Eight

Забудь свои страхи здесь, Забудь свои ужасы здесь, Оставь их все здесь, Заржавевшее будущее обратится в пыль. Foals — Spanish Sahara

      Все было кончено.       Стоптанная в грязи надежда, изорванные на клочки фантазии. Да, сознание подкидывало издевательства в виде парочки мокрых снов, невольных мыслей, мимолетных мечт — но все это вошло в привычку, стало обыденным, скучным. Больше не волновало. Даже не причиняло боли. Словно назойливая кусачая муха, жалящая только, если позволяешь ей сесть на твою шею и присосаться с желанием выпить из тебя все соки. Ее легко было отогнать.       Ацуши даже смог вернуться в тот паб, занять крайнее местечко барной стойки, неловко улыбаясь знакомому бармену, попросить свой обычный заказ. И несмотря на тянущую в груди тоску, несмотря на неприятный осадок от того случая, в груди разлилось приятное тепло от алкоголя, опалило пальцы, огладило щеки ласковым жаром. И все те образы неосаждаемого замка, непреодолимого рва, моста, поднявшегося за Дазаем, потеряли свою силу, растворились и прекратили беспокоить своей ужасающей красочностью. Было похоже на то, что он... смирился. Окончательно смирился. Начал потихоньку отпускать свои чувства, расправлять крылышки свободы — он лишь птенец, юнец, и его ждет однажды большой полет, полный радости и счастья, способный заполнить образовавшуюся внутри пустоту.       Накаджима не хотел снова встречаться здесь с Осаму. Боялся, что, если это случится, он не сможет улыбаться за стойкой, разнеженный спиртными напитками, не сможет так же мило болтать с барменом и получать от таких скучных, но уютных вечеров удовольствие.       Так уж получилось, что Дазай все равно однажды зашел. Ацуши не мог выгнать его, как и не мог возмутиться его присутствию — на самом деле, в самой глубине души он был рад и совсем не был против его компании. Он проклинал свои противоречивые чувства. Позволил сесть рядом с собой, одаривая нежной улыбкой — на пьяную голову его всегда чуть-чуть развозило.       — Приятно встретиться с другом, не сговариваясь, не ожидая его увидеть, — проговорил Осаму, мягко опускаясь рядом. — Знаешь, даже навевает воспоминания.       — Воспоминания? — протянул Накаджима с интересом, и перед Дазаем поставили стакан виски, звенькнув о стекло шариком льда.       — Ах, не бери в голову, — ответил Осаму, махнув рукой, и приложился губами к своей порции алкоголя, делая маленькие частые глотки.       И сидели они в тишине, как в самый первый раз.       Только ушли порознь — Дазай удалился первым, оплатив свой заказ, а Ацуши просидел до последнего клиента и покинул паб вместе с ним, услышав щелчок закрывшейся на замок двери — барменам нужно было прибраться, смести со столов и полок пыль, перевернуть стулья, подсчитать деньги, и потом придет и их черед. Йокогама бросала в лицо свежие порывы ветра, сумерки сгущались и топили в себе ночные фонари, вспыхивающие светом, рассекающие тьму. Хорошо. Даже почти спокойно. Даже почти не хотелось думать, как тепло было бы в объятиях забинтованных рук, какие жаркие были бы поцелуи бледных искусанных губ, рассыпающиеся по щекам, шее, плечам.       Почти.       Но Накаджима вернулся в свое покойное одиночество, разбавил хмельной дурман горячим зеленым чаем и лег — в объятиях футона и мягкого одеяла тоже было тепло, сон утягивал в забытье и окутывал нежной пустотой, пульсирующей в сознании в такт сердцу.       Мучения отошли на второй план, но забыли поставить на первый что-то взамен. Не осталось ничего, кроме сущего безразличия — чуть холодного, кусающего шею колючим инеем, но не отягощающего. Даже приятного.

***

      Осаму было немного неловко наблюдать за происходящими с Ацуши изменениями. Кажется, парень прошел все стадии — отрицание, гнев, торги, депрессия... И вроде даже последовало принятие. Болезненное, скорее всего даже мучительное, но Накаджима, пройдясь по всем своим внутренним болевым кругам, должно быть, смог достичь его, преодолел себя и теперь пожинал плоды своей беспечности. Дазаю даже было жаль его. Он жалел, что Ацуши увидел его с девушкой и многого себе надумал — пусть это и послужило значительным толчком, но в остальном не принесло никакой пользы, скорее навредило. Он жалел, что парнишка сломался из-за него, пусть к его внутренним конфликтам Осаму не был причастен.       Накаджима никогда не был ранимым и чересчур чувствительным. Он был стоек и уверен в своем желании стать сильнее, он хотел жить — так он дотянул до этих дней, прошел через множество испытаний и не сдался, вырываясь только вперед, навстречу своему благополучию и благополучию своих друзей, товарищей. Порой Ацуши вызывал собой восхищение. Порой гордость, граничащую с отцовской любовью — ту, что так давно не мог получить Рюноске, но очень стремился, теряя голову и рассудительность, действуя бездумно, разрушая собственные труды. Накаджима был не таким. Накаджима был выше в глазах Дазая — сверкал неограненным алмазом, но совсем не мутным, чистым своей простотой и наивностью.       Какую же злую шутку сыграли с ним чувства.       Осаму хотел что-нибудь сделать, что-нибудь исправить, как-нибудь помочь — он не понимал этого желания, но выполнить его хотелось, чтобы хотя бы утихомирить свою беспокойную душу. Да, он волновался, где-то в глубине души, на задворках сознания; боялся, что Ацуши тоже все разрушит, и не будет больше второго поколения двойного черного, исчезнет его вторая половинка. Самая светлая и искренняя. Которую хочется держать рядом, поближе.       Если Накаджима угаснет... что с ним будет?       Кому нужна свеча без фитиля, жалкий огарок, расплывшийся, закоптившийся в своих последних язычках пламени?       Дазай знал, что можно дать своему подчиненному, какая вещь сделает его счастливее или причинит столько же боли, сколько тот получил при категоричном отказе. Он боялся давать его, не хотел разочаровать, только поддразнить перед носом и снова отнять...       Шанс.       Осаму мог дать ему шанс.       Мысль об отношениях с парнем не прельщала, но дело в том, что Дазаю было наплевать — что ему до своего бренного тела, которое только мучает болью от бесконечных попыток суицида и регулярного похмелья? А ведь оно может быть полезно, пусть и мальчишке, пусть и всего лишь для услады его любопытства и жажды по чужому теплу. Дазаю самому было интересно, что из этого выйдет, хотя думать об этом так легкомысленно не позволяла крупица совести, застрявшая в горле — для Ацуши это будет многое значить. Сможет ранить. Сломать вновь, отдавая на растерзание внутренним противоречивым чувствам.       И все же Осаму решился, собрался с силами, чтобы позволить использовать себя, дать Накаджиме желаемое. Наверное, было бы лучше, сделай он это до принятия, где-нибудь в районе депрессии, но так уж сложились обстоятельства, что только сейчас, на апогее жалости, немногочисленной и слабой, вспыхнул огонек заинтересованности и желания вмешаться. Не самый лучший повод. Не самый лучший момент.       Дазая это не волновало.       Он подозвал его к себе на обеденном перерыве, предложил немного перекусить, и Накаджима покорно спустился с ним на первый этаж, как раз консультируясь по поводу своей миссии. Осаму покивал немного, дал пару советов, сделал заказ и сложил на столе руки. Серьезно посмотрел парнишке в глаза; тот напрягся, словно его собирались наказывать.       — Ацуши-кун. На самом деле, у меня есть к тебе разговор.       — Ох, я... Слушаю, — замялся Накаджима, и им как раз принесли еду.       Дазай молчал, пока официантка расставляла тарелочки и соусницы, даже не попытался предложить ей двойное самоубийство и заговорил только тогда, когда она вовсе удалилась в служебное помещение. Голос его был тихим и чуть хрипловатым:       — Извини, если задеваю или давлю на больное... Но есть предложение. Сходим на свидание?       Ацуши проморгался, качнул головой и недоуменно посмотрел на своего наставника; пульс неожиданно подскочил, отбивая чечетку в горле.       — Что, простите? — ему казалось, он не расслышал.       — Свидание. Со мной.       — Вы имеете в виду двойное свидание? — переспросил Накаджима, чтобы узнать наверняка — он ни в чем не был уверен, он паниковал и боялся вообще произносить слова. — Извините, у меня нет девушки, а если вы надеялись, что... не знаю... Я проведу вечер с подругой вашей девушки? Боюсь, сейчас я не смогу вам помочь. Извините.       Осаму тяжело вздохнул.       — Я имею в виду обычное свидание. Где только мы вдвоем. Ты не ослышался.       Только теперь Ацуши позволил себе широко распахнуть глаза в удивлении, смять в кулаке краешек бридж, перевести сбившееся дыхание. Они так и не притронулись к еде, но это уже отошло на второй план — Дазай звал его на свидание?       — Почему вы...       — Потому что я захотел дать тебе шанс. Потому что я не против попробовать и надеюсь, что, если ничего не получится, ты сможешь со спокойной душой забыть обо мне. Сейчас ты не можешь. Я же вижу; каждый день с того момента. Смотреть на тебя тяжело, — признался Осаму и отвел взгляд, вновь вздыхая.       Чуть ли не слезы набегали на глаза, но Накаджима был слишком горд, чтобы плакать в открытую, перед Дазаем, чтобы утверждать перед ним свою слабость и убогость.       — Мне не нужны ваши подаяния...       — Это не подаяние, — прервал его Осаму резко. — Разве ты не думал о том, что хотел бы такого шанса? Что отдал бы за него все, что хотел бы попробовать? Вот что: я жду твоего ответа к концу недели. Если откажешь сейчас, можешь просто пожалеть, если откажешь потом — ни с меня, ни с тебя не убудет. Уверен ли ты, что остался ко мне холоден?       Дазай поднялся из-за стола и заплатил за свою порцию, так и не взяв на язык ни рисинки.       А Ацуши смотрел в пол, и лишь шум крови в голове заглушал всколыхнувшиеся мысли.