазался снова, извозив в мази всё вокруг, попсиховал, пока налеплял плёнку на спину, которая липла к чему-угодно, но только не к спине.       Юра перестраивается, сзади сигналят.       — Какого хуя, — орёт он, — я включил поворотники, чё доебался?       Спина жжёт, плёнка бесит, состояние ещё не совсем окрепшее. Как в самый первый день простуды, когда ещё не совсем разболелся, но уже вот-вот. Он слышал, что после татуирования может подняться температура, тем более они пили накануне. Но не знал, что всё может быть настолько серьёзно.       Приёмник сегодня гудит с самого утра. Юра проходит мимо поста по пути к лестнице в своё отделение. Замечает нового врача, который с растерянным видом стоит посреди творящегося бедлама с залитыми чем-то штанами. На Юру никто почти не обращает внимания, все заняты. Мила только бегло здоровается, спеша с капельницей в смотровую. Как же он скучает по всему этому. По запаху свежесваренного тётей Томой кофе, которым пахнет на всё отделение по утрам. По этому организованному хаосу. К реанимации Юра уже привык, и с коллективом сработался, там тоже интересно, но всё же не так. Он поднимается в своё отделение, думая, что сегодня же напишет заявление на отпуск с сентября и отдаст Фельцману. Но Якову сегодня не до Юры. Почти что совсем новый аппарат МРТ выходит из строя после первого же пациента. Понедельник — день тяжёлый. А кто сказал, что вторник лучше?       Начало дня проходит в суете, обходе и подготовке к плановым операциям на завтра. Сбор анамнеза запланированных пациентов, расчёт дозы препарата. Скучно, на самом деле, отработано уже до автоматизма. На операциях поинтереснее, хотя в них особо не поучаствуешь. Ввёл оперируемому наркоз, усыпил — и стой, жди, смотри себе за жизненными показаниями на мониторах. Тоже, конечно, важно. А потом выводи из наркоза и наблюдай. Юра уже чётко знает свою работу. По-своему даже начинает любить. Стоя у изголовья больных, если они находятся в сознании во время операции, ему нравится разговаривать с ними, отвлекать, смешить, кого как. Давно замечено, что вне зависимости от статуса человека в социуме, на операционном столе они все становятся равны. Никогда оперируемый не станет хамить врачу, ложась к нему под скальпель. И всё же реакции у всех разные. Но Юра старается всех разговорить, чтобы не молчали.       После приёма смены, обязательного кофе и заполнения всех документов он идёт готовить операционную, проверяет работу мониторов и аппаратов. На их самотестирование уходит минут пять в автоматическом режиме. Между операциями здесь спокойно, тихо, только по коридорам развозят гремящие тележки с биксами, ударяясь о раскрытые нараспашку двери операционных. А чуть позже из соседней больницы по договорённости привозят мужчину для аорто-коронарного шунтирования. Юре необходимо подготовить его для спинно-мозговой анестезии. Спина — как камень, игла толстая. Юра с трудом преодолевает жёлтую связку и проваливается в эпидуральное пространство. Пот течёт по спине, он только недавно приноровился ставить эпидуральные катетеры. Разница попасть в вену и попасть между оболочками спинного мозга ох какая огромная. Ты сразу чувствуешь «пустое» пространство. Юра вводит местный анестетик — и операцию можно начинать, хотя это ещё не наркоз. К тому времени, когда мужчина закатывает глаза, в него уже введены пять катетеров. Джентльменский набор, как шутят местные врачи: два внутривенных катетера, артериальный, эпидуральный и мочевой. И пока сестра вводит препараты, Юра готовится к масочной вентиляции, а затем — к интубации трахеи. Он благодарен Абдулу, который обучил его всем тонкостям так, что это легко отложилось в голове. Попросить показать зубы и осмотреть полость рта пациента перед операцией обязательно. Шатающиеся или сколотые во время неудачной интубации зубы могут попасть в дыхательные пути. Абдул рассказывал, что его научил этому Никифоров, который всегда шутил: «Не выбивай за время интубации более двух зубов». Из тех же афоризмов реаниматологов — «глухой хирург наркоз не использует» и «хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается». Но пациентов и без того фиксируют ремнями, как до, так и после операции, уже в палате. Те очень удивляются потом, обнаруживая себя привязанными. Это делается, чтобы до того как полностью очнутся, они не баловались и не выдёргивали трубки капельницы. Хотя даже не помнят потом этого. Как и своих рассказов в бессознательном состоянии о том, какие мультики видели под наркозом.       Операция уже в ходу, Юра внимательно следит за показаниями работы сердца, за аппаратами, сплошь в бурых потёках йодоната, которого хирурги не жалеют для обработки оперполя. И по окончании операции работа Юры не заканчивается. Как его учили: после наркоза не резвись, тебе ещё предстоит, может, провожать больного в последний путь. Никто не расходится, пока мужчина не открывает глаза.       — Всё? Я пошёл тогда? — еле ворочая языком, бормочет он. Операционная наполняется громким смехом. Все наконец выдыхают, можно расслабиться. Операция проведена успешно, пациент будет жить ещё долго и, может даже, счастливо. И дальше начинается уже дежурство реаниматолога в палате интенсивной терапии. Во многих больницах они дежурят по тридцать шесть часов, и в их клинике тоже раньше так было, пока не стало резко не хватать врачей. И Юра вместе с Абдулом теперь дежурят по полдня, сменяя друг друга.       Во время урванного перерыва Юра оккупирует диван в комнате отдыха, жуёт купленный в кафешке салат, запивая растворимым кофе. И сгорает, когда к нему в тишине и покое возвращаются будоражащие воспоминания о вчерашнем дне. А потом сгорает от стыда, пытаясь вспомнить, когда и как он мог написать такое стрёмное сообщение Отабеку. Когда — об этом ему подсказывает время сообщения, 01:24, но яснее не становится. Видимо, уже тогда у него поднялась температура. Ещё сны эти порнушные… Всё из-за того, что он выебал себе мозг всякими такими мыслями об Отабеке. Внутри всё так сладко сжимается от одних только воспоминаний об этих снах. И вчерашних поцелуях. Юра замечает саднящую боль в искусанных губах, когда отпивает горячего кофе и шипит.       А потом привозят сразу двоих для экстренной операции. Женщину с проникающим ранением в живот. И девушку, сбитую машиной. Абдул говорит Юре, что возьмёт проникающее, так как оно уже готово, а девушку ещё везут, и Юра пока может не спеша дообедать. Не спеша не получается, Юра не привык рассиживаться, когда другие работают. Оставив недоеденное на столе, бежит в ординаторскую. Пора татуировку обработать, пока есть время, он уже чувствует, что начинает жечь кожу. Плёнка неприятно стягивает, хотя во время работы он её не чувствует.       Только успевает закрыться на ключ, приготовить всё нужное и раздеться по пояс, как дверь дёргается, а потом раздаётся стук.       — Юрий Сергеевич, это Мила, я документы принесла. — Матерясь, Юра хватает верхнюю часть костюма и спешит повернуть ключ в замке, пытаясь одновременно натянуть форму. Мила застревает на пороге. — Ой, я Вас отвлекла? Вы тут не одни?       Она хихикает, разглядывая Юрины телеса, которые тот не успевает прикрыть, застряв в горловине.       — Один я, счас на операцию пойду. Слушай, раз уж ты пришла, помоги мне. Заходи давай уже! — Он тянет девушку за руку и закрывает снова дверь на ключ.       — Оуу, Юрсергеич, я не могу не по любви трахаться, не обижайтесь, хотя я Вас очень люблю! — смеётся она. Юра кривится. Плёнка уже, кажется, сойдёт вместе с кожей.       — Да блядь, Мила, — он фыркает и сдирает с шеи форму, оставаясь в одних брюках. Мила тихо присвистывает:       — Вау! Ну-ка… — Она быстро проходит за его спину и выдыхает: — Значит, и правда, татуировку набивает.       — Ну она ещё не закончена, — смущённо отвечает он, складывает руки на груди, пряча ладони подмышками, — но да, набивает. А ты что подумала, он мне там массаж делал?       — Ну я даже не знаю, смотря массаж чего, — хихикает Мила, кидает принесённую папку на диван и снимает аккуратно плёнку. Юра втягивает сквозь зубы воздух, сдерживая маты. Она аккуратно водит пальцем по контуру, едва касаясь кожи. — Разное можно предположить, чем он там сзади Вас занимался. По фотке непонятно.       — Иди ты, — беззлобно огрызается Юра и поворачивается к ней. А Мила всё не угомонится:       — Ммм, а глазки как заблестели сразу! Юрсергеич-то наш влюбился!       — С чего ты взяла? — хмурится он, начиная опять раздражаться.       — Да так, видно же, — загадочно улыбается та. Юра отводит глаза, хватает тюбик с бепантеном, внезапно занервничав. — По-другому совсем выглядите.       — Я не выспался просто, — машинально дёргает он плечом.       — Вот и Отабек тоже… — усмехается Мила.       — А что Отабек? — Если бы у Юры были кошачьи уши на макушке, он бы тут же их навострил.       — Он только что приезжал, привозил эту девушку. Видели бы Вы его глаза, когда он зашёл к нам. Озирался так по сторонам, как будто кого-то искал. А ведь только вчера расстались. Вы молодец, что прислушались тогда к моим словам, я ведь оказалась права, да? — Она словно не может перестать улыбаться.       — Перестань, Мил. Так ты мне поможешь? Надо намазать вот этим, — он показывает уже ополовиненный тюбик с бепантеном. Надо ещё закупить. — Я бы сам справился, но долго провожусь, скоро позовут. И плёнкой ещё сверху.       Мила говорит окей и идёт к раковине мыть руки. Юра подходит ближе, опирается плечом на стену рядом. Смотрит, как она тщательно намыливает руки и энергично потом смывает мыльную пену.       — А что это вообще будет? Такая огромная, — она выключает воду и насухо вытирается, повернувшись и оглядывая Юру и его вставшие от прохлады соски.       — Увидишь, она будет очень крутая, — усмехается он, покрываясь мурашками от её взгляда.       — Пока больше похоже на огромную дыру в спине, давайте, разворачивайтесь, вставайте тут, — она подталкивает его к раковине, и Юра упирается в её края руками. Сама встаёт сзади, и он видит, что она с интересом изучает рисунок. — Там будут типа внутренности? Позвоночник там, сердце?       — Нет, увидишь, говорю же.       — И как оно чувствуется? Больно было?       — Нормально, — он дёргает плечом. — Сейчас нет, только чешется пиздец. Хочется к косяку встать и обтираться о него.       — Кошак Вы, Юрсергеич, — смеётся девушка.       Юра смотрит на Милу в зеркале, как она отвинчивает крышку тюбика, роняет её на пол, матерится. Выдавливает на пальцы полоску мази и точечно наносит на разные участки спины. Юра вздрагивает. И всё смотрит в её сосредоточенное лицо, замечая вдруг мешки под глазами, опущенные уголки губ, и вся она словно какая-то осунувшаяся. Юра никогда такой её не видел. Словно и не отдыхала в выходные. Или что-то ещё произошло.       — Как у вас с Дашей? — спрашивает он, когда скользкие пальцы касаются его кожи и начинают распределять мазь. — Хорошо выходные прошли?       Мила поднимает глаза и моментально преображается. Тут же сияет улыбкой и блестит оживившимися глазами, будто только что вспоминает, что не одна здесь. Юру это настораживает.       — Да, очень крутые выхи были! Мы потом в другой клуб поехали и только вчера вечером очнулись. За Тёмычем съездила и… спать легли.       — Выглядишь уставшей, — не нравится Юре эта пауза. — Тяжёлый день?       — Тяжёлая жизнь. Пиздец какой-то, этот новенький врач, которого нам дали, просто деревянный. Когда Вы к нам вернётесь? — хнычет она, размазывая по плечу и лопатке и жалобно глядя на Юру.       — Ещё месяц тут отработаю, а потом в отпуск. Если Фельцман отпустит. Если не отпустит, я лягу у него под дверью кабинета и умру, — он усмехается.       Мила не отвечает, и он видит, что она снова ушла в себя. Жуёт губу и хмурит брови, наблюдая за движением своей ладони по его спине. Приятно, пальцы уже нагрелись, но всё равно ещё немного прохладные.       — Мил, у тебя точно всё хорошо?       Она кидает на него быстрый взгляд, неопределённо пожимает плечом, потом кивает и снова смотрит на Юрину спину, продолжая аккуратно втирать мазь. И Юра забывает, о чём хотел спросить Милу. Блаженно стонет, закрыв глаза.       — Юра, — внезапно переходит она на «ты», и он резко открывает глаза, сталкиваясь с её взглядом в отражении. Сейчас серьёзно будет.  — А что за мужик с тобой там был?       Юра обмирает. Холодеет весь, а лицо, напротив, горит. Мила смотрит на него уже с совершенно другим выражением, осуждающим что ли, не прекращая процедуры.       — Блядь, Мила, это… — выдыхает он беспомощно и прочищает горло, растеряв внезапно все слова под суровым взглядом девушки. — Один пациент мой, его как-то привозили к нам в приёмник, и он… типа клеился ко мне. Но я свой телефон ему не давал, и мы не договаривались о встрече специально, я его случайно в клубе встретил. — Та продолжает смотреть, втирая мазь уже в поясницу с нажимом так, что Юру качает вперёд. — У него была травка, я хотел покурить… Мил, клянусь, у меня ничего с ним не было. Блядь, не смотри на меня так!       — Да ладно, это Ваше дело, не моё, Юрсергеич, с кем по туалетам зажиматься, — веско говорит та, дёрнув бровями и сильно нажав на крестец. Стало больно, Юра шипит.       — Да нигде я не зажимался! Блядь… Я понимаю, как это выглядит, и глупо говорить, что это не то, о чём ты подумала, но это так!       — Ну хорошо, если так.       Они молчат, и это очень нехорошее молчание. Мила заканчивает и покрывает татуировку плёнкой, прижимая её ладонями к спине. Юра тихо благодарит, одевается, шурша полиэтиленом. Одёргивает низ, подтягивает сползшие штаны. Мила подозрительно тиха, снова моет руки с мылом. На него не смотрит.       — Мила, — зовёт он её и дожидается, когда она поднимет голову и глянет на него в зеркало. — Отабеку не говори, пожалуйста.       — О, даже так? — дёргает та снова бровями. Бьёт по смесителю ладонью, выключая воду, выдирает себе несколько бумажных полотенец из отверстия контейнера на стене, поворачивается к нему. — Ничего себе. Не успели начать отношения, а уже секреты?       — Мил, какие отношения, блядь? — начинает сердиться Юра. — Я серьёзно, не было у меня с ним ничего! Я был пьян, но не настолько, чтобы трахаться с кем-то в клубе! Ты видела, через сколько, я вернулся, я бы не успел даже покурить… Или погоди, — его внезапно осеняет догадка, — Отабек что-то видел?       — Вряд ли, — качает она головой и выкидывает скомканные полотенца в урну. Смотрит спокойно так. — Ладно, Юр, не парься. Я не скажу, даже и не собиралась вообще-то, мог бы и не просить, не моё это дело. Но смотри, — угрожающе добавляет она, — чтобы этот пациент твой подальше от тебя держался.       — Почему? — Юра немеет, живо представив, как Отабек избивает Илью. Становится вдруг не по себе.       — Рожу начищу ему, потому что нечего к нашим докторам яйца подкатывать, вдруг они заразные! — И Мила срывается на смех, сразу теряя весь свой грозный вид.       — Он пожарный, Мила, — усмехается Юра, испытывая какое-то неправильное облегчение.       — Да мне пофигу, хоть спасатель мчс, хоть трижды герой и щенков из пожара вытаскивал.       — Котят с дерева снимал, ага, — фыркает он и расправляет плечи, сводя лопатки, чтобы плёнка села ровно.       — О, так вот как можно тебя в койку затащить, — хитро подмигивает девушка, и Юра расслабляется окончательно. — Но всё-таки скоропомощники сексуальнее всех, согласись?       — А как же «нахуй члены»? Твоя фраза.       — Я помню, — важно кивает Мила, — но это не помешало нам с Дашулей снять в клубе симпатичного парнишу для жэ-эм-жэ.       — Блядь, Мила, вот только без подробностей давай, ладно? — Юра идёт к двери и поворачивает ключ. — Слышать ничего не хочу!       — Ммм, как же Отабеку повезло, такой оплот невинности ему достался, — хохочет та.       — Замолчи, а? Иди уже работай, — он распахивает дверь и нарочито приглашающим жестом указывает за неё.       — Иду-иду, Юрсергеич, а вы ебитесь, дети мои! — напутствует она на прощанье, сдобрив воздушным поцелуем, и исчезает из кабинета, а Юра направляется в операционную переодеваться в стерильное.       Но у него не выходит это из головы. Он совсем забывает про Илью и то, что Мила их видела. Он не уверен, не помнит точно, целовались они или нет, вроде нет, но всё тогда было, как во сне. Мила, конечно, посплетничать любит, но если пообещала, то он может быть в ней уверен, просто вся эта ситуация в целом выглядит не очень красиво. Заставляет чувствовать вину, хотя он ничего плохого не сделал. А ещё он не знает, как бы на это отреагировал Отабек, узнай он, что Юра обжимался по углам за травку. Разозлился бы? Приревновал? Похуй было бы или разбил бы им обоим лица? Каждый из этих вариантов кажется диким и нереальным. И после того, как Отабек привозит обратно больного, которого он с бригадой транспортировал на МРТ в другую больницу, пишет ему сообщение. За которое потом материт себя. А что если Отабек потом вспомнит и спросит, что он имел в виду под «мила сказала ты приезжал, она тебе ничего не говорила?» Лучшего способа раскрыть себя и не придумать. Идиот, блядь.       С девушкой, на которую наехал автомобиль на остановке, приходится повозиться. У неё открывается внутреннее кровотечение. И так как сменить Юру некому — Абдул в этот раз тоже занят на экстренной лапароскопии, — он остаётся дежурить в блоке интенсивной терапии. Сидит на посту, где через большое окно в стене напротив стола, как в комнате допроса в американских полицейских участках, открывается обзор на кровать с послеоперационником. Периодически подходит проверить мониторы, сверяется с развешенными на стене указаниями и подсказками — «протезами мозга», как их называют местные врачи. Всё в голове удержать невозможно, информации просто бездна. В экстренных ситуациях бывает, что и имя своё вспомнить не можешь, а не то что там какой-нибудь показатель, один из миллиарда. Но пока что ранний послеоперационный период проходит вполне спокойно.       Ближе к вечеру наваливается сонливость, и как же вовремя Юра решает написать Отабеку, а тот оказывается свободен. И обещает кофе привезти. И они снова сегодня увидятся. И возможно, ещё раз поцелуются. Очень хочется. И ещё чего-нибудь такого. Ни фига Юра не оплот невинности, он ещё покажет, что умеет. Он вспоминает другие слова Милы о том, что Юра влюбился. Прислушивается к себе. Точно не влюбился, решает он, но чувствует, как балансирует на этой звонкой грани.       Юра сидит в ординаторской, заполняя историю. Ну как заполняя — сидит, размечтавшись о губах Отабека. Вспоминает, как совсем недавно ещё представлял, как бы это было — поцеловать Отабека, а теперь всё обратилось в реальность. И вспоминает его взгляд, когда тот приезжал забрать пациента на МРТ. Юра сам тогда едва не спалился — хорошо, что под маской не видно было его улыбки и покрасневших скул. Очень был рад увидеть Отабека и понял, как соскучился.       Чтобы окончательно не улететь, он оставляет пост на сестру и решает подняться к дедушке. Ему нужно кое о чём срочно спросить. И почему для таких случаев нет «протезов мозга», как для работы? Надо что-то срочно узнать, подсмотрел — ага, вот как надо, а не так. И сразу всё стало бы проще, все бы действовали по инструкции, не отступая от указаний. Так ведь нет, пока ошибок не наделаешь, ничего не получится, и то не факт.       Дедушка выглядит просто шикарно для больного, Юра даже завидует. Видит на тумбочке у кровати красивый букет, явно с дачи баба Клава принесла. Не может удержаться от шутеечки, что это деда, вообще-то, даме цветы должен таскать. Деда не обижается, смеётся. Деда красивый, щёки чисто выбриты, с аккуратной бородкой, ухоженный. Баба Клава не только цветы привозит, ещё и подкармливает. На той же тумбочке стоят ровной пирамидкой помытые контейнеры. Чашка с ложкой, а в ней намешан чай с вареньем вон из той банки на открытой полке в тумбочке. И рубашка на нём другая. И деда довольный, благоухает одеколоном. Как на курорте. А Юре не сказали, он до сих пор обиду таит.       — Ну что, у тебя всё пучком? — садясь к нему на кровать, спрашивает он. Деда кроссворды решает, и не какие-нибудь, а на медицинские темы. Фамилией какого хирурга назвали надлобковый разрез, именуемый также косметическим, который он применил впервые? Пфанненштиль, еле прочитывает по буквам Юра, вывернув шею. Молодец чувак, миллионы женщин должны памятник ему за это поставить.       — Завтра попрошусь выписаться, у меня капельницы и уколы закончились, нечего тут бока отлёживать.       — Ага, знаю я тебя, уже лыжи смазал на дачу, вот уж нет, лежи сколько надо, — фыркает Юра. — А то я скажу врачу, чтоб тебе ещё выписали процедур.       — Свежий воздух, Юрочка, и труд — вот процедуры, которые мне нужны, — смеётся Николай Валентинович, — не могу я эти больницы видеть, всю жизнь им отдал, вот они у меня где, — и проводит ребром ладони по горлу.       — Верю, — непреклонно кивает Юра, забираясь на кровать с ногами, — и не спорю, но труд тоже разный бывает. Тебе пока ничего тяжелее чашки поднимать нельзя. Баба Клава же справляется сейчас без тебя? Справляется, — не дожидаясь ответа, говорит Юра, а сам смотрит на деда и так охота поднырнуть под руку и уснуть прямо тут. Где там Отабек с кофе?       — Я и не собираюсь сразу пахать, как вол, — возражает деда, — но и лежать тут тоже пользы никакой. Пару дней — и будет.       Юра не спорит. Он знает, это чудо, что дедушка до сих пор ещё не ушёл сам. Значит, и правда, нехорошо ему было, только не признается в этом ни за что. Смотрит в выцветшие голубые когда-то дедины глаза. Опускает свои и ковыряет дырку в пододеяльнике.       — Деда, — осторожно начинает он, — помнишь, мы разговаривали недавно? Что те, кто до сих пор один или уже развёлся, просто ещё не нашёл своего человека. А как ты узнал, что бабушка — это твой человек?       — Я не знал, — тут же отвечает тот, будто готовился к этому разговору, и даже не удивляется. — И до сих пор не знаю, но прожил с ней вместе все эти годы. И ни о чём не жалею.       — Ну вот а теперь бабушки нет, и… ты заботишься о бабе Клаве, а она — о тебе, — Юра не поднимает глаз, раздирая ногтем рваные края дырки в ткани. — Получается, она тоже теперь твой человек?       — Возможно.       — То есть ты хочешь сказать, — он смотрит на дедушку удивлённо, — что этих «твоих» может быть несколько? Как у родителей? Или они просто не были друг для друга, как это… — Юра подбирает слово, — своими людьми?       — Нет, Юрочка, я хочу сказать, что жизнь складывается для всех по-разному, и люди тоже все разные, даже если и подходят друг другу, но никогда не будут вместе. Ты этого никогда не узнаешь.       — Но как тогда?.. — Юра не знает, как сформулировать свои мысли. — Я не понимаю всё равно. Вот родители, например. Почему у них так всё вышло?       — Они просто разлюбили друга друга и выбрали самый безболезненный для себя способ — делать вид, что ничего не происходит, что всё нормально. Создавать видимость семьи.       — То есть они расстались не из-за работы?       — А при чём тут их работа? — искренне недоумевает Николай Валентинович.       — Ну типа, — Юра даже теряется, забыв все слова, — я думал, им некогда было даже увидеться из-за того, что они постоянно работали.       — Так они потому и работали безвылазно, что не хотели больше друг друга видеть. Так бывает.       У Юры на глазах рушится вся его так бережно выстроенная за эти годы система. Никаких подсказок больше. Никакой уверенности в чём-либо. Он в абсолютной растерянности смотрит на дедушку, понимая, что вот он, переломный момент.       — Просто… есть кое-кто, — решается он, наконец, — один человек, который мне нравится.       — Это замечательно, Юра, — улыбается Николай Валентинович. — А это взаимно?       — Да. Наверное. Не знаю. Хотя нет, знаю вообще-то, да. Да, взаимно, — твёрдо произносит он. — И меня тянет к нем… Он… этот человек, заботится обо мне. И мне тоже хочется этого.       — Так попробуй, если тебя тянет.       — А если не получится? Если я всё испорчу? Если будет, как с родителями? — В дырку в пододеяльнике уже пролезает вся его ладонь. Дедушка берёт его за запястье и сжимает своими сухими пальцами.       — Юрочка, если ты кому-то нравишься, то необязательно ты кому-то что-то за это должен. Ты можешь попробовать, если тебе интересно. Пока не попробуешь, не узнаешь, а я тебя знаю, как очень любопытного мальчика. Ты лучше потрогаешь дверцу духовки и убедишься сам, что она горячая, чем будешь ходить вокруг неё кругами и поверишь мне на слово.       — Блин, деда, одно дело — обожжённые пальцы, а другое — обидеть человека отказом. Это очень хороший человек.       — Юра, думаешь, мы с твоей бабушкой были бы вместе, если бы я легко от неё отказался? Не бойся обидеть, потому что тем человеком это может восприниматься по-другому. Любые отношения — это риск, боль. Но кроме этого, это ещё и радость, с которой некому поделиться, если ты постоянно один.       — Но я не один, у меня есть ты, — тихо бурчит он, чувствуя, что сейчас разревится.       — И я всегда поддержу тебя, Юрочка, — ласково гладит тот его по голове, — но ты ничего не потеряешь, если попробуешь.       Кроме друга, думает Юра. А ещё думает, что дедушка даже не знает, на что подбивает его — на отношения с парнем. Был бы он так же сердечен, узнав это? Ведь деда так любит Отабека.       — Ты уже большой, Юра, и в состоянии сам разобраться. А ошибки свойственно совершать каждому, в любом возрасте. Как и бояться тоже. И не обязательно с тобой будет то же самое, как с твоими родителями, они сами выбрали такой путь, и ты тоже можешь выбрать свой, если захочешь…       Юра идёт, хотя практически почти бежит через приёмное к выходу на улицу. Толкает дверь, горящее лицо тут же окунается в прохладный вечерний воздух. Темнеет очень стремительно. Когда выходил от дедушки, ещё было светло. А Отабек уже здесь. Сидит на своём байке поодаль, на стоянке напротив подъездной дорожки. Сидит так пафосно, скрестив длинные свои ноги. Костюм опять этот его, шоколадного цвета — скоро сольётся с сумерками. Даже не переоделся, и шнурок от пояса торчит из-под накинутой сверху кожаной куртки. Стаканчики с кофе стоят на капоте Юриной машины, рядом с которой паркуется Отабек. А сам курит, естественно. Курит, как отсасывает. И смотрит с улыбкой. Красивый. Юра переводит дыхание, стараясь не выглядеть так, будто он нёсся от границы с Казахстаном. Непринуждённо подходит, на ходу вспомнив, что забыл сигареты. Вынимает из держателя один стаканчик и встаёт рядом, облокотившись задницей на байк. Выдержит же? Они прижимаются друг к другу плечами и бёдрами. Юре так пока легче, чтобы не глаза в глаза. Охуенно на самом деле. Чтобы не смотреть, как тонкие губы обнимают фильтр и выпускают дым, а потом язык проходится по ним, смачивая слюной. Да, Юра не раз видел, как тот курит. Но теперь у него встаёт от одной только мысли об этом.       Он смотрит себе под ноги, ощущая тепло тела Отабека через слои ткани. Слушая, как он выдыхает дым. И хочет прикасаться к нему. До безумия. И чтобы его трогали, везде.       — Юр, ты как? — спрашивает Отабек после нескольких неловких пауз между начатыми и затухшими разговорами ни о чём, последующего долгого молчания. После его выкуренной сигареты. После их переглядываний, смущённых улыбок и почти допитого кофе. Юра задумчиво кивает, набрав в рот ароматного напитка и не глотая. — Серьёзно, тебе надо было позвонить мне, это не шутки. Я не должен был вообще начинать сеанс с тобой.       — Да всё нормально, господи, подумаешь, температура, — отвечает тот, проглотив напиток, едва не подавившись, — хотя как смс тебе отправлял, не помню, прости. И я честно мажусь, — торопливо добавляет он, пока Отабек не успевает прокомментировать это. — Сегодня Мила даже помогла. Я вчера ей фотку скинул, там где я лежу, а ты у меня за спиной, ну и… — О господи, блядь, заткнись, Плисецкий. Отабек только едва дёргает уголками губ. — В общем, она знает. И я, правда, думал, ты спишь, не хотел будить, поэтому и не позвонил. А ты вроде говорил, с Кириллом хотел встретиться.       — Грамотно перевёл тему, молодец, — улыбается Отабек, отпивая из своего стакана.       — А то, — довольно усмехается Юра, пихнув его плечом. — Так что у вас там? Нормально всё? Или мне нельзя знать о ваших крутых байкерских тёрках?       — Оля звонила, — тихо произносит Отабек, глядя перед собой, и Юра замирает, рассматривая его утопающий в неясном сумраке профиль. Ткнуть пальцем — и кажется, всё рассеется.       — Оу, — только и может произнести он, прочищает горло. — И как она?       — Хорошо, очень хорошо. Привет тебе передаёт, — Отабек поворачивает голову и смотрит на него. Они стоят далеко от фонарей, и лица уже почти не различить. Но Юра угадывает улыбку, и вдруг становится жарко. К спине липнет.       — Мне? — он удивляется. — Мы же даже с ней не знакомы.       — А вот она очень хочет с тобой познакомиться, — низкий голос вибрирует сейчас между каждой клеточкой Юриного тела. — Очень благодарна тебе за всё. И Клим с Егором тоже просили передать, что они твои должники теперь до конца жизни. Благодаря тебе она там.       — А, ну… — Юра прячет смущение в стаканчике с кофе, — за это Фельцману спасибо.       — Нет, тебе. Это ты всё сделал.       — Да блин, Бек, прекрати, мне неловко. Но спасибо, что сказал, я очень рад, правда, что всё наладилось. — Юра качается чуть вправо, прижимаясь сильнее к плечу, Отабек не сдвигается даже. Как скала. И хочется ещё ближе. К само́й голой коже, туда, за ворот, проехаться носом и вдохнуть у шеи запах Отабека, слизать его, сделать уже, блядь, хоть что-то. — Как твой день? — спрашивает он, пока окончательно не едет крышей. — Смена не слишком пиздецовая?       — Как сказать, всякое было, — пожимает тот плечом, и рукав его куртки трётся о Юрин с шуршанием. Руки у обоих опущены, кисти лежат на бедре, касаясь кончиками пальцев. — А у тебя?       — Ничего интересного, — отвечает Юра. — Женщину привезли, её в аварии проткнуло зонтиком, прикинь? Почти как в Пункте назначения, только не бревном, а зонтом, пиздец. Я на обеде был, и Абдул её взял. Всё самое интересное без меня теперь!       Отабек смотрит на него долго и почти невесомо гладит по пальцам. Юре страшно посмотреть туда вниз. А потом, скрипя кожей, тот ставит стакан на сидение рядом с собой и поднимает к его лицу другую руку. Юра едва не кончается на месте. Замирает, боится двинуться. А нагревшиеся от кофе пальцы ложатся на скулу и разворачивают к себе. Притягивают ближе, и Отабек наклоняется, Юра закрывает глаза. Чувствует дыхание на лице. Пальцы отодвигают чёлку и гладят бровь, подушечкой цепляясь за нитки шва. Пальцы на бедре сплетаются.       — Юр, точно всё хорошо? — шёпотом спрашивает Отабек, вплетая пальцы в волосы от виска и дальше, к затылку. Господи, ещё, да!       — Ага, — отвечает он, не открывая глаз. — А тебе ничего про синяки не сказали? — Ноги сейчас откажут, и он свалится. Только глаза не открывать. Как тогда, в раздевалке, иначе пропадёт нахуй.       — Нет, не сказали.       — Это хорошо, — ещё тише шепчет он, сглатывает и тянется вслепую, ну же, давай. Открывает глаза. Отабек смотрит на него чёрными провалами глазниц.       Не бояться, значит, да? Юра выпрямляется, не расплетая их пальцы, забирает стаканчик с сидения байка. Шаг в сторону — и вместе со своим ставит на капот машины. Тот крепче сжимает его руку, перехватывает поудобнее и держит, не отводя глаз. Не выпустит. Расставляет ноги, чтобы Юра встал напротив, близко-близко — и они смотрят друг на друга. Чувство, что Юра хорошо так обдолбался, словил приход и теперь не знает, что творит. Отабек наклоняется корпусом, коснувшись кончиками носов. А потом берёт руку Юры и закидывает её себе вместе со второй за шею. Юра почти падает на него всем телом, и они бы завалились вместе с байком. Но Отабек придерживает его за поясницу, подтаскивая ближе к себе. И это просто пиздец, как чувствуется через тонкую ткань их формы.       Юра не хочет дольше ждать и просто тянется за своим законным поцелуем. Прижимается губами, с восторгом чувствуя, как язык Отабека сразу раздвигает их и вламывается внутрь. Встречает его дыхание. Юра стремится ещё плотнее притиснуться грудными клетками, он слышит, как в ушах бьётся их кровь по стенкам сосудов. Целует Отабека, охотно подчиняясь мягким, но требовательным губам, заползает к нему языком, сталкиваясь с его. А потом убирает язык, убирает себя, уворачивается, дразнит. И улыбается ему в губы, когда Отабек снова получает их себе, чувствуя, как тот звереет от этого. Сжимает Юру сильнее, держа его волосы на затылке в кулаке, прижимая его лицо к себе и больно впиваясь в бок другой рукой. И Юра понимает, что только круче заводится от этого и сам. И ещё от осознания, что их могут увидеть. Трётся, желая, чтобы бёдра Отабека сжали его посильнее. Потому что ему мало. А тот подталкивает его ещё ближе. И Юра в полной мере ощущает, насколько Отабек хочет его. Юра и сам не лучше. Со стоном он отрывается от губ. Но Отабек ещё крепче хватает его и тянет обратно, с ума сходит. Дышит возбуждённо и выглядит, как дикое животное. Жарко, в паху просто печёт и изнывает — безумно хочется кончить. И увидеть лицо Отабека при этом, когда кончит он сам. Как его всегда такое собранное и нерушимое тело теряет контроль, увидеть потёки спермы на его смуглой коже. Это наверняка красиво. Юра всё это хочет. Он с усилием всё-таки отрывается от его губ и утыкается лбом в подставленное плечо, повисая на его шее.       — Надо остановиться, — хрипло произносит Отабек, прерывисто дыша и гладя по волосам, извиняясь за грубость, — пока я не разложил тебя прямо здесь, на капоте.       — А чё не на байке? — дрожа всем телом, фыркает тот, чувствуя, как коченеют ступни в кедах.       — Может, и на байке. — Отабек стискивает его ещё крепче, издав горлом низкий звук и вжимая пахом в свой член. Предельно ясно. Юра громко выдыхает. По спине бегут мурашки, возбуждение достигает пика, и назад дороги уж точно нет, не сейчас. Юра поднимает голову и целует его в уголок губ.       — Не здесь, — шепчет он. — Пойдём ко мне.       Юра отступает на шаг, чувствуя, как кружит голову. Смотрит на Отабека, едва различая в темноте, но видит его приоткрытый рот и блестящие чёрные глаза. Тянет на себя за руку, вынуждая подняться. И тащит к крыльцу, поправляя на ходу выпирающий стояк, потому что идти придётся через приёмник и… Но они не успевают дойти до крыльца всего каких-то пару метров, как дверь изнутри кто-то толкает. Как в замедленной съёмке она распахивается наружу. Слышатся голоса. Юра не может пошевелиться, стоя в свете яркой лампочки под козырьком. Пока его не дёргают за руку в сторону. Он едва не падает, но его удерживают и тащат за угол в темноту. Прижимают к шершавой стене, Юра шипит от боли — спина до сих пор горит. Но горячая ладонь ложится на его рот, сжав щёки, а сумасшедшие глаза смотрят на него. Юра тянется руками хоть до чего-нибудь, сжимает в кулаках куртку Отабека, с силой притягивая к себе, и заползает под неё руками. Туда, в тепло нагретой кожи, на гладкую поясницу под костюмом цвета самого тёмного шоколада, ощупывает, натыкается на ямочки. И ниже, да, туда, сжать напряжённые ягодицы, обтянутые тонкой тканью, толкнуть к себе, и толкнуться навстречу, услышав тихий стон напротив. Губам жарко под вспотевшей ладонью, Юра смотрит сквозь пелену на глазах, а другая рука продевается между его спиной и бетоном. Они наверняка создают пиздец сколько шума и возни, и как только их не слышат те, кто сейчас курит на крыльце? Сто́ит только за угол зайти… Но так похуй сейчас.       Юра беззвучно хнычет, зажмуривая глаза, открывает шире рот и хватает зубами ладонь. Отабек её не отнимает, прижимается к ней с обратной стороны своим ртом. Дышит в нос так рвано и путано, дрожит мелко, стоит Юре скользнуть рукой между их телами. Слишком тесно, не двинуться, но Юре удаётся пропихнуть руку и провести пальцами по твёрдому прессу. Отабек резко вдыхает, Юра распахивает слипшиеся ресницы. Под рукой безумно жарко, Отабек втягивает живот, и Юра свободно ныряет за резинку. Отабек что-то сдавленно бормочет, не на русском точно. И отпускает его. Убирает руку от вспотевшего Юриного рта, упирается обеими в стену позади него. Прижимается. И умоляет взглядом сделать хоть что-нибудь. Юра смелеет настолько, что отпускает его и вторую руку запускает в свои брюки. Резинка плотная, не как у Отабека — шнурок развязал и всё. Тот благодарно выдыхает и накрывает губами его шею, кладя руку на его затылок, поворачивает как ему угодно, целуя там, где ему надо. Юра тоже так хочет. И он обхватывает невероятно горячий вспотевший ствол Отабека, с ума сходя от ощущений. Слишком много. И словно это не он. Не его сейчас зажимают к стене. Но почему чувствуется не так, как тогда, на общажной тупой вписке? Совсем не так. Два члена в обеих руках, Юра сжимает их, и его клинит. Он отвлекается на язык, вылизывающий сейчас раковину его уха. И Юра ударился бы затылком о стену, если бы не рука, держащая его там. Язык толкается глубже, и от этого кроет так качественно, что Юра бы давно сполз по стене на землю, если бы Отабек не держал его своим телом. Тот терзает зубами его полыхающее ухо и толкается бёдрами в его руку с какой-то отчаянной яростью. Дышит с хрипом, целует в висок, прочерчивает носом по щеке и цапает за нижнюю губу, забирая себе. Юра раскрывает рот шире, не может больше, отдаёт свой язык ему — делай с ним, со мной, что хочешь, так хорошо. Хочется целоваться много и долго, стоять вот так и водить кулаком по его пульсирующему члену, размазывая с головки скользкую влагу, цепляя волоски. А потом рука Отабека накрывает Юрину и направляет, показывает, как правильно. Сначала медленно. Вверх, сжимая головку, и вниз — до упора. И когда Юра находит нужный ритм, подстраивается, тот убирает руку и перехватывает у него из пальцев его собственный член. Юра едва не стонет в голос, сильно дёрнувшись, когда чувствует на нём чужие нетерпеливые пальцы. Отабек словно точно знает, что и как делать. Стискивает пальцы там, где надо и где хорошо. Постепенно наращивая темп и входя в их собственный единый ритм. И Юра уступает ему, передаёт управление, продолжая дёргать другой рукой в штанах Отабека. И они дрочат друг другу, вжавшись в неудобной позе в стену. Сталкиваясь кулаками. Глотая вздохи и стоны друг друга. Юра чувствует, как непреодолимо подбирается оргазм. И они подводят друг друга к краю, практически с разбега швыряя себя в космический оргазм, один на двоих, вибрирующий и переходящий из одного тела в другое.       Время перестаёт существовать и загустевает, тяжело оседая на плечах и сковывая конечности. И за пределами их маленькой, взрывающейся сейчас вселенной больше не существует ничего. Всё уходит. Остаются только вспышки под веками, и удивительно ласковые пальцы на члене, и текущее по ним тепло. А ещё — губы, прижатые к его, и воздух, который они перекачивают из лёгких в лёгкие…       А потом всё постепенно возвращается. Ночные звуки, шум верхушек деревьев высоко над головами, сигналящие где-то далеко машины. Но дыхание на щеке остаётся. И руки на его теле никуда не исчезают. И хотя оба перемазаны спермой и прилипли друг к другу, всё же так хорошо, пусто и звонко во всём теле, словно из него вынули всё лишнее.       — Надо пойти переодеться, — откашлявшись, со второго раза произносит Юра. Чужая сперма в кулаке остывает, тело теряет градусы, покрываясь мурашками. И ещё он не слышит больше голосов за углом. Как долго они тут?.. — Ты торопишься?       — Нет, — неслышно отвечает Отабек, приникнув губами к шее и щекоча кожу. Его рука всё ещё в штанах Юры, мнёт мягкий член до покалывающих мурашек на бёдрах, вторая путается в волосах, притягивает к себе. Не расцепиться. Юра выдыхает. И глупо улыбается, глядя на освещённые окна больницы.       — Пойдём тогда, — с трудом говорит он, отлепляя язык от нёба и на самом деле не желая никуда идти, — только умный вид сделай, типа не при делах, чтобы не тормознули. Там Вера сегодня дежурит, она не отпустит так просто.       — Сам попроще лицо сделай, — тихо смеётся Отабек, уткнувшись носом в щеку. — У тебя на лбу написано: я только что классно кончил.       — Заткнись.       Смех шелестит в его ухе, и губы прижимаются сначала к виску с прилипшими к нему волосами, потом к губам. И Отабек делает шаг назад, осторожно извлекает руку и подтягивает их сползшие брюки. Юра неловко смотрит на свою ладонь, а потом поднимает глаза.       — У тебя сейчас такой вид, — говорит Отабек, поправляя свою одежду. А потом протягивает руку и убирает волосы с Юриного лба. Юра думает, что у него самого вид не лучше, но ничего не говорит. Иначе боится, что откроет рот и попросит развернуть, нагнуть и трахнуть его прямо здесь. — Иди первый, а я чуть позже подойду. Меньше вопросов будет.       И запускает пальцы в свои волосы, небрежно откидывая их со лба. Юра кивает, засмотревшись на этот красивый жест. Сжимает правую руку в кулаке и проходит вперёд. Сзади щёлкает зажигалка. Не оборачиваясь, он идёт к крыльцу, слушая отдаляющиеся шаги. А потом он слышит:       — Юра. — Поворачивает голову, встав в пятно света на бетонном настиле перед входом в здание. Отабек стоит в нескольких метрах, в опущенной руке сигарета, и смотрит так, будто Юра — его личное божество. Смотрит, и Юра сейчас сам рехнётся от этого взгляда.       — Давай, я тебя жду, — усмехается он и заходит внутрь.