Поздний вечер в Сорренто
23 мая 2017 г., 19:27
За окном вовсю ебашил дождь, у меня, кажется, кончились сигареты, почему-то жутко болели живот и голова, до конца пари оставалось ровно две недели, и я в сотый раз спрашивал себя, мог ли этот день быть ещё хуже.
А потом пришёл он и доказал, что очень даже мог.
— Поздний вечер в Сорренто нас погодой не балует, — напевал Арсений, глядя на улицу через двойной стеклопакет.
— Это потому что мы в Воронеже, — тихо пробормотал я, вновь поморщившись от боли.
И мысленно добавил: «Придурок».
— Бабочки в животе? — сочувственно улыбнулся Попов.
— Гастрит, вероятно, — я отмахнулся от этого дебила и снова принялся обшаривать карманы куртки в поисках сигарет.
— Ты неромантичен, — вздохнул он и укоризненно цокнул языком.
— Да, — кратко ответил я.
Нет.
Не-е-ет.
Я не просто неромантичен. Сейчас я готов был задушить в себе любые, даже самые крохотные зачатки романтики, не дав им ни малейшего шанса пробиться наружу. Образно говоря, бросить своего внутреннего романтика на землю и запинать ногами до полусмерти. А затем ещё долго отчаянно херачить его ребром лопаты по горлу. Так сказать, для надёжности.
— Пойду за сигаретами, — бросил я и решительно направился к выходу.
— Я с тобой! — радостно сообщил Попов. — Мне овсянку на завтрак надо купить.
Шли молча. Вернее, я шёл молча. Арсений, кажется, в принципе не умел молчать и трындел всю дорогу.
Примечательно, что в последние месяцы примерно в 99,99% случаев ругаться мне хотелось именно из-за него.
Все эти мимолётные (и не очень) прикосновения, случайные (и не очень), а иногда и чересчур пристальные взгляды, — не совсем то, что ждёшь в свой адрес от взрослого мужика и даже вроде как гомофоба. Нет, вы не подумайте, я ни на что не намекаю. Или всё-таки намекаю? Ай, ладно, неважно.
Иногда мне самому было интересно, нормально ли это. Наверное, нормально.
Хреново было то, что это давало надежду непонятно на что.
Даже если бы я не матерился, я бы, скорее всего, начал, потому что это всё становилось совершенно невыносимо.
— Сколько людей, — я недовольно оглядел толпу в супермаркете. — Как хорошо было летом: все разъехались по дачам жарить шашлыки и друг друга, в городе почти никого нет.
— Никогда бы не подумал, что ты мизантроп, — Арсений деловито обшаривал полки на предмет какой-то несъедобной, но жутко полезной хрени.
— Так я и не мизантроп. Просто иногда не люблю людей, не хочу их видеть, слышать, разговаривать с ними, находиться рядом… И так далее.
— Я думал, это и называется мизантропией, — хмыкнул Попов.
— Может, — я не стал спорить. — Но я предпочитаю думать, что это переходяще.
— Знаешь, ты немного как грейпфрутовый сок — гадость редкая, но всё равно пьёшь, — ни к селу ни к городу заметил Арсений.
Знаешь, ты немного как долбоёб — на голову отбитый, но в психушку как-то всё равно не положишь.
Озвучивать это я не стал, и даже не потому, что нельзя было говорить «долбоёб». А потому что друзья всё-таки, туда-сюда. Ну или не друзья. Тогда у нас, возможно, когда-нибудь правда будет туда-сюда.
— Спасибо, ты гений комплиментов, — я фыркнул и ради собственного душевного благополучия не стал уточнять, что он имел в виду. — Жаль, материться мне запретили, а то я бы тебя по-другому назвал.
— Слушай, — задумчиво протянул Арсений, — я помню, есть такая специальная техника: если тебя что-то раздражает, ты начинаешь читать стихи и отвлекаешься. Она, конечно, рассчитана в основном на то, чтобы успокоиться, но, думаю, тебе тоже подойдёт. Будешь заменять мат стихами, здорово же.
— Потрясающе, — ответил я, вложив в это слово предельно возможное количество сарказма.
— Ну, попробуй, — приободрил меня Арс. — Какое у тебя любимое стихотворение?
Я честно попытался вспомнить.
— Кажется, я в принципе знаю всего одно стихотворение, — хмуро сообщил я после нескольких минут безуспешного перебирания в голове рифмованных строчек. — Во всяком случае, от начала до конца.
— Одного тебе за глаза хватит, — заверил Попов. — Тебе ведь не так уж часто хочется материться.
О, моё наивное летнее дитя…
***
В супермаркете собралась добрая половина Воронежа, а значит, работали всего две кассы. Выстояв почти полчаса между истошно орущими детьми и бабкой, настойчиво толкавшей меня под жопу своей тележкой, я крайне недобро косился на Попова, который не дал мне зайти за сигаретами в обычный ларёк и потащил сюда. — Пачку «Винстона» синего, пожалуйста. — Синего нет. — Вот же он, на витрине. — Это муляж. — Ладно, тогда красный. — Красного нет. — Но он лежит на витрине. — Это муляж. Я глубоко вздохнул и максимально мягко спросил: — А что есть? — Молодой человек, всё на витрине. Я посмотрел на Арсения. Тот ободряюще кивнул. — Сижу за решёткой в темнице сырой, — продекламировал я. — Вскормлённый в неволе орёл молодой, мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюёт за окном… Кассирша посмотрела на меня тем самым взглядом, который обычно приберегают для сумасшедших и для людей, читающих Пушкина в ответ на предложение выбрать сигареты. Что, по сути, одно и то же. — …Клюёт, и бросает, и смотрит в окно, — с чувством продолжал я, — как будто со мной он задумал одно; зовёт меня взглядом и криком своим и вымолвить хочет: «Давай улетим!»… Женщина, видимо, всё никак не могла решить — позвонить в психушку сейчас или дать мне последний шанс убежать. Но я уже успел войти во вкус. — Мы вольные птицы; пора, брат, пора!.. Охранник довольно мягко, но настойчиво вывел меня на крыльцо.***
Обратно шли молча. Оба. — Шаст? — наконец негромко позвал Арс. — М? — Стихи нужно было читать про себя. — Оу. — Да.***
Несмотря на этот проёб, я решил, что идея со стихами очень даже неплоха. Теперь я пихал их в ответ на любые бесячие реплики, причём делал это к месту и не к месту. Всё же это было проще, чем каждый раз подбирать новые цензурные синонимы к матам, коих в нашем великом и могучем немало. — Вот с-с-сука, — Оксана удручённо и виновато разглядывала экран моего айфона, на котором весело разбегались мелкие трещинки. — Шаст, извини, я случайно зацепила… Я даже не знал, из-за чего больше бесился на тот момент: из-за разбитого телефона или из-за слова «сука», которое мне самому очень хотелось сказать, хотя по-прежнему было нельзя. Это почти как губы, на которые смотришь, но не можешь поцеловать, только применительно к матерным словам. — Сижу за решёткой в темнице сырой, — отчеканил я. — Вскормлённый… — Да заебал ты уже со своей решёткой и темницей! — рявкнул Матвиенко. — Ты нормально можешь отреагировать или нет? — Нет! — в тон ему ответил я. — И вообще, почему это мне материться нельзя, а тебе можно? Так нечестно. Если уж я не ругаюсь, то и вы, господин хороший, извольте выбирать выражения. Тем более, прошу заметить, у меня сейчас есть веский повод нецензурно и чрезвычайно разнузданно браниться. — Ну да, ваш телефонный аппарат, сударь, разлетелся к ебеням, — вставил Дима. — Ты бы хоть разнообразил репертуар, — предложил Арсений, когда Серёга и Оксана начали ругаться друг с другом. — Тебе полезно. Да и подташнивает уже слегка, если честно. — Ну уж нет, — я коварно улыбнулся. — У меня созрел гениальный план, и я твёрдо намерен претворить его в жизнь. — Ладно, — он посмотрел подозрительно, но расспрашивать не стал. — Просто ты немного как зажёванная граммофонная пластинка со старым шансоном. А ты всё ещё немного как долбоёб.***
Я вышел из лифта и нос к носу столкнулся со своим соседом по лестничной клетке. Он тщетно пытался попасть ключом в замочную скважину и матерился (ух, зависть), а ещё от него так несло перегаром, что я слегка окосел от алкогольных паров. — Жень, ты бы завязывал бухать, у меня аж глаза заслезились, — я отошёл поближе к собственной квартире, чтобы он не дышал на меня. — О, какие люди, — Женя посмотрел на меня мутным расфокусированным взглядом. — А я думал, тебя в ментовку забрали. Однако здравствуйте. — С чего вдруг? — Ну, соседа же забрали, — он нетвёрдой рукой указал на третью квартиру, которая находилась как раз между нашими. — Он опять вызвал шлюх и накурился. Или в другом порядке… Хотя в общем-то похуй. — Сижу за решёткой в темнице сырой, — в сотый раз за день начал я. — Вскормлённый в неволе орёл молодой, мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюёт за окном… — Ты чё? — Женя, кажется, даже немного протрезвел от неожиданности. — Да ничё, память тренирую, — я уже стоял на пороге квартиры. — Мне полезно, — подумав, добавил я. — Ладно, бывай. — К тебе этот, как его… педик тот заходил вчера, — вдруг сказал Женя, когда я уже практически захлопнул дверь. — Только тебя не было. — Какой педик? — Ну, этот… Который на «ТНТ» с тобой там трётся, за жопу ещё мацает иногда. Блять, Попов. — Арсений? — удивился я. — Не, Тох, ты чё, я Женя, забыл? — Я помню, что ты Женя, а того, кто вчера приходил, зовут Арсений, — терпеливо объяснил я. — И что он хотел? — А я ебу? Постоял, побился башкой об дверь, позвонил, в итоге тупо свалил, когда понял, что никого нет. — Это точно был Арсений? — с сомнением спросил я. — Хуй знает. Челкастый такой, похож на педика, шмотьё в облипку. — Ну да, Арсений, — кивнул я. И это было чертовски странно, потому что сам «педик» мне об этом визите ни словом не обмолвился.
Примечания:
Вот, собственно, и Евгений, прошу любить и жаловать.
Следующая глава заключительная. Но это снова не точно.
Может, тут лучше сделать три части, может, лучше сделать четыре, а может, лучше застрелиться, я ещё не решила.
В любом случае, всем хорошей недели! <З
P.S. В устойчивых выражениях типа «ни к селу ни к городу», «ни рыба ни мясо» и т.д. запятая перед повторяющимся союзом не ставится.
