Держи мою руку

      Через открытое в зале окно залетал прохладный ноябрьский ветерок, вздымая воздушный тюль к потолку. Впервые за несколько недель мне захотелось проветрить свое жилище, наполнить помещение свежим воздухом.       Стрелка аналоговых часов, стоящих на тумбочке возле телевизора, падала ровно вниз, я вздохнула: после того, что привиделось мне во сне, я так и не смогла уснуть.       Кошмары мучили меня нечасто, но всегда били точно и больно. Нарастающая во сне паника впоследствии вызывала не покидающее меня в течение нескольких часов чувство тревоги и беспокойства. Мне казалось, что вот-вот сейчас раздастся грохот ломающегося кирпича, и двадцатитонная фура снесёт обклеенную виниловыми гридеперливыми* обоями стену, поднимет тучи пыли, насмерть припечатывая меня к полу.       Опасливо посмотрев на висящую на той самой стене картину, которую мама приобрела на каком-то аукционе, с изображёнными на ней махровыми белыми цветами ампельной бегонии, я вздрогнула от внезапного резкого смеха проходящей мимо окон молодёжи.       Мама мне никогда не разрешала гулять по ночам. Говорила, что именно в ночное время и происходят все криминальные события в нашем маленьком городишке. Установленный ею комендантский час никогда не начинался позже одиннадцати вечера, а зачастую устанавливался строго на девяти. Из этого вполне можно сделать вывод о том, что я никогда не ходила на ночевки к подругам, никогда не гуляла с мальчиками допоздна, никогда не наблюдала за закатом, сидя на пристани и привалившись к плечу симпатичного и обаятельного парня. Да я и не жалела.       Сейчас мне от этого было только лучше — я не мучилась болезненными воспоминаниями о прекрасных вечерах, не обливалась горькими слезами по бросившим меня парням. Я просто не знала, по чему плакать, не знала, о чем жалеть. Хотя вряд ли бы я жалела о каком-либо парне. Тогда я ещё придерживалась маминой морали: если ушел — значит не моё. Если бросил один — значит скоро найдется другой, подходящий мне чуточку больше.       Как же быстро изменилось мое мнение, ведь именно так я думала всего лишь год назад. Думала, что обязательно найдётся тот самый, обязательно будет любовь, как у моих родителей: взаимная, нежная, благоговейная. Понимание того, что гораздо чаще все бывает абсолютно наоборот, пришло ко мне вместе с осознанием собственной неполноценности, бесполезности, ненужности и чувством полного одиночества.       Я успела смириться с тем, что парни из школы либо не обращают на меня никакого внимания, как будто меня и нет вовсе, либо смотрят с сожалением, морщась, без интереса, по обыкновению присущего особям мужского пола.       Залив ароматный кофейный порошок кипятком и разбавив молоком, я поставила свой телефон на зарядку. Вчера вечером, пока я спала, Руди оставил на кухонном столе стикер с написанным на нем корявым почерком номером телефона. И подпись: «Буду нужен — звони». Сухо, сдержанно, почти равнодушно. Искоса глядя на цифры, переписала их в телефонную книгу мобильника. Пусть будет. Скомкала в руке клочок бумаги, в содержании которого я не видела ничего, кроме вынужденной фиктивной заботы, и бросила в урну.       «Буду нужен — звони». Слова крепко засели в голове, прокручиваясь заново, вновь и вновь. Я буквально слышала его безучастный, но такой знакомый низкий и мягкий голос, который проникал глубоко под кожу, ласково гладил внутренности, окутывал приятным бархатом, отчего живот слегка сдавливало, а в груди становилось тесно.       А ведь он действительно был мне нужен… Очень. Всего за неделю он стал мне ближе, чем кто-либо. С ним я хотела делиться своими переживаниями, обсуждать события его жизни, да и просто болтать о чём-то и ни о чём одновременно. С ним я ощущала себя другой: более живой, более здоровой. Я нуждалась в его присутствии, в прямом взгляде карих глаз, от которого непременно захотелось бы отвернуться, но я непоколебимо смотрела в упор и старалась запомнить каждую извилинку, каждый оттенок его тёмной радужки. С недавнего времени я тосковала по его прикосновениям, по теплу его чуть поджаристого тела. Хотя в его редких касаниях не было ни намека на страсть и вожделение, для меня они были как удар по оголенному нерву: я мгновенно покрывалась гусиной кожей и смущенно закусывала губу.       Сделав отрезвляющий глоток горячего кофе, я подъехала к окну и потянула за шнурок, поднимая жалюзи вверх. Почему-то показалось очень некомфортным сидеть в темноте и мраке, как в катакомбах, прячась от дневного света, как упырица. В комнате сразу стало светлее, потому что рассвет всегда начинался именно в той, восточной, части. День осеннего равноденствия давно прошел, поэтому в последнее время солнце вставало позже и садилось гораздо раньше — в восемь вечера на улице уже было достаточно сумрачно.       Руди пришел к трём часам дня, когда я, склонившись над ванной, безуспешно пыталась намочить волосы из-под крана. Душевой шланг висел слишком высоко, не подобраться… «Седан» никуда не укатывался и вполне уверенно стоял на месте: пару часов назад я по счастливой случайности заметила, что сзади под сидением имелся небольшой рычажок, который закреплял колёса в неподвижном состоянии. Что-то вроде ручника. Да, и спустя почти год такие полезные открытия!       Я краем глаза заметила, как парень припеваючи прошел мимо ванной, а потом, притормозив, дал задний ход и остановился в дверном проёме.       — Я думал, ты ещё спишь, — слегка разочарованно произнес он.       Хотел посмотреть на спящую меня в двенадцать часов дня? Как мило. И да, льющуюся воду прям не слышно. Актёр.       — Кошмары снились, — отмахнулась от него я, одновременно стараясь побороть свою нервозность, обычно возникающую при появлении Руди и проявляющуюся в трясущихся руках, учащенном сердцебиении и потеющих ладошках.       Сейчас было не до него: я самозабвенно старалась дотянуться головой до струящейся воды. Уже неприятно сальные волосы, намоченные примерно до середины, свисали вниз, а рукава футболки безнадёжно вымокли.       Руди подошел ко мне, обойдя сзади «седан», и, сняв с крепления душ, потянул на себя переключатель. Прямо на голову мне полилась ледяная, ещё не настроенная, вода. Я тут же взвизгнула и резко дернулась вверх, несильно стукнувшись о твёрдый подбородок парня.       — О-о, — послышался сзади сдавленный стон и обиженный голос, — асталознее мозэс?       — Ой, ты язык прикусил? — извиняющимся тоном спросила я, однако тут же откашлялась и, упершись руками о край ванны, безапелляционно продолжила: — Извини, конечно, но ты сам виноват.       Холодные струи воды с волос, облепивших мое лицо, потекли по шее и всему остальному вниз. Мгновенно вымокнув насквозь, я почувствовала себя крайне неуютно. Прижав ладонью к груди мокрую футболку, попыталась найти сухую ее часть и промокнуть холодные капли, затёкшие в вырез.       Пока копалась, Руди успел сделать воду погорячее и, мягко притянув меня ближе, смочил волосы у корней и стал их активно нашампунивать. Мне оставалось лишь стараться удержать равновесие и не тюкнуться носом вперёд.       Спустя несколько минут я, довольная проведённой процедурой, закатывалась к себе в комнату. Подъехав к компьютерному столу, стоящему у окна, я достала большую массажную расческу из выдвигающегося ящика и, перекатившись на кровать, сняла полотенце с головы. Влажные тёмные волосы тяжело упали мне на плечи. Немного взъерошив их пальцами, я принялась распутывать образовавшиеся небольшие колтуны и узелки. Получалось у меня, мягко говоря, не очень. Волосы были недлинные, до лопаток, но от природы густые — пока распутаешь одно место, запутается другое. Только я разъединю несколько прядей, остальная часть волос уже в первоначальном состоянии.       Когда я, нахохленная, насупленная и облепленная волосами, уже было хотела бросить это безнадёжное дело и засунуть расчёску туда, откуда её взяла, в спальню вошёл Руди.       — Я заказал большую, но маринованные огурцы самим придется нарезать — там они закончились за два заказа до нас… А что это ты тут делаешь? — лукаво спросил он, с интересом заглядывая мне в лицо, отведя прядь волос с лица в сторону.       Со стороны я, наверное, выглядела крайне забавно: висящие волосы-сосульки, закрывающие собой лицо, верхнюю часть туловища, и торчащие среди них костлявые тонкие ручонки. Я смутилась и, хмуро взглянув на парня, ничего не ответила, потому как вот-вот была готова разразиться потоком матерных слов и неприличных ругательств, произносить которые при парне совершенно не стоит.       Руди только хмыкнул и, покачав головой, со вздохом присел рядом, забирая у меня из рук орудие моего труда.       — Поворачивайся, — приказал он и запустил свои пальцы в мою гриву. Ловко отделяя одну прядку от другой, стараясь не причинить мне боль, он аккуратно начал проводить расческой от макушки до кончиков моих волос. К удивлению, мне безумно понравился этот процесс.       Мы оба молчали. Он не задавал никаких вопросов, не пытался шутить или подколоть меня по какой-нибудь теме. Я же, затаив дыхание, тихонько мурлыкала себе под нос, чувствуя, как осторожно, почти нежно Руди перебирает мои волосы. Наверное, ничего такого в этом не было, но мне показалось, что в воздухе витали нотки интимности происходящего. Что-то сокровенное, личное, не для чужих глаз.       — Давай это тоже войдёт в твои обязанности? — нарушила тишину я, прикрыв от удовольствия глаза. Сидя на краю кровати, я держалась руками за «седан», чтобы не потерять равновесие.       — Что именно? — спросил он.       — Ты так умело расчёсываешь мои волосы…       — А, это… Да вроде ничего особенного. Наверное, тут надо обладать криворукостью последней стадии, чтобы не справиться с волосами, — усмехнулся он. Вот так вся романтика и улетучилась. Я надулась, набычилась… и тут же расслабилась. Ну и пусть. Зато как прия-я-ятно! ***       — Женёк, пошли гулять? — разбудил меня шепот Руди, когда я, невыспавшаяся, задремала в гостиной на диване.       Оказалось, брюнет расслабленно сидел рядом, подняв мои ноги себе на колени, и без звука смотрел телевизор. Его загорелая, покрытая редкими волосками рука по-хозяйски покоилась у меня на левой ноге чуть ниже колена. Что она там забыла?! — молчаливый вопль.       — Сколько я спала? — пробормотала я, протирая немного отёкшие глаза. Боже мой, а вдруг я рот открыла во сне, и у меня ужасно некрасиво текли слюни? Испуганно потрогав диванную подушку и не обнаружив мокрых следов, я успокоилась.       — Чуть больше двух часов. Ты всегда так мило спишь, Женёк, — улыбнулся брюнет и рефлекторно прикрылся руками от подушки, которую я тут же кинула ему в голову. — В двух кварталах отсюда есть небольшой парк, ты там была?       Ещё бы! Лет семь назад мы с отцом каждую субботу проводили там. Он сидел на деревянной лавке и читал свежую недельную газету, отмечая карандашом интересующие его объявления и статьи, а я гоняла на новеньком двухколёсном велосипеде немецкой марки Bergamont вокруг небольшого фонтана. Я бы и сейчас с удовольствием проехалась по городской набережной, вдыхая прохладный воздух и ощущая себя свободнее дикой птицы, да вот велосипед стал мне мал, а здоровье подкачало…       Вынырнув из океана нахлынувших воспоминаний, я уткнулась прямиком в озадаченный взгляд Руди.       — Опять улетела?       — Ты о чём? — недоуменно спросила я, спуская свои ноги с его колен. Попутно заметила, что на ступнях откуда-то появились серые хлопковые носки.       — Ты иногда будто выпадаешь из этого мира. Становишься холодной, взгляд потуплен, и смотришь постоянно в одну точку. Тебя что-то тревожит? — участливо поинтересовался Руди и, подскочив, поспешил помочь мне переместиться на «седан», приподнимая меня за подмышки.       — Я, бывает, невольно уплываю в свои мысли, — улыбнулась я ему и достала из сумки бутылку воды, — не обращай внимания.       Брюнет настороженно взглянул на меня, но потом вздохнул и перевёл взгляд на часы.       — Половина шестого. Тебе помочь переодеться?       Я удивлённо уставилась на парня.       — Ты серьёзно? Никуда я не поеду, ещё биологию учить нужно… — нахохлилась я. — Или мне можно будет завтра пропустить школьный ненавистный понедельник? — я хитро сощурила глаза. Руди, собравшийся открыть лежащую на кухонном столе коробку с пиццей, притормозил и обернулся на меня.       — Нет, школу пропускать нельзя, — строго произнёс он, — но я думаю, если мы поторопимся, ты всё успеешь. Ты же вообще не бываешь на свежем воздухе! Вон, смотри, уже позеленела как растение.       — Сам ты растение, — буркнула я, — мне просто не с кем гулять. Да и не везде проедешь в моём-то положении.       — А я на что?       — А ты вообще неизвестно откуда и за что свалившаяся мне на голову недосиделка, которая переворачивает всю мою устоявшуюся жизнь с ног на голову, — усмехнулась я, заезжая в кабину подъёмника. Похоже, прогуляться всё-таки придётся. Не отстанет ведь…       — Твоя устоявшаяся жизнь — это сплошное унылое месиво из неразборчиво идущих друг за другом одинаковых дней, и ты в этом болоте — сломанная кувшинка.       — Оставь мне кусочек пиццы! — напоследок крикнула я уже со второго этажа, предпочтя проигнорировать его последнее высказывание. Однако что-то в его словах заставило невидимую руку перехватить моё горло. Как меткий удар, выталкивающий на мгновение из сознания.       Пока мы ехали до парка, никто из нас не проронил ни слова. У меня не было настроения, чтобы вести увлекательные беседы о мелочах жизни или о том, какой классный новый байк купил себе мой нянь. Я смотрела исключительно на тротуар, излишне старательно объезжала ямки и кочки. Кажется, Руди тоже было некомфортно идти рядом со мной. Я ощущала напряженность между нами, глухую бетонную стену, внезапно возникшую из ниоткуда. И, кажется, в тот момент я поняла, почему все заботливые и тёплые жесты со стороны этого парня казались мне такими подозрительными, неправильными, странными. За всеми его нежностями и попытками сблизиться со мной неизменно следовали холод, отстранение и какое-то деланное равнодушие.       Я его не понимала в такие моменты. Хотя можно, наверное, сказать, что я не понимала его вообще. То носки мне тёплые на ноги напяливает, улыбается, гладит по волосам, соглашается на мою глупую авантюру полежать в одной кровати, то надевает маску неприступности, раздражается при виде меня, избегает всяческих контактов.       Искоса взглянув на темноволосого, я увидела отстраненный прямой взгляд. Руки крепко сжаты в кулаки. Отвернулась. Ладно, помолчим.       Не прошло и пяти минут, как мы подошли к какой-то дыре в заборе парка. Массивные железные ворота с причудливой гравировкой и уже давненько начавшейся коррозией были несколькими метрами впереди, но отчего-то мы решили свернуть именно в этот закуток.       Засмотревшись на выглядывающий из зарослей кусок фонтана моего детства, я наткнулась на приличной высоты бордюр и ойкнула, когда по инерции меня подало вперёд. Не трудно догадаться, что мой нянь среагировал молниеносно и, оказавшись рядом со мной в два шага, прижал меня за плечи к спинке «седана». Он облегчённо выдохнул, а меня обдало паром от его горячего дыхания. На улице всё же была осень. Взволнованный взгляд тёмных глаз в десяти сантиметрах от меня заставил сглотнуть.       — Спасибо, — на фальцете и с придыханием произнесла я, скосившись на сжавшие мои плечи руки Руди.       — Ты в порядке? — осведомился он и, будто придя в себя, отстранился от меня и зашёл сзади, чтобы помочь перебраться через препятствие. — Извини, я задумался…       — Ты не виноват, это я неуклюжая, — отмахнулась от него я, поправляя съехавшую под пятую точку куртку цвета шамуа. — Давно не каталась по нашим тротуарам.       Кстати, как раз за этим бордюром каменная кладка заканчивалась и начиналась обыкновенная, утоптанная лесная тропинка с изредка встречающимися, торчащими корнями деревьев. Чёрт, надо было до главных ворот доехать…       Руди улыбнулся, кивнул и, ещё раз осмотрев меня с ног до головы, двинулся дальше. А я поехала за ним.       В следующие минуты погода стремительно начала портиться. И хотя солнца в принципе не было изначально, сейчас было намного облачнее, чем полчаса назад. И чем дальше мы продвигались вглубь парка, тем пасмурнее и мрачнее становилось на улице. На горизонте перистые облака превращались в плотные грозовые тучи и неслись как раз в нашу сторону.       — Эм, Руди? Тебе не кажется, что нам пора возвращаться? — осторожно спросила я своего спутника. Руди оглянулся и непонятливо посмотрел на меня.       — Мы же только пришли.       — Да, но я боюсь, как бы мы не вымокли тут насквозь. — Я скептически оглянула небо.       — Вряд ли. Тучки походят-походят, и пройдут мимо. Я уверен. — Подмигнул мне Руди карим глазом, но я как-то не прониклась его уверенностью. Не люблю мокнуть.       — Кузнечик, я хотел с тобой поговорить…       Шелест листьев на густых кронах деревьев стал чуточку громче.       — О чём? — беспечно спросила я, как будто у меня не перехватило дыхание и сердце не стало биться чаще.       — Как часто к тебе приходит массажист? — внезапно спросил Руди. От неожиданности я прекратила движения руками, поэтому немного отстала от парня.       — Хм, вроде трижды в неделю, — ответила я, — когда может. У него много других больных в расписании.       — Когда может? Всего лишь три раза? — удивился он и опустился на скамейку, к которой мы подъехали. — Это очень странно. Я думал, массаж должен быть ежедневным и курсом.       — А этого мало? — вздёрнула бровь я. — Мой врач сказал, что для поддержания мышц в каком-никаком тонусе трёх раз вполне достаточно.       — Я так не думаю, кузнечик, — озадаченно вздохнул он, поставив локти на колени, и посмотрел на меня. — Пока ты спала сегодня, я позволил себе осмотреть твои ноги.       Я моментально напряглась. Мысль о том, что кто-то вблизи внаглую разглядывал мои изъяны, которые мне самой были неприятны, показалась мне невыносимой. Это как осознавать, что кто-то пялится на твою огромную бородавку на носу. Отведя взгляд вниз, я затеребила собачку на молнии куртки.       — Зачем? — смущённо спросила я. — Что тебе это дало?       — Твои ноги становятся всё слабее, истощённее, но проблема не в этом. Похоже, твоих сеансов массажа недостаточно, чтобы справляться с дегенерацией тканей.       — В смысле? Что значит дегенерация? По-моему там всё нормально, — немного сердито парировала я. Рассматривал меня, извращенец, ещё и терминами заумными кидается.       — Появилось намного больше странных пятен, как синяки. Ты считаешь, это нормально?       — Для здоровых ног — нет. Но мои являются исключением. Поверь, всё в порядке вещей. Мой лечащий врач знает своё дело, — я постаралась улыбнуться, но что-то кривовато вышло. Казалось, Руди смотрит не на меня, а куда-то сквозь. Неужто на него произвели такое неизгладимое впечатление мои больные ноги?       — В какой больнице тебя лечат?       — Меня не лечат. Меня поддерживают в относительно здоровом состоянии. Лечили меня полгода назад. А когда поняли, что лечить там уже нечего, прописали всякие таблетки и инъекции. N больница. Это городская, не частная, — уточнила я, стараясь всё же понять, что так взволновало мою сиделку.       — А почему не в частной? Я думаю, там работают более компетентные врачи. — Парень взъерошил волосы. — Так же нельзя! А вдруг другие врачи смогли бы поставить тебя на ноги? А ты даже не попыталась. К тому же, можно было бы уехать в лечебный санаторий.       Я пожала плечами.       — Родители погибли, а мне самой на тот момент было глубоко фиолетово, где меня лечат. В голове была каша, — на мгновение я окунулась в те мучительные воспоминания. Белый потолок, опустошение и никаких прогнозов на будущее. Какой же хладнокровный тон был у той медсестры. Как будто приговор зачитала…       — Давай не будем об этом говорить, пожалуйста? Настроение и так не айс, а тут ещё такие разговоры… Уже всё в прошлом. Другой темы не нашлось? — спросила я у Руди и достала из рюкзака плитку молочного шоколада: — Будешь? — протянула ему.       Темноволосый как-то фальшиво усмехнулся и отломил три кусочка.       — Ладно, извини. Но ничего не в прошлом, и мы с тобой к этому ещё вернемся, — серьёзно произнёс Руди и засунул шоколадку в рот. — Ну что, как воздухом дышится, кувшинка?       Я ничего не ответила. Просто откинула голову назад и глубоко вдохнула полной грудью. Может и правда что-то не так с ногами? Нет, даже если и можно было бы что-то сделать, чтобы хотя бы пальцы на ногах чувствовать, то уже всё равно поздно об этом говорить. Время упущено, а я не хочу тешить себя ложными надеждами и потом опять разочароваться. Слишком больно. Кошмары ещё эти участившиеся…