Eight

Ты звереешь этой ночью, Ты хочешь пересечь эту черту, Я могу увидеть в твоих глазах, Что ты хочешь быть моим. hentai boys — Intro / horny

      Он думал, что смирится. Он думал, это пройдет. Закончатся бесконечные рыдания в подушку, слезы иссохнут, и после пары дней болящих опухших глаз тело прекратит так ломить и выворачивать, появятся новые силы. Накаджима еле мог подняться на ноги, ходил по своей квартирке, словно приведение, хватался побелевшими тонкими пальцами за стены — боялся упасть — заставлял себя хоть чем-то питаться, насильно запихивая себе в рот еду. В Агентстве пришлось взять отгул — он не хотел появляться в таком состоянии, когда в любой момент из глаз может брызнуть влага, когда истерика может неожиданно накатить из-за одной лишней мысли, невольной, брошенной на задворках сознания — Ацуши был слишком слаб, чтобы сдерживаться.       Он не знал, что от отказа будет так больно.       Парень многое перепробовал, чтобы смириться. Он повторял себе, что нечего на что-то надеяться, что он ничтожество и никто его не полюбит, что нужно двигаться дальше. Самобичевание только приносило новые страдания. Затем он говорил, что все будет хорошо, что все образуется, нужно только отпустить свою боль, принять неудовлетворительную реальность — но с самообманом у него тоже не клеилось, и чувства по-прежнему выходили из-под контроля.       Ацуши даже попытался утопить свое горе в алкоголе, но чувство опьянения не приносило ни успокоения, ни удовольствия — только влекло за собой тошноту и головокружение.       Ему даже хотелось умереть.       А потом он обрывал свои мысли, внушая себе, что нет ничего ценнее жизни, что он будет не лучше Дазая, если решит покончить с собой, хотя уныние его дошло до такой степени, что избавиться от мыслей о суициде не представлялось возможным.       Особенно о двойном.       Особенно вместе с ним.       Но в итоге Накаджима нашел выход — не самый простой из всех существующих, не самый правильный, но способный действительно принести хоть какие-то плоды, подействовать на него, принести умиротворение в его искалеченную внутренними терзаниями душу.       Любить и дальше.       Отставить все сожаления, наплевать на отсутствие перспектив и просто продолжать любить, теша себя иллюзиями, храня у сердца это нежное причиняющее боль чувство, но такое ценное, прекрасное своим уродством. И Ацуши утер свои слезы, прикрывая болящие заплаканные глаза, выдохнул с облегчением, скользя кончиками пальцев по своей щеке, прижимаясь губами к внутренней стороне ладони. Представил, что этот поцелуй предназначался Осаму — на самом деле, так и было. Только сам Осаму об этом даже не догадывался. Пусть так.       Он смог выйти на работу после недельного перерыва, даже получилось посильнее натянуть уголки губ, чтобы отогнать от себя ненужные вопросы улыбкой. «Я немного приболел, Куникида-сан. Сейчас мне уже лучше, Куникида-сан». Новое задание, способное заменить собой ночные рыдания, чашечка кофе и усиленный мозговой штурм до самого конца рабочего дня, чтобы зайти в паб на углу, хлебнуть теплящего душу ароматного глинтвейна и вернуться домой навеселе, зарыться с головой в досье и материалы дела.       А ночью Накаджиму преследовала тонкая игривая улыбка, скользящие по телу чужие пальцы и сладкий, сладкий запах смерти — бинтов, крови и приторного перегара.       Так Ацуши и продолжал жить — понемногу погружался в человеческие пороки и занимался самокопанием, подумывал о том, чтобы завести девушку, но утопал в своих мокрых снах и грязных мыслях о Дазае, трогая себя, удовлетворяясь одними лишь фантазиями, выгибаясь и размазывая рукой свой липкий терпкий грех, чтобы облизнуть потом влажные пальцы и насладиться своим вкусом. Мерзко. Пошло. Представляя, что это Осаму вбирает их в рот, нежно посасывает, ласкает языком...       Иногда, когда Накаджима пересекался с Дазаем на работе, ему казалось, будто тот читает его мысли, и ему становилось ужасно, просто невероятно стыдно за то, о чем он думает. Осаму мог видеть людей насквозь, и если Ацуши удавалось скрывать все свои переживания и навязчивые развратные образы от остальных, то от него не получалось от слова совсем, и чужой проницательный взгляд прожигал спину. Радовало только, что мужчина никак не комментировал эти частые мечтательные взгляды, чуть грустные, но явно несущие в себе глубокий подтекст — у Накаджимы не получалось сдерживаться на максимальный процент, так что читать его можно было, как открытую книгу.       — Не хотите ли выпить, Дазай-сан? — неловко и неуверенно; Ацуши нервно мял ремешок сумки, перекинутый через плечо, сердце испуганно клокотало в груди — он слишком уж переживал, чтобы вот так просто приглашать его. — Все за мой счет.       Они шли с задания, и явно была пора расходиться, но путь их проходил как раз мимо полюбившегося Накаджимой паба, и парень решил... Почему бы и нет?       Осаму выгнул бровь, удивленно поглядев на кохая, но ничего не сказал — ни по поводу того, что ему нет двадцати, ни вопрошая, когда это он успел пристраститься к алкоголю, только кратко ответил:       — Хорошо.       Они пили в молчании. Перекинулись парой слов о завершенном деле, Дазай пожаловался, как рано завтра надо будет подниматься на работу, но он не следил за временем, продолжал сидеть, пока не разошлись все посетители и не остались только они с парой скучающих барменов. Давно стемнело. Этот паб работал до последнего клиента, и весь персонал молился, чтобы эта парочка детективов наконец ушла; Ацуши чувствовал напряжение в воздухе и, прикончив последний шот, хлопнул Осаму по плечу, призывая закругляться. Парень отсчитал деньги, оставил, тонко улыбаясь, и поднялся, покидая помещение, чувствуя легкое приятное головокружение. Свежий уличный воздух заполз в легкие, и дышать стало легче, свободнее.       — Спасибо, что угостил, — поблагодарил Дазай, топая вдоль по улочке. — Давно не брал на язык нормального алкоголя.       — Не за что. Если вы захотите еще... ну, выпить со мной... Обращайтесь, — улыбнулся Накаджима, привалившись плечом к его плечу — парнишку теперь совершенно не волновало, что он нарушает чужое личное пространство. Ему хотелось коснуться его. Почувствовать хоть капельку тепла.       (Сплести-пальцы-обнять-покрепче-поцеловать-в-шею-и-переместиться-к-губам-неужели-он-многого-просит-он-бы-продал-душу-ради-этого.)       «Мы могли бы попробовать, — думалось Ацуши, — тебе могло бы понравиться, ты полюбил бы меня, я смог бы тебя заставить, я бы...» И он давил все свои «бы» в зачатке, ненавидел себя и отчаянно пытался не думать. Из глубин сознания доносилось: «Мой, мой, мой», — Накаджима почти сходил с ума, не мог себя простить, понимал, как это неправильно — Дазай ведь свой собственный, Ацуши не вправе решать за него, присваивать его себе, принуждать его — но это всего лишь мысли, он же не собирается в действительности делать все то, о чем думает!..       Его сердце разбито.       Никто не может его утешить, кроме него самого.       (И еще одного, того, что не принял его чувства.)       Но разбитое сердце не склеить, как вазу — можно только лишь ворошить осколки и ранить пальцы, снова и снова, снова и снова, пока не найдется тот человек, что обожжет их пламенем своей любви и переплавит, не прося ничего взамен. Только вот Накаджима не хотел никого подпускать, не сейчас, не после всего. Он вполне мог отвлечься: у него была Кека, делающая успехи, у него были походы по магазинам с Акико, занятия боевыми искусствами с Куникидой, вечера в уютненьком пабе, где один из барменов уже знал его и даже порой позволял себе приятельски болтать с ним в открытую.       Рай по сравнению с оковами приюта. Ацуши был благодарен судьбе за такой подарок, хоть про себя сетовал, что для полного счастья ему нужно еще чуть-чуть, совсем немного, а после винил себя — ему и так хорошо живется, нужно ценить то, что имеешь.       Но отчего нельзя ценить и желать большего одновременно?       Накаджима лишь усмехался, шепча себе под нос: «Чушь это все», — и гнал от себя свои мерзкие мысли, увязая в ненависти к себе.       Его сердце разбито, да? Что ж, в один из вечеров по его осколкам хорошенько потоптались, и их эфемерный хруст был почти слышен, причинял почти физическую боль.       Паб через дорогу, ставший оплотом спокойствия и умиротворения, спасательным кругом для утопающего, который не мог себя спасти, превратился в замок отчаяния — больше дороги туда для Ацуши не было. Он как раз хотел пойти туда, уже держал путь, как вдруг увидел знакомую каштановую макушку — Дазай-сан; с ним определенно будет чуть веселее. Но на этот вечер у Осаму уже был компаньон. Мужчина придерживал за талию низенькую девушку, мило ей улыбаясь (лживо, Накаджима видел, Накаджима знал), и ворковал с ней о чем-то. Судя по тому, как она засмеялась, утыкаясь носом ему в грудь, он явно не предложил ей двойного самоубийства. Они скрылись за дверьми; замок поднял свой мост, и непреодолимый ров встал перед Ацуши препятствием, которое невозможно переступить.       Парень улыбнулся.       Развернулся, беззвучно хихикая, направился в сторону общежития, ускоряя шаг, начиная чуть ли не бежать. На нос упала пара холодных капель, затем хлынул дождь, промочивший его одежду почти что до нитки, и не было видно луны за тучами, и пыль прибило к земле, смывая ее с теплого, нагретого за день солнцем асфальта вдоль бордюров и водоканалов к сточным водам.       «Больно... Больно!..»       Примерно так же чувствовался расемон Акутагавы в груди. Примерно так же чувствовалось бесчисленное количество пуль, изрешетившее его тело однажды. Отчего... душевная боль... так похожа на физическую? Отчего глотка болит так, будто он кричал день и ночь без остановки, хотя на деле не выдавил из себя ни единого громкого звука? Накаджима привалился спиной к захлопнувшейся двери своей квартиры, стиснул пальцами свое горло, жмурясь, чувствуя, как слезы мочат лицо, стекая по щекам крупными каплями. Дрожащие ноги его не удержали и подогнулись, он сел, напрягшись всем телом — свернуться в комок, стать меньше — уткнулся носом в колени и затрясся, обнимая себя, всхлипывая, стараясь не кричать. «Почему... Почему этот паб? Почему не другой? Он ведь знал, что я там бываю, знал, что все еще люблю его — зачем же мозолить мне глаза, зачем трепать нервы, зачем?!» Звук против воли сорвался с губ; Ацуши закрыл рот рукой, взгляд его был пуст, отрешен, направлен в пол — таким же взглядом он смотрел, когда сидел на коленях перед директором приюта, ожидая наказания. «Я больше не хочу это чувствовать, я устал, кто-нибудь, помогите мне!»       Но его мыслей никто не мог услышать.       Да и не было никого поблизости, чтобы хотя бы попытаться понять все без слов.