Eight

Скажи что-нибудь, я сдаюсь на твой счет, Я стану тем единственным, если ты захочешь. Я бы последовал за тобой куда угодно, Скажи что-нибудь, я сдаюсь на твой счет. И я буду спотыкаться и падать, Ведь я все еще учусь любить, Только делаю первые шаги. A Great Big World — Say Something

      Уже на следующий день Накаджима осознал, что действительно пожалел бы, если бы отказался сразу. Дальше он только размышлял, как и где это будет, что ему следует говорить, что делать — он никогда не был на свиданиях, не считая того раза с Кекой, но парень не брал его в расчет, слишком уж все сумбурно тогда получилось, слишком быстро и спонтанно. Помнится, тогда ему нужно было сдать ее военной полиции...       Ацуши нервничал. Боялся, что это просто обман, что над ним насмехаются — да нет же, Осаму такого никогда бы не сделал, хоть он довольно беспечен и безответственен, до подобной низости он бы никогда не опустился. Ему пришлось бы пробить второе дно ради этого! В итоге парню оставалось просто успокоиться и смириться с пеленой неизвестности, окутавшей истинные намерения Дазая — все же, благодаря его словам Накаджима вновь вернулся к тому, что надо брать, пока дают, вцепляться клыками и когтями, делать все ради того, чтобы не упустить так милосердно подаренный шанс.       К концу рабочей недели, в вечер пятницы, Ацуши подошел к столу семпая, с трудом набравшись уверенности, стиснул в кулаке всю свою волю и тихо сказал:       — Я согласен.       Осаму сразу понял, о чем он, и только улыбнулся в ответ.       — Что ж, тогда попозже я объясню тебе парочку условий. Когда пойдем в общежитие. Хорошо?       Накаджима чуть заторможенно и весьма рассеянно кивнул — ему еще ставят ультиматумы? Все равно. Даже с ними он будет стараться, изо всех сил, на благо своего счастья... и где-то на краю сознания неловко тянулось «не причиняя значительных неудобств Дазаю, конечно же» — у него была совесть, искренняя и назойливая. Он не хотел переступать границ, по крайней мере так, чтобы его возненавидели. И Осаму сам прочертит эти границы, которые обязательно окажутся полезными и определенно нужными — с ними можно будет что-то сделать, можно будет составить правильный продуманный до мелочей план, способный принести хоть какие-нибудь плоды.       — Один день, — объяснял Дазай, — одно свидание. Делай что хочешь, но не распускай руки, все-таки это мое первое свидание с парнем, — заворковал он дурашливо, приложив ладошки к щекам, и Ацуши зарделся против своей воли — из его уст это звучало, как осуждение в его сторону. — Если все пройдет удачно, можно будет попробовать сходить на второе, на третье... Постарайся, Ацуши-кун. Все зависит от тебя.       Осаму улыбался широко, до противного жизнерадостно — Накаджима знал, как он «радовался жизни», извечно стремясь к смерти, и не придал этой улыбке особого значения, хотя позволил себе засмотреться на него на секунду-другую подольше, полюбоваться. Даже насильно натянутые уголки губ Дазая трогали что-то в сердце, заставляли его биться чаще, гулко и отчаянно сильно, будто целью было переломать все ребра, вырваться из грудной клетки наружу.       Ацуши честно готовился, вспоминал места, где можно поразвлечься и отдохнуть вдвоем, придумывал фразы для разговоров, заучивал их наизусть. А как тяжело ему было уснуть, а сколько навязчивых мыслей копошилось в голове! Он представлял идеальное свидание, сплетенные пальцы рук, взгляд глаза в глаза и нежный поцелуй на закате, который может перерасти во что-то большее, а может и окончиться приятной томительной незавершенностью — но все продолжится чуть позже, скорее всего даже не на следующем свидании, а спустя месяцы отношений...       Накаджима ненавидел думать.       Ненавидел свои мысли.       Он боялся нафантазировать себе влажных сахарных мечт и удариться о жесткий булыжник суровой реальности, боялся разочароваться, не получить ожидаемого — потому и не хотел ничего ожидать, поскорее бы только забыться сном, а там будь, что будет! Он приложит все усилия. Он будет так мил и так нежен, он докажет, что достоин держать в своих дрожащих от страха руках сердце Осаму, горячее, но такое же боязливое, наперебой бьющееся. Бесконечно ценное.       Которое не ценил никто до него.       Упрямый, но страшащийся неудачи, решительный, но трясущийся от неизвестности. А вдруг он все испортит. А вдруг скажет какую-нибудь глупость. Вдруг... не получится. И горло заранее стягивало отчаянием, и сжавшиеся кулаки ослабляли свою хватку, теряя держащуюся в них волю, но Ацуши вовремя оборвал свои мысли, до боли сомкнул веки и сам не заметил, как провалился в такой желанный сон.       Первым его провалом стало то, что он проспал назначенное заранее оговоренное время встречи.       Ацуши судорожно собирался, чуть не забыл взять с собой ключи, но оказалось, что Дазай не торопился, и вся его паника оказалась напрасной. «Поздоровайся, заведи непринужденную беседу», — подсказывал себе парень и все-таки начал, направляясь с Осаму бок о бок к автобусной остановке.       — Эм... Доброго утра, Дазай-сан, — с неловкой улыбкой и учтиво сложенными за спиной руками. — Как спалось?       — Эх, наглотался снотворного на ночь и совсем не умер... — послужило протяжным ленивым ответом; после такого было тяжело начать говорить о чем-то непринужденном.       От греха подальше Накаджима смолчал.       Все заученные фразы вылетели из головы.       Все сценарии поцелуев и прочих романтических знаков стерлись из памяти, будто их и не было — зато теперь они не искушали своей возможностью, не морочили голову, представляясь реальными. Были только Ацуши и Осаму — первый, конечно, хотел добиться чего-нибудь, но вдруг невероятно замялся, застопорился; а второй не собирался помогать ему обрести утерянную уверенность, не хотел идти навстречу. Он ждал инициативы с его стороны. Он хотел узнать, как далеко Накаджима сможет зайти самостоятельно.       На самом деле, не так далеко, как хотелось бы.       Прогулки по тесным улочкам, развлекательным кварталам и зеленым обширным паркам, неловкие разговоры, разбивающиеся о стену односложности ответов и вопросов Дазая. Ацуши видел, его спутник не проявлял никакой заинтересованности — будто та пропала, будто той вовсе не было, и становилось даже обидно. Эта обида разжигала пламя внутри, и Накаджима становился сильнее, говорил больше, четче и уверенней, на те темы, которые могли быть интересны Осаму. Мороженное в теньке на длинной лавочке, такой, чтобы можно было сесть друг от друга в отдалении; Накаджиму раздражало это расстояние между ними, но хоть Дазай сказал, что можно делать что угодно, парень не мог позволить себе беспардонно залезть в его личное пространство. Так уж был устроен этот маньяк-суицидник — говорил, что все в порядке, а на деле испытывал жутчайший дискомфорт, как в той истории с бинтами и врачами.       По мере завершения дня паника только усиливалась. Осаму делал вид, строил из себя довольного и веселого, даже счастливого, и Ацуши было тошно от этого притворства, он не знал, что делать, с какой стороны подступиться, как избавить его от этой навязчивой скуки, которую он нагнетал проваливающимся свиданием. Было страшно. Страшно потерять возможность, упустить из обессилевших пальцев, до судороги сжатых в кулаки, не дотянуться и потерпеть поражение в один миг.       — Вам ведь... совсем со мной не интересно, да? — спросил Накаджима прямо, но не получил ответа.       Он знал, что так будет.       Знал, что провалится, не сможет оправдать чужих ожиданий, не зажжет в Дазае ту искру, что вспыхнет внутри него и поглотит в своем пламени, согревая светлыми нежными чувствами.       — Вам было скучно с самого начала, — продолжал Ацуши, и он был прав.       Да, Осаму хотел помочь этим шансом, но в процессе его осуществления он не помогал. Накаджима сам был виноват в том, что не смог влюбить его в себя. Слишком жалок. Смехотворен. Но достаточно смышлен, чтобы не отрицать этого и принимать, как должное. Нужен ли такому волевому мужчине такой... никчемный отброс?       Солнце скрывалось за горизонтом. Ацуши любил закаты, но этот предвещал неизбежность горького завершения дня.       Они уже были близко к общежитию, и вполне можно было подвести итоги.       — Все же, я не достоин вас. Извините, что потратил ваши нервы и время, что раздражал вас неинтересными занятиями и словами...       — Мне понравилось на набережной, — вставил свои пять копеек Дазай, останавливаясь у лестницы, оборачиваясь к парнишке.       Лгал.       Лгал безбожно, бессовестно, лжец.       Но Накаджима не винил его, знал — он так защищается, кто знает, от чего, быть может, от самого себя, от своей совести.       — Да-да, — кивнул Ацуши, усмехаясь и опуская голову, и Осаму едва напрягся, осознав, что его раскусили. — Спасибо за этот шанс. Спасибо за этот день — даже если вам не было весело, мне очень понравилось. Хотя кого я обманываю... — добавил он чуть тише. — Если вы не оценили, то мне и подавно не стоит...       — Ацуши-кун, — неожиданно даже для самого себя сказал Дазай. — Прости, что не оправдал твоих последних надежд. Мне хотелось бы, но... я по-прежнему ничего не чувствую.       — Я понимаю.       — Я хочу, чтобы ты зашел ко мне. У меня есть... еще одно условие, даже предложение, которое ты можешь принять или от которого можешь отказаться.       Накаджима немного помялся, переступая с ноги на ногу, поглядел Осаму в глаза — он видел сожаление и верил ему, он чувствовал тупую боль в груди, но был готов последовать за наставником вновь.       Вот черт.       Это щемящее чувство вновь проснулось, полноценно, потянуло за собой, шепча хвататься за любой повод, любую возможность!..       Ацуши смиренно шагнул в его квартиру, приглашенный войти первым, скинул обувь, обернулся на Дазая, ожидая его решающих слов. Мужчина уже закрыл за собой дверь, щелкнув замком, и привалился к ней спиной, прикрыв глаза, будто собираясь с мыслями.       — Ты старался изо всех сил. Мне очень жаль. Но ты... заслуживаешь лучшего, большего. И если ты считаешь, что лучшее для тебя — это я, то так тому и быть.       Он поднял на Накаджиму глаза — уставшего, изможденного пустым принесшим одно лишь разочарование днем — и продолжил:       — Вечер, ночь, до самого утра — я весь твой. Можешь касаться меня, где захочешь. Можешь трогать меня, как захочешь. Хочешь любить меня — я позволю. Если есть такое желание, можем заняться сексом, но ты неопытен в силу своего возраста, я — ввиду отсутствия партнеров мужского пола, так что это будет проблематично для нас обоих в любом случае, и...       Он краснел. Ацуши и сам заалел от смущения, но видеть неловкого Осаму, смущающегося так же, как и он, было... волнительно. В животе запорхала тревога, ударяя прямо в глотку, сердце вновь всколыхнулось бешеным ритмом, и Накаджима, тронутый чужой заботой (самопожертвованием? эгоизмом?), выдавил из себя едва слышным шепотом, хриплым:       — Хорошо.       И снова стиснул в кулаках свою волю, почти что утерянную, но такую необходимую сейчас.       Теперь... он знал, что нужно сделать. И был готов.