Викторианская благопристойность

Казалось, любое действие, предпринятое мною в данный момент, будет настолько решающим, что изменит всё. На меня возлагалась огромная ответственность, и не буду отрицать – сердце моё было полно сомнений, несмотря на осознание, что в этом вопросе у меня нет реального выбора. Что бы я ни говорил себе, мне оставалось сделать единственный шаг, и исход был возможен тоже лишь один. Я с лёгкостью пересёк коридор, взялся за дверную ручку комнаты Холмса, но помедлил, задумавшись. Как только я поверну её, места сомнениям уже не останется. Впрочем, я не тот человек, что бросает какое-либо дело незавершённым на полпути. Я повернул ручку, осторожно открыл дверь и неторопливо переступил порог. Холмс сидел на краю постели – таким безнадежно подавленным я его прежде никогда не видел. Услышав, как я вошёл, он поднял на меня глаза, и в его чертах сквозила столь обезоруживающая искренность, что я понял – его больше не заботит контроль над эмоциями и то, какие откровения они могут поведать мне. – Простите меня, Ватсон… Я поднял руку и жестом прервал его, обозначив, что не желаю слушать подобное. – Я всегда находил вас весьма своеобразным человеком, Холмс. Действительно, когда мы только поселились здесь вместе, я не знал, что и думать о вас и ваших привычках. Позже, разумеется, когда я познакомился с вами ближе, я научился предугадывать ваши настроения с поразительной точностью – будете ли вы угрюмы или будете сиять от радости, как это свойственно, разве что ребёнку, или же – погружены в чертоги великого разума, которым я так восхищаюсь. И всё же я вынужден констатировать, что вы упрямы и бываете так же слепы, как любой другой. Однако, я никогда не считал вас безрассудным и не помню, чтоб вы ошибались без веской причины. Я не верю, что вы рассказали бы мне всё это, не имея оснований полагать, что я могу ответить вам взаимностью. – Вы принудили меня, Ватсон! – Холмс в сердцах вскочил и принялся нервно вышагивать передо мной. – Что именно вы хотите от меня услышать? Что я уже некоторое время вожделею вас, хотя знаю, что не имею на это права, и когда вы сказали мне, что не стали думать обо мне дурно из-за моих предпочтений, надежда – которую ранее я мог так легко подавить – ожила с неизведанно властной силою, и суждения мои оказались настолько предвзяты, что я – я! – превратно истолковал все ваши действия? Разумом я, конечно, осознавал, что вы не можете чувствовать то же, что и я, но когда вы смотрели на меня, сидя в кресле напротив, рассудок мой был не в силах бороться с чувством, которое расцветало в моей душе! Я действительно вынужден просить вас уйти, Ватсон, я не смогу жить в такой близости от вас. Сожалею, но это выше моих сил. Возможно, лучше, если утром нам не придётся прощаться – так будет легче, я думаю. – Его взгляд, устремленный на меня, был решителен, твёрд, почти бесстрастен, но от меня не укрылось то, как нервно сжимались и разжимались пальцы его бессильно опущенных рук. – Вы искренне полагаете, что я не ревновал? – Впервые мне довелось увидеть на его лице отсвет той самой расцветающей в душе надежды, о которой он говорил, сияющей в его глазах так же ярко, как и в те моменты, когда он был близок к задержанию опасного преступника. Но также я заметил внутреннюю борьбу и то неимоверное усилие воли, что ему потребовалось для подавления этого чувства. Его лицо осталось непроницаемым, как маска, которая меня уже не волновала. – Любой ревновал бы на моём месте, Холмс. Вы знаете, что я делал всякий раз, как вы уходили? Я пытался читать, и, когда я не мог вспомнить ничего из только что прочитанного, то убеждал себя, что это – наши с вами беседы, которых мне так недостаёт… Но даже одна лишь мысль о том, что кто-то… что вы, вероятно, лежите в объятиях кого-то… – Я прервался и перевёл дыхание в надежде совладать с собою, но мой пыл не угас. – Что вы предпочли компанию какого-то незнакомца, что делитесь своими мыслям с кем-то другим, позволяете ему прикасаться к вам и видеть вас таким, каким я никогда… – Это была пытка, Холмс. Но при этом я не мог обосновать свой гнев, направленный на человека, которого я даже не видел, но мысленно представлял рядом с вами. – Я вынужден прервать вас, Ватсон. Вы всегда были романтиком, за что я весьма часто подшучивал над вами, но никогда бы даже не предположил, что вы можете так заблуждаться. У вас нет чувств ко мне, Ватсон. Вас это интригует, в этом есть некая тайна – а тайны всегда вас притягивали – но Ватсон, как только она приоткроет свою завесу, то мгновенно перестанет представлять для вас интерес. Вы принимаете ваше дружеское расположение ко мне за нечто совершенно иное. Я не хочу проснуться в одно прекрасное утро и стать свидетелем того, как вы разочарованы моей правотой. – Не указывайте мне, что я чувствую или не чувствую к вам, Холмс, не пристало вам столь невыносимо ошибаться. В два шага я оказался перед совершенно измученным детективом и схватил его за лацканы визитки. Я всё ещё обладал некоторой силой, приобретенной за время, проведенное в армии, а Холмс был хоть и высок, но настолько худощав, что мне не составило особого труда прижать его к стене спальни. От неожиданного толчка у него сбилось дыхание, но, прежде чем самообладание вернулось к нему, я его поцеловал.