Eight

Я чувствую себя в безопасности, Я хочу умереть, Я хочу умереть, Таблетки закончились. AxH — I Feel Safe

      — Извините, Куникида-сан... — голос хриплый, слабый, кажущийся сорванным, хоть он вовсе и не кричал. — Сегодня не смогу прийти. Вчера я взял документы с собой, так что поработаю на дому. Простите за неудобства...       — Не перетруждайся, — было ответом. — Я пошлю к тебе Дазая к вечеру, не стесняйся его эксплуатировать и гонять за лекарствами.       В горле стянулся колючий ком, Ацуши зажал рот ладонью, зажмурился — одно его чертово имя выводило из себя, терзало свежие раны, причиняло боль.       — Хорошо, — чуть ли не шепотом, и парень поспешил исправиться: — спасибо.       Почему именно Осаму, почему сейчас, после того, как Накаджима нечаянно обжегся о свою больную влюбленность в него? Он не пустит его к себе сейчас, не сегодня. Если Дазай будет стучать, позвонит — сделает вид, что спит, а потом неловко извинится, дело плевое. Но пока он может, пока его не беспокоят, Ацуши использует это время с сомнительной пользой, проплачется, прорыдается — ему нужно довести себя до той степени отчаяния, где больше нет чувств, где высохли слезы и смерть нежно гладит по голове, убаюкивая нежной безмолвной колыбельной, где больше не хочется жить, но есть еще силы дышать. Слишком тяжело, слишком больно. Так просто это не перетерпеть, не отпустить, даже напоминание о том, что отношения Осаму с девушками его не касаются, не возымеет силы.       Руки трясло и ломало, крепко стиснутые пальцы сводило судорогой, голова трещала, словно в нее залили расплавленного свинца, и даже не было мыслей — все его существо было занято страданиями бессмысленными, но навязанными мерзким пытливым разумом. Он сам причина своих слез, своего бесконечного, просто космического горя — не Дазай; но имело ли это значение? Какова бы ни была причина, глаза болели, дрожь не унималась, а от частых всхлипываний было тяжело дышать. Сил подняться не было. Накаджима порывался, пытался собраться, осторожно приподнимался на локтях, но тут же падал лицом обратно, на мокрую подушку — он был жалок и беспомощен. Он не хотел помощи.       Вечером в дверь постучались. Ацуши как раз к тому времени успокоился и даже успел задремать; по пробуждении нахлынула усталость и головная боль, его знобило и чуть трясло, а слабость тяжелила конечности, притягивая к футону. Он по-прежнему не хотел открывать, был тверд в своем намерении — не хотел лишних переживаний, боялся вновь упасть духом на самое дно, из которого невероятно сложно выбраться.       — Это Кека, — послышалось громкое, но чуть неуверенное. — Дазай-сан просил зайти к тебе.       Накаджима вздрогнул, но облегченно выдохнул, приложив ладонь к груди, чуть посидел, собираясь с силами, и поднялся, направился к входной двери, хватаясь за стены. Открыл малышке Изуми, пропуская ее внутрь.       — Здравствуй, Кека-чан.       Она тут же прошмыгнула мимо, на кухню, бросила принесенный пакет на стол, достала из шкафа фартучек, начиная быстро говорить:       — Я принесла тебе продукты и лекарства: жаропонижающее, противовирусное, антибиотики, отхаркивающее, капли для носа, капли для глаз...       Ацуши приглушенно засмеялся и опустился за низенький столик, усевшись за ним на подушку, пододвинул к себе пакет, заглядывая в него краем глаза.       — Ты как всегда подходишь чересчур ответственно к таким мелочам.       — А если умрешь от высокой температуры или задохнешься, пытаясь откашляться? — спросила девочка с укором, залезая в пакет, доставая овощи и приправы.       — Я не простужен, — ответил парень, — так что все в порядке.       — И чем ты тогда болен? — поинтересовалась Изуми, звонко стуча ножом о разделочную доску, и бросила на Накаджиму короткий любопытный взгляд.       «Любовью, — невольно пронеслось у парня в голове, но не то чтобы это была болезнь, да и не скажешь такое всерьез. — Отчего не существует таблеток от нее?»       — Просто... Не знаю. Это похоже на переутомление или даже... депрессию? Я не уверен.       — Успокоительное я тоже взяла, но его нужно будет пить каждый день, — ответила Кека с готовностью и стряхнула нарезанное в кастрюльку, присыпая все парой приправ.       — Спасибо за заботу, — улыбнулся Ацуши неловко и уложил голову на предплечьях, устало прикрыв глаза.       — Если тебе плохо, не молчи. Куникида-сан хоть и грозный с виду, он всегда готов пойти навстречу, а Дазай-сан... Он тоже может помочь, наверное? — замялась Изуми — все же от этого маньяка-суицидника вреда было больше, чем пользы. — Поговори с Йосано-сан как-нибудь, она ведь все-таки врач, скажет, что тебе делать.       — Да-да-а, — протянул Накаджима и приподнялся, когда Кека села рядом, заглядывая ему в лицо немного пугающе, чуть ли не угрожающе. — Эм...       — Что у тебя стряслось.       Это был даже не вопрос, но Изуми ждала точного, внятного и рассудительного ответа. Что у него стряслось? Лучше спросить, что с ним стряслось. А с ним стряслось нечто невообразимое, раз он увидел в своем наставнике человека, с которым ему хотелось бы состоять в отношениях, раз он так беспамятно потерял голову, влюбился по уши и застрял в мертвой точке, не желая двигаться дальше. Не имея сил двигаться дальше.       Стоило ли ему рассказать об этом?       Нет, слишком постыдно, глупо, неправильно. Изуми может понять, он не сомневался, но... ей не стоит пропускать через себя его грязь, с которой он должен разобраться сам.       — Кека-чан, я понимаю твое желание помочь, но я справлюсь, честно. Сегодня день передышки, потом немного поработаю, а там и выходные не за горами, развеюсь. Нужно... просто немного времени. Вот и все.       Девочка смотрела недоверчиво, настороженно, но в итоге тяжело вздохнула и прикрыла глаза, разжимая кулаки.       — Хорошо, — сказала она тихонько и пододвинулась ближе, упала на Ацуши, чтобы крепко обнять и уткнуться носом ему в грудь. Парень неуклюже обхватил рукой ее плечики и прижал к себе, обнимая в ответ с неловким выражением лица. — Не хочешь говорить со мной — пожалуйста, поговори с кем-нибудь еще. Прими хоть чью-нибудь помощь. Я не хочу, чтобы тебе и дальше было плохо, — произнесла Кека грустно, с сожалением, и это тронуло Накаджиму чуть ли не до глубины души; хоть он не хотел поддержки, она была ценна и заставляла почувствовать себя нужным, чужая забота теплила душу, и становилось... лучше.       ...А если бы Дазай пришел сам? Не попросил бы Кеку, а явился лично? Если бы Ацуши пустил Осаму, тот смог бы о нем позаботиться?       Едва сумев отогнать свои мысли, Накаджима дождался, когда сварится овощной суп, и оттрапезничал на пару с Изуми, отвлекая себя разговорами о работе, с сомнением выпил таблетку успокоительного. Компания Кеки не давала заскучать и вновь провалиться в уныние, Накаджима улыбался и даже позволял себе посмеиваться, несмотря на терзающее изнутри мерзкое чувство. А ведь... он просто увидел Дазая вместе с незнакомой девушкой. Стройная, прилично одетая, красивая, насколько он мог судить издалека — и от одного ее вида стало так тошно, сломало, выкорчевало здравомыслие, вынуждая потерять разум в тихой истерике. Она не сделала ничего плохого, она не давала поводов себя ненавидеть, она...       Да кого Ацуши обманывал.       Он ревновал Осаму к ней, по-черному, до стиснутых зубов, до обидных слез, до желания умереть и больше никогда не видеть ее с предметом своего воздыхания. Накаджима был бессилен. Не мог попытаться отбить Дазая, не мог предъявить свои права на него — потому что их не было, потому что собственничество ничего не решало, а напарничество не имело силы. Осаму свободен, как и он сам, волен делать то, что вздумается, но дело в том... что Ацуши не чувствовал своей воли. И где-то там, глубоко в душе, в черном уголке своего сердца он желал лишить воли Осаму, привязать к себе, любить его, жрать своей любовью!..       Отдых в выходные?       Накаджима был до ужаса наивен.       Смог ли он вылезти из постели, глубоко вдохнуть свежий воздух, бьющий из открытого окна прохладным потоком, чтобы бодро подняться и занять себя чем-нибудь умиротворяющим, полезным? Отнюдь. Продолжал ли он мучить себя своими же мыслями и крупно дрожать, будто от озноба, теряя себя, свою совесть, чистоту сердца?       Он провалился в тернии апатии, опустошенный, истерзанный душевной агонией, сгнивший изнутри — и жизнь потеряла краски, и эмоции сбились до нуля. Ацуши больше ничего не чувствовал. В тот момент он был даже не прочь умереть, но никаких природных катаклизмов не случилось, никто не захотел неожиданно его убить, а накладывать на себя руки было строжайшим табу для него. Накаджима... выпал из жизни. Он исправно пил таблетки, он вышел на работу, хотя и реже улыбался окружающим, предпочитая молча работать с непроницаемым выражением лица. Словно свет внутри него потух, как пламя свечи от дуновения ветра, словно он... прекратил быть самим собой. Односложные ответы, общение исключительно по работе — не только с Дазаем, со всеми детективами, даже с Кекой, сильно удивившейся такой перемене.       — Ацуши-кун... на меня повесили одно задержание, — скучающе протянул Осаму в один из дней. — Не хочешь со мной?       Только всколыхнулось сердце, но выражение лица осталось тем же, холодным, беспристрастным, сосредоточенным. Дазай волновал его сильнее всех, но тем не менее не мог коснуться его огрубевшего сердца, не теперь, не так — не обычными разговорами, совместными делами и прогулками по барам и пабам.       — Хорошо.       Поездка на служебной машине, номер отеля, пара вооруженных преступников, но тигриную шкуру не пробьет никакая пуля — Накаджима закрыл собой Осаму, повыбивал автоматы из чужих рук и схватил одного из злоумышленников. Скрутил за спиной руки, вжал лицом в стену; на лице не дрогнул ни единый мускул, лишь выступила венка на лбу и скрипнули зубы. Ацуши надавил сильнее. Послышался звонкий хруст и протяжный крик, чуть ли не вопль — он повредил ему руку, либо рванул сухожилия, либо сломал...       — Ацуши. Все закончилось, — сказал Дазай строго, и Накаджима будто опомнился, проморгался, но он не казался растерянным — держал так же крепко, глядел так же серьезно.       Они дождались военной полиции, сдали ублюдков и теперь ехали за полицейской машиной, наблюдать за допросом. Молчание давило, напрягало, скручивало тревожный узел в животе; отчего-то Ацуши потерял контроль и теперь с ужасом осознавал это. Но не паниковал. Принимал, как должное. Даже то, что ему понравилось причинять боль.       — Это предупреждение. Первое и, надеюсь, последнее. Ты понял, по поводу чего, не так ли?       Не то чтобы Осаму был зол — но он однозначно был сердит и хотел создать впечатление хорошего справедливого семпая.       — Да. Такого больше не повторится.       Накаджима отвернул голову к окну и принялся всматриваться в мелькающие перед глазами огни вечернего города.