Chasing The Dragon

      В комнате отчаянно угасал камин. Ничего не стоило встать и пальнуть по дровам огнём, но Азуле совершенно не хотелось двигаться. Можно было даже не вставать — сделать вдох, заставляя пламя взвиться под сводом одним лишь желанием. Но и это не спасло бы. Азула сидела на покрывале, упёршись в спинку кровати. Голова была тяжёлой от венца и бесчисленных заколок в тугих косах, от серёжек и от выпитого. Впервые за пять лет глотку опалило вино, да ещё какое! Взгляд помутился, а телу наконец-то стало горячо. Она не проглотила за брачным пиром ни единого куска, без смущения опрокидывая в себя кубки под осуждающие взгляды Зуко и насмешливые — мужа.       Му-у-уж. Новоявленный супруг. Её новый спутник. Ничуть не желанный.       Имя «Ханн» отзывалось чем-то неизвестным и настораживающим. Они глядели друг на друга долго, изучая, прежде чем склонить колени перед венчавшим их старцем. Азула удивилась, обнаружив жениха совсем не дряхлым, каким воображала. Он оказался внушительным мужчиной с крупными ладонями в самом расцвете сил. Немногим старше её самой. Глаза с обычной для людей воды синевой смотрели с любопытством, а брат, напротив, не смотрел никак… Пару раз оборачиваясь к нему, Азула замечала лишь безразличное спокойствие, обращённое к небу, стене, толпе, но только не на неё саму. Передёрнув плечами, Азула позволила нацепить на шею обручальное ожерелье и произнесла клятву.       И вот теперь она сидела на кровати, пытаясь вспомнить, как прошёл этот знаменательный день. Как умудрился пройти мимо неё. Недоумевала, почему смазанные лица и голоса не получалось складывать в целую картину. Неужели мать испытывала то же самое во время свадьбы? Ну уж нет! Даже сравнивать себя с ней не хотелось.       Азула стянула меховую накидку, расшитую белыми цветочными узорами. Поскребла ногтями по шее и замерла, наткнувшись на непривычную металлическую пластинку. Вот и всё. Пусть думают, что надели на неё ошейник, но на деле это она подчинит их своей воле. Впервые за долгие недели забрезжила в сердце уверенность в том, что не всё потеряно. Азула поняла, чего хочет. Мечтает, стремится к тому, чтобы променять страсть к Зуко на безграничную свободу. Он отказался от неё, но она не позволит этим растоптать себя. В этом мире либо владеешь ты, либо владеют тобой — иного не дано.       «Береги себя», — заботливо произнёс брат и скрылся из её жизни в следующее мгновение. Стоило пиру отгреметь, как он распрощался с племенем и отправился в обратное плаванье. Не пожал ей руку, не заключил в объятия, не остался с ней наедине ни на один миг. Зуко боялся — она поняла это с бьющим под дых изумлением. Боялся отпустить, боялся передумать, боялся поставить точку в их запутанных отношениях? Вопросы-вопросы… впервые Азуле не хотелось искать на них ответы. Зуко слишком принципиален и помешан на том, чтобы сдерживать обещания. Потому, пожалей он даже о собственном решении, не признается в этом ни ей, ни самому себе.       Дверь вдруг приоткрылась, донося звонкие голоса, и вновь отрезала от всякого шума. Её новая комната была одной из немногих, что могли запираться. Другие просто скрывались пологом из шкуры или иной непроглядной тканью. Недобитки прошлых столетий… Как могли её, дочь великой процветающей страны, отдать в руки таких дикарей? Зуко точно болен. В этом сомневаться больше не приходилось.       Ханн подошёл к кровати бесшумно — поступью настоящего охотника. Он и держался рядом с Азулой так, словно загнал в силки зверя, с которым всегда нужно быть начеку. Не позволять себе расслабиться и не давать запугать. Муж присел на кровать, положил ладонь на её лодыжку и заскользил пальцами выше. Азула раздражённо дёрнула ногой.       — Всё ещё отпираешься? Ну, отпирайся-отпирайся… Не сегодня, так завтра. Скоро ты сама ко мне приползёшь.       С момента встречи они обмолвились не более чем парой слов, но Ханн сразу уловил её настрой к нему. Ненависть и брезгливость. Отвращение. Пренебрежение. Он совсем не был плох собой — скорее, считался красавцем в местных кругах. Но Азула не могла, не хотела, не рвалась подпускать к себе другого мужчину. Тем более такого, которому её просто продали. Великодушно одолжили.       Ханн подобрал с пола её накидку, отряхнул, отшвырнул на стул, забросил туда свою собственную. Лениво зевнул и потянулся было к другой половине кровати, когда Азула резко припечатала туда ладонь.       — В моей кровати ты не спишь, — от жгучей неприязни сжались кулаки, и язык совсем не заплетался.       — Да брось, ты же не девочка.       От услышанного дрогнуло сердце — «неужели знает?» — но сама она не пошевелилась даже. Подняла взгляд, рассматривая смуглое лицо с тонкой, будто вырубленной ножом, улыбкой. Такой понимающей, не осуждающей.       — В твоём возрасте спать в одинокой постели женщинам уже стыдно.       — Что же ты взял меня в жёны, раз старая?       Ханн встал с кровати, подошёл с другой стороны, но наткнулся на всё ту же лежащую руку. Хмыкнул и опять ничего не предпринял. Азула могла поклясться, как горячо было прикосновение его взгляда к её коже. Будто он стоял совсем близко, дышал ей в спину, доставал из-за пазухи клинок…       — Для тебя замужество — видимо, приговор и тягость. Однако это не так, и наш в меру деловой брак тоже может быть выгодным и приятным для обоих, — снисходительно объяснил он. — Я женился, потому что скучно стало, а ты, говорят, дикая и норовистая.       — Говоришь обо мне, как о кобыле, — поморщилась Азула, а Ханн рассмеялся.       — К женщине, как и к кобыле, всегда можно найти подход, — предпринял он ещё одну попытку присесть на кровать. Рука Азулы приподнялась и обернулась пламенем — довольно цельным и правильным, несмотря на её бессилие от зелий.       Ханн не пожал плечами, не качнул головой, лишь вздохнул и отошёл от кровати. Постоял так довольно долго, разглядывая Азулу, отчего ей стало совсем неуютно. В родной стране смотреть на неё без повода боялись и боялись по праву. А здесь даже слепые готовы были выпростать руки из-под мехов, чтобы ощупать её лицо: до того всем интересно. Может, дело в её белой коже. Может, в том, что дочь Огня. Может, стремились запомнить её в деталях, прежде чем убить?       — В этом городе только я на твоей стороне, — словно почувствовав, о чём она думает, сказал Ханн. — Остальные, хоть внешне и доброжелательны, палец о палец не ударят, окажись ты в беде.       — Угрожаешь?       — Предупреждаю. Доброй ночи, голубка.       Он ушёл, тихо прикрыв дверь, — отступил, зная, что добыча никуда не денется. Азула насупилась и залезла под шкуру в чём была, даром что так стало очень жарко. Ворочаясь с бока на бок, она прислушивалась к голосам и треску умирающего огня. Разглядывала тёмные стены, хоть свечи уже догорели и ничего не было видно.       Азула думала о бесконечно долгом дне; о том, что оторвана от дома навсегда, и гадала, принесёт ли ей это счастье или разочарование. Сегодня было легко: Ханн оставил её в покое, но нет гарантий, что он не предпримет новую попытку следующей ночью.       Она подложила руку под щёку и попыталась вспомнить другую брачную ночь — первую, пугающую, но ту, с кем разделить её желала. Правда, всё же то был вечер. Да, был вечер, и Зуко тогда здорово её разозлил. Азула прикрыла глаза, надеясь так вспомнить их близость подробнее. Их первое… соединение, которое следом же оборвалось. Прекратило существовать на время — благо то было небесконечным.       Началось всё с матери. Да, кажется, на сей раз матери, тогда уже пропавшей на несколько лет. К тому моменту её дети окончательно одичали и толкали друг друга в пропасть без колебания. Игру начала Азула, как и все игры в их жизни, хоть игрой это брат никогда не считал, да и Азуле не следовало. Долго оправдывалась, но должна была сразу признать: всё не забава, не оплошность, а тщательно спланированный подлый удар.       С исчезновением матери Зуко напоминал заблудившегося в лесу юнца, даром что значительно вырос. Мало кто замечал это, но Азула прекрасно видела: брат в отчаянии. Помощь она готова была оказать, но, разумеется, не по доброте душевной, а для собственной выгоды.       Зуко она нашла у пруда с рассечённой губой и обожжёнными ладонями. Очередной проигранный учителю бой. Брат страдал. Азула присела рядом, демонстративно разворачивая рукава тренировочной рубашки. Не хвастаясь — давая понять, что сражалась тоже, причём до победы, а как же иначе?       — Хочешь, научу? — с ходу накинулась на него, чувствуя пульсирующие раны Зуко — не те, что на коже и вечно незаживающие. Он равнодушно повёл плечами, но лица не поднял — наверняка стыдился её общества и своей никчёмности.       — Ты ведь будущий Хозяин Огня, — продолжала Азула, не обращая внимания на то, что причиняет боль. Раньше их роли были просты: она унижала, он либо бесился, либо молчал. — Должен защищать свою честь и не терять перед другими лицо.       Честь — хлясь — проворный жёсткий кнут. Хочешь выбить из Зуко воздух, сорвать его защиту и явить миру беспомощность, заговори с ним о чести. Этот механизм тоже был изучен вдоль и поперёк. Азуле даже скучно было к нему прибегать, да только выбора не оставалось.       — Сестрица решила оказать великую милость, позволив искупаться в лучах её блистательности?       — Ты прав, я блистаю, но и у меня есть недостижимые вершины.       — Чего потребуешь взамен?       Азула замялась, разглядывая зеленовато-мутную водную гладь. С уходом матери не только Зуко выглядел покинутым и заброшенным. Дворец и всё вокруг него неумолимо теряли краски. Она похлопала себя по бокам, точно повторяя какую-то мелодию, подобрала лежащий у ноги камешек и запустила его в пруд.       — Есть одна… ситуация, где мне явно нужна помощь. Не хочу показать другому, как я в ней теряюсь.       Зуко ожидаемо не оживился, да и не стремился к этому, спрятавшись-скрывшись в коконе своих однотипных обид.       — Мне всё равно.       — Нет, не всё равно. Ты бросаешься на защиту даже обречённого попасть под сапог червяка, а мне помочь не хочешь?       Брат наконец недоверчиво взглянул на неё. Место пореза припухло, придавая его лицу неуместную асимметричную кукольность. Так он почти выглядел моложе, если б не тёмные круги под глазами и нахмуренные брови.       — Никогда не поверю, что тебе нужна помощь.       — А вот и нужна! Нас теперь двое. Матери нет, — очередной удар ему, — и отцу нет до нас дела. Нужно учиться взаимовыручке.       — Ты его любимица. Нужна помощь — проси у него.       — Отец не любит, когда я проявляю слабости.       Зуко невесело усмехнулся. Ну конечно: в наличие слабостей поверить было ещё труднее, чем в просьбу о помощи.       — Я помогу тебе одолеть учителя. Одолеть их всех. Все-все презрительные взгляды, брошенные в твою сторону, — капала она в его уши ядом, сладким и усыпляющим. — Вместе мы усовершенствуем твою магию, а ты научишь меня близости и поможешь избавиться от страха первой брачной ночи.       Брат устало моргал, подобрав камешек и бездумно покручивая его между пальцами. А когда до него дошло, нервно вскинулся и откинул серый кругляш.       — Не доросла ещё думать о таких вещах.       — Мать была несильно старше меня, когда выходила замуж.       — Ты когда-нибудь меня с ума сведёшь! — прошипел сквозь зубы Зуко, так и не поверив в серьёзность её намерений. Азула подрагивала от волнения, хоть и пыталась это скрыть, хоть и репетировала накануне речь. Но держалась, по-прежнему держалась за что-то, что толкало выплевывать пугающие слова. — Мы уже не дети, и твои издёвки остались позади. Отстань от меня наконец.       — Не хочу быть в постели такой же, как мама.       — Ты сама себя слышишь? Говоришь о таком, словно решаешь, что съесть на завтрак. Это уже не смешно.       — А я и не смеюсь. Я правда боюсь. И замуж меня отдадут какому-нибудь зрелому мужчине или даже старику. Зачем ему неумёха? Он станет измываться так же, как отец измывался над матерью.       — Хватит! Не говори о ней ни слова!       — Ты позволишь мне мучиться после того, как позволил мучиться ей?       Зуко закусил губу, уронив голову практически к самому пруду. Он удержал себя в руках, хоть и мазнул поспешно обожжённой ладонью по лицу. А когда опустил руку, та слегка дрожала.       — Зуко, всего лишь одна ночь. Если я проиграю там… с ним, он потом всю жизнь будет…       — Сможешь себя защитить, — рявкнул он, обрывая.       — Да, но это будет при всех. А наедине я буду беспомощна, как и ты сейчас. Мне нужно быть уверенной.       — Тебе нужно хорошенько врезать и запретить доступ к потайным галереям. Начитаешься всякой дряни и изводишь, ставя в дурное положение, всех.       Зуко вскочил на ноги, обтёр о штанину ладонь и зашипел, неаккуратно проехавшись раной по жёсткой ткани.       — Хочешь поговорить о свитках? Да пожалуйста. В нашем роду и не такие вещи выделывали! Та же прапрабабка, например…       — Вот пусть свитки и готовят тебя к близости!       Он стремительно ушёл, пристыженный донельзя, когда любой другой только б покрутил пальцем у виска. Зуко воспринимал всё до крайности остро. Теряясь между колоннами дворца, он наверняка думал, что не досмотрел, не предугадал, не вправил вовремя сестре мозги, и виноват во всём сам.       После этого скрывался от каждого, приходя к излюбленному месту матери — пруду — в любую свободную минуту. С учителями опять не ладилось, а отец презирал сильнее и сильнее. Если раньше Зуко проигрывал от неспособности, то теперь ещё и по рассеянности: от бесчисленных домогательств Азулы он ходил сам не свой.       С ним стали обращаться жестоко — не сурово, как прежде, а воистину жестоко. Шестнадцать лет. Наследник трона. Бурлящие гормоны — никакого выхода. Никаких достижений, нет жажды завоеваний. Безразличие к войне. Безразличие к себе. Злость отца — предательство матери — назойливость Азулы. Круговорот-взлёт, круговорот-падение… Зуко сам себя загонял в тупик.       Он отказывался от помощи, пренебрегал весельем, подолгу шатался по переулкам столицы. Отбывал с дядей на охоту на соседние острова, возвращался словно подстреленный сам. Сбрасывал на пол мёртвые туши и забывал о них насовсем. Не нужны были ни меха, ни мясо, ни запах крови, крепко въедавшийся в кожу. Медитировал — безуспешно. Сжигал в гневе свитки мудрости, а потом выпрашивал у жрецов их вновь. Азула, сама не зная, подобрала идеальное время в попытках точить и ломать его. Получалось. Медленно, но небезрезультатно.       Хотя после казалось: время тут ни при чём — она сама сделала его таким. И Азула соглашалась с этим чуть ли не горделиво. Такой Зуко, неуравновешенный и уязвимый, был Азуле по душе.       Она находила его в темноте сада, шептала, что оставит в покое, «если». Показывала приёмы огня, которых брат не повторял — не при ней, нет, но в одиночестве точно. И Зуко постепенно оттаивал, и цепь с его шеи спадала. И глупости ему хватило думать, что Азула действительно помогала. Она не помогала, нет — лишь сохраняла видимость. Припугивала учителей, смягчала нрав отца и постоянно выступала в роли советчика Зуко.       Его доверие оказалось вещью трудно достижимой и легко утрачиваемой. Приходилось вести хитроумную игру. Обещать одним, подговаривать других, общими усилиями создавать условия, в которых брат чувствовал себя изгоем, если только не вставал на сторону Азулы. Если не открывался ей. Если не сближался с ней. Если не принимал раз за разом, словно в долг с процентами, её поддержку. И день расплаты приближался неумолимо…       У них получалось проводить много времени вместе. Правда, Зуко никогда не переступал через братские чувства, а Азула больше не упрашивала его об этом. Ей нужно было, чтобы он доверял, чтобы ценил помощь и осознавал, что когда-то и ему придётся её оказать.       Месяц тянулся за месяцем. Нужно было найти более эффективный рычаг. Зуко из дворца она мастерски изживала руками других и всё же недостаточно сильно. Требовалась такая искусная ложь, такие сети паутин, чтобы все пауки в мире обзавидовались.       И как-то Азула нащупала её — границу, где подавлять удавалось особенно плодотворно. Она ждала дня, когда смогла бы поразить брата окончательно, пока судьба сама не подбросила ей шанс в руки.