Другая сторона жизни

Это нечестно. На него смотрят все, кроме Отабека. Юрка старается изо всех сил привлечь его внимание, но парень постоянно отводит глаза. А если и смотрит, то так, словно ему это тяжело. Взгляд темный, вязкий, обволакивающий. Страшный. "Да что с тобой, Бек?" Он не знает. Не понимает. Но почему-то это так обидно. Этот чертов рыцарь сдержанно улыбается знакомым, целует пальчики девушкам, заставляя их краснеть, помогает наполнить бокалы старшим. И не смотрит на него. Юрий плюет на журналистов и старается быть ближе к Отабеку, чтобы улучить момент и спросить, что случилось. Он даже не пьет, чтобы не наговорить лишнего и не грубить. Но Алтын просто уходит. Плисецкий провожает его взглядом, ставит стакан с молочным коктейлем и берет бокал шампанского. Выпивает залпом. Невкусно. Зато тепло по телу. А потом будет странное чувство свободы и легкости. И не так горько. Второй бокал. - Юрочка, хватит. Поймать взгляд Виктора получается не сразу. Плисецкий хмурится. - Не лезь. Пиздуй к своей свинье. Виктор говорит что-то еще, кажется, возмущается, заботиться и опять играет жертву, но блондин выхватывает только одно слово - Отабек. Кажется, Никифоров спрашивает, где он. - Я не знаю. Отвали, - отвечает он наобум и уходит искать казаха. По дороге он находит бутылку шампанского и два бокала. Через полбутылки и, кажется, сотню открытых дверей Отабек находится. А потом какой-то странный разговор, когда Юрке смешно и нервно и хочется говорить гадости, задирать подбородок и заставлять глаза Алтына темнеть еще больше. Хочется, чтобы он руки стискивал, чтобы губы - в тонкую полоску, чтобы желваки играли. Эмоций хочется. И поэтому он бухается на колени и говорит: - Я готов к наказанию, папочка. В голосе - насмешка, в глазах - чертята пляшут. Весело ему. А вот Отабек почему-то не смеется. Хмурится, хватает его за запястье так, что больно и шипишь сквозь зубы, вздергивает на ноги, к себе тянет, рычит тихо: - Хватит, Юр, хватит, это уже слишком... Зачем ты так? Он дергает руку, но Алтын держит крепко, он сильнее, он зол, он страшный, не вырвешься, и Юрку впервые внутри колет что-то. Страх. Но он - Плисецкий, а потому встает на цыпочки, чтобы быть одного роста, шипит сквозь зубы: - Мне больно. - Мне тоже, Юр. - Ты меня бросил. Как все. Я думал, ты особенный. - Мне нужно было успокоиться. - Тебе? Успокоиться? Да ты бревно! Ноль эмоций! Я весь вечер пытаюсь... Он запинается, понимая, что сказал лишнего, вспыхивает, отводит глаза. Вот только Отабек перехватывает его запястья одной рукой, второй поворачивает его лицо к себе, в глаза заглядывает: - Что? Что пытался? - Ничего. Пусти меня. - Не пущу. Не всегда все так, как хочет Плисецкий. - Всегда! Я добиваюсь всего, чего хочу. - И чего же ты хочешь? Эмоций от "бревна"? Ла-адно... Отабек отпускает его руки и берется за пояс штанов мальчишки. Руки дрожат - от волнения, гнева, хрен его знает чего - но расстегивает он их чертовски быстро и тянет вниз вместе с бельем, так что Юрка успевает только запаниковать и заорать: - Бека! Тот не отвечает. Снова хватает за руку, садится на диван и дергает к себе за запястье, укладывая животом поперек колен. - Какого черта, Бека?! - Я обещал тебя наказать. Я выполняю обещания. Взмах рукой, вполсилы, звонкий хлопок и на белоснежной коже появляется красный след. Юра вскрикивает. Не столько от боли, сколько от неожиданности. - Бека, нет! Плисецкий возится, пытается сползти с колен, шипит, но Отабек сильнее. Отабек спокоен. Только зубы сжаты, дыхание хриплое и глаза темные. Снова шлепок. И еще. Еще. Пока Юра не прекращает дергаться, закрывая глаза и прикусив губу. Стыдно. Так стыдно, черт возьми. Он начинает ненавидеть Отабека. Это все так... унизительно. Он с трудом сдерживает судорожный всхлип. Кожа горит. Он сжимается, понимая, что сейчас словит очередной удар - но его нет. А ждать - еще страшнее. Юрка красивый. Даже такой - притихший, злой, обиженный со спущенными штанами и голой задницей. У него потрясающая кожа. Белоснежная, гладкая, прохладная. У него узкие бедра и упругие ягодицы. Отабек представляет, как потрясающе сжимать их. Отабек представляет, как на белоснежной коже появляются красные отметки от пальцев, которые утром будут смущать и напоминать о случившемся. Отабек сходит с ума. Отабек шлепает чемпиона и думает, что его задница идеально ложиться в ладонь. Он шумно выдыхает, рвано, дергано. Гладит ласково разгоряченную от ударов кожу кончиками пальцев, жалеет, восхищается. А Юрка молчит. Не дергается. Только дышит часто. И так сдержаться тяжело, а потому Алтын наклоняется и целует горячую кожу. Плисецкий вздрагивает, вскрикивает как-то жалко, а Отабек целует еще раз и еще, то мягко, то грубо, то срываясь на легкие укусы, поглаживает, пока не понимает внезапно, что ему в ногу упирается Плисецкий. Отабек целует нежно и легко. Гладит заботливо. Обжигает губами и кончиками пальцев. А кожа горит и пульсирует, запоминая каждое прикосновение, которое отдается жаром в теле и мурашками по коже, которые скапливаются внизу живота, и снова стыдно. Но теперь уже от осознания того, что тебе это нравится. Юрка ненавидит Отабека еще больше. Алтын не верит. Так не бывает. Но это так. Невозможно. Смешно. И... черт, это заводит. Он позволяет себе провести пальцами от талии мальчишки по позвоночнику, ниже, между ягодиц, где горячо и влажно, задевая сжатое колечко мышц. Нет. Не ошибся. У Юры стоит. Юра дрожит и часто дышит. Юра тихо влажно всхлипывает, почти срываясь на стон. И Отабек понимает, что пропал. Осторожно снимает мальчишку с колен, ставит перед собой, кивает на приподнявшийся край рубашки. - Наказание не должно приносить удовольствие. Не думал, что "русской фее" по нраву такое. - Перестань! Лицо Плисецкого горит, взгляд прячет, пытается стояк спрятать. Так чертовски мило. Отабек встает с дивана с легкой улыбкой, подходит близко-близко, кладет руку на тонкую шею, чуть сжимая. - А то что? Мальчишку словно током прошибает. Слабость такая, голова кружится. Никогда такого не было. - Тогда я... Отабек зажимает его рот рукой, шепчет: - Не бойся, я никогда не причиню тебе вред. Ты же знаешь. Знаешь же? Юра смотрит в темные глаза, обволакивающие, такие властные, уверенные, и понимает, что готов на все, чтобы снова ощутить эту силу, эти эмоции, которые Отабек так тщательно скрывает, чтобы он снова смог покорить "тигра". Осторожно касается кончиком языка горячей ладони, зажимающей рот, вместо ответа. Смотрит насмешливо, с вызовом. Алтын рычит. Разворачивает его спиной к себе, толкает к стене, рычит "упрись". Звук расстегиваемой молнии, шелест ткани. Юрку трясет от страха и возбуждения. В голове только "пиздец". Сильные руки обхватывает за талию, на шее горячее дыхание, тихое "Не дергайся". Юрке страшно, так страшно, что тошнит. Не смогут, не получится, будет больно, он еще мелкий, он ничего не умеет. Паника, паника, паника. И - сделай это. Вот только Отабек не врал. Он никогда не причинит вред Юрке. Юрка чувствует горячий член между ног, чувствует, как прижимается Бека, как тот накрывает его рукой оба члена и шепчет "Давай". И он послушно сжимает руку и двигает ей, второй упираясь в стену и боясь упасть, пусть Отабек и прижимает к себе крепко, двигая бедрами и толкаясь в руку, трется о него, помогает, дразнит, рычит тихо довольно, покрывая плечи и шею укусами. Юрка понимает, что не выдержит. Слишком хорошо. До одури.И кажется, что сейчас задохнешься. Умрешь. И больно от того, что кончить хочешь. Трясет. Задыхаешься. И - Бека, Бека, Бека-а-а-ах... Он и правда почти падает, но Алтын обхватывает обеими руками, дышит тяжело, держит крепко-крепко, сильный, надежный, пара движений бедрами - и тоже хрипло выдыхает, дрожит. Целует в шею и на диван сажает. Салфетки где-то находит. Вытирает, пока он сидит и тупо смотрит вперед, не веря, что произошло. Позволяет одеть себя. И ножку бокала сжимает, и пьет послушно. А Отабек сидит перед ним на корточках, уже одетый и снова такой весь "глава мафии", только глаза испуганные, пытается за руку взять, повторяет "Юр, Юр, Юрка, послушай..." А он не слышит. Залпом шампанское, руку вырвать, прижать к груди, как раненое животное и тихо так: - Я просто хотел, чтобы ты был со мной. Чтобы на меня смотрел. Чтобы поцеловал. Первый раз. А теперь... теперь я даже не знаю, как на тебя смотреть-то. Отабеку хочется плакать. Он утыкается Юрке в колени и шепчет: - Прости меня. Я просто тебя люблю. Я не смог. Вот только Юрка ни хрена не слышит его. Совсем. И не видит. Поднимается и тихо идет к двери, обхватив себя руками. А Алтын так и стоит на коленях перед диваном. Заплакать бы, а не получается. И дверь уже за Юрой закрывается. И сдохнуть бы от боли. Как, блядь, можно было все так похерить? Как, блядь, идиот?! Ведь все еще недавно было так хорошо... - Отабек? Голос Виктора. Удивленный, испуганный. Алтын берет себя в руки, встает. Вот только смотреть в глаза Никифорову стыдно. А тот берет его за локоть и сажает на диван, сам садится рядом. - Что случилось? Юрочка просто ушел. Сказал, что устал и чтобы его до утра не трогали. Ни одного интервью не дал. Ни наорал ни на кого. Странный... Отабек закрывает лицо руками. Все испортил. Все. И себе, и Юрке. - Бек? Бека? Что такое? - Это конец, Виктор. И я не знаю, что делать. Ему так хочется плакать, так хочется перестать быть сильным, но он не может, даже когда Никифоров обнимает за плечи и успокаивает, даже когда они разговаривают откровенно, даже когда кажется, что надежда есть, крошечная, но есть, так говорит Виктор, а уж он-то точно знает Юру, правда? Не правда. Не знает. Никто из них не знает. Он идеален. И он никогда не будет с ним. Блядь...