Быть женщиной

«Я позволила сердцу разбиться, А когда это случилось, появился ты и завладел им. Я умирала в полной темноте, Но ты поцеловал меня в губы и этим спас». «Set Fire to the Rain», (Adele)   Её сердце До ушей Гермионы донёсся приглушённый мягкий шум разбивающихся о берег волн, и она зашевелилась под шёлковой простынёй. Вздохнув, глянула из-под ресниц, не находя сил распахнуть глаза полностью. Рассеянный послеполуденный солнечный свет разливался по комнате, и минуту или около того наша молодая ведьмочка беззастенчиво купалась в приятном тепле, наслаждаясь тем, как мягко оно ласкало кожу. Лениво потянувшись, она перекатилась по постели и поёрзала, позволяя солнечным лучам покрывать её ласковыми, тёплыми поцелуями. Звук тихо открывшейся двери и лёгких шагов заставили её слегка напрячься. Спустя мгновение она услышала знакомый баритон, ласково прошептавший на ухо: — Ты проснулась, дорогая? «Хм, Люциус… — заторможенно подумала она и вскинулась. — Люциус?!» В тот же момент реальность обрушилась на нашу бедняжку, беспощадно выбивая воздух из легких. В считанные секунды всё, что произошло за последние двадцать четыре часа, пронеслось в её голове. Рыдания застряли в горле, и Гермионе снова стало трудно дышать. В который раз нахлынувшее двойственное чувство утраты и гнева заставило тупой кинжал сердечной боли ворочаться в груди. Гермиона почувствовала, как душа медленно, но верно тонет в чёрной бездне депрессии. Однако на этот раз глубокий бархатный голос, почти пропевший: — Довольно слёз, милая, пожалуйста, — не позволил утонуть в меланхолии. Нежные пальцы мягко, но решительно повернули её лицо, и Гермиона посмотрела в свето-серые глаза. Люциус сидел на краю кровати, и его взгляд, мерцавший в лучах послеполуденного солнца, был прикован к ней. Укоризненно цокнув языком, он ловко наколдовал изящный батистовый носовой платок и вытер её слёзы. — Так намного лучше, — пробормотал он, одарив слегка покровительственной улыбкой. Близость белокурого мага, наряду с пряным ароматом одеколона, вернули воспоминания о прошедшей ночи. Половину которой Гермиона провела, прижимаясь к крепкой груди, периодически смачивая её слезами, а остальное время — положив голову на его колени. Поэтому (после столь тесного взаимодействия) ей показалось совершенно нормальным, а может быть даже правильным, когда Люциус заботливо отвёл кончиками пальцев выбившийся локон с её лба и заправил за ушко. Внезапное возвращение к мрачной реальности слишком сильно потрясло Гермиону. Какое-то время она просто лежала, пытаясь найти в себе силы двигаться, дышать… жить. После тщательного поиска в глубинах души она вернулась измученная и опустошённая. А потому, исчерпав силу воли для борьбы, сделала то, что подсказывал инстинкт самосохранения: сосредоточилась на тёплой ладони, которая продолжала нежно поглаживать её лицо. Веки, ещё тяжёлые ото сна и рыданий затрепетали и сомкнулись. Гермиона судорожно вздохнула и всецело отдалась успокаивающим прикосновениям. Тёплые чуткие пальцы проследили нежный овал лица. Уверенные и настойчивые руки словно приручали, пробуждая в глубине живота привычный трепет и жар. Почувствовав, как тыльная сторона ладони коснулась скулы, медленно спустилась к шее, Гермиона вздрогнула, рвано выдохнув. Костяшки пальцев щекотали и дразнили чувствительную кожу, даря тепло, заставляя тянуться к ним, беспомощно погружаясь в приятный транс. Медленно, но верно неторопливые касания и вкрадчивые ласки окружили Гермиону пьянящей атмосферой чувственности, в процессе поднимая опустившееся до мрачных глубин настроение и растворяя депрессию. Неосознанно поддаваясь на его уловки и тем самым поощряя соблазнение, Гермиона потянулась к этим властным, греховно-искусным рукам. Дыхание сбилось, тело под шёлковой простынёй томно выгибалось от желания почувствовать больше… еще больше ласк, тем самым предоставляя Люциусу больше доступа, больше свободы. И его ловкие пальцы были только рады угодить, нежно касаясь её лица, обводя упругие губы и перебирая непослушные кудри. Однако, стоило кровати слегка прогнуться, а наслаждавшейся тактильным контактом ведьмочке почувствовать на губах горячее дыхание, как веки её поражённо распахнулись. Люциус нависал над ней, серые глаза пристально вглядывались в Гермиону. Заворожённая их гипнотической прозрачностью, она не могла даже пошевелиться. Какое-то время оба словно пытались рассмотреть души друг друга. Был момент, когда Гермиона могла бы поклясться, что заметила во взгляде Люциуса кое-что до боли знакомое: то самое обжигающее страстное желание, которое так часто полыхало в глазах Северуса. У неё невольно перехватило дыхание, и сердце забилось быстрей от необъяснимого предвкушения. Она опустила глаза к его губам и замерла в ожидании. Воздух между ними внезапно стал густым и горячим. Обоим было трудно дышать, грудные клетки вздымались, ноздри трепетали. Единственное, чего хотела наша девочка в этот момент — чтобы эти упрямые, своевольные губы завладели её губами. О, как они манили, как обещали утешение… Гермиона была уверена: они заставят её забыть всё на свете — ноющую боль в сердце, чёрные глаза Северуса и ту вымораживающую холодность, с которой он отверг её — абсолютно всё. Увы, белокурый соблазнитель лишь низко и хрипло рыкнул, и вскоре необузданный огонь был спрятан за тщательно выдрессированной дружеской заботой. Упрямо улыбнувшись, Люциус почти вскочил с кровати и подошёл к окну. Гермиона даже себе не собиралась признаваться, что разочарована столь внезапным отступлением. Потому что понимала: это к лучшему, ведь сама она была в невероятном раздрае. «Для подобного сейчас не время и не место, — одёрнула она себя и вдруг очнулась: — О! И кстати о месте…» — Где мы, Люциус, куда ты меня принёс? Не помню, чтобы соглашалась отправиться с тобой куда-либо. И только сейчас, наблюдая за стоящим у окна Малфоем, Гермиона заметила, что его обычные помпезные одеяния отсутствуют. Только светло-серые брюки и белая рубашка. Нигде вокруг не было видно ни мантии, ни жилета, ни галстука, ни трости со «змеиным» набалдашником. И вообще, выглядел он как-то совершенно… по другому. Благодаря расстегнутой рубашке, открывался весьма соблазнительный вид: лучи послеполуденного солнца играли на светлых волосках, покрывающих его грудь, отчего казалось, что гладкая кожа сияет. Наша ведьма почувствовала, как невольный румянец смущения разливается по щекам. Гермиона с трудом смогла оторвать взгляд от «сиятельного» волшебника, чтобы осмотреться. И вовремя: Люциус протянул руку и произнёс: — Пойдем, я покажу тебе, где мы находимся. Тут Гермиона наконец обратила внимание на то, что на ней надето. За всеми душевными страданиями и слезами она напрочь забыла об этой маленькой детали. К огромному облегчению, шёлковая комбинация, надетая вчера под мантию, по-прежнему была на месте. Обернувшись, она обнаружила и мантию на стуле возле кровати. Причём очевидно было, что сложена она заклинанием. «Фух, слава Мерлину!» — облегчённо выдохнула, напрягшаяся было Гермиона. Она искренне надеялась, что Люциус не глазел, пока раздевал её, когда она потеряла сознание утром. Однако, честно говоря, она была не очень-то обеспокоена: случилось то, что случилось, ничего уже не изменить. К тому же, сейчас её волновал совсем другой, более насущный вопрос: как добраться до мантии, если в этой же комнате находится один, вполне определённый волшебник? Понимая затруднительное положение Гермионы и изображая джентльмена, Люциус отвернулся к окну, предоставляя ей возможность дотянуться и схватить мантию. Гермиона соскочила с кровати и тут же пожалела об этом. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло, и она буквально рухнула обратно на кровать. Неприятно напомнила о себе бессонная ночь, проведённая в слезах. Когда головокружение утихло, Гермиона медленно встала, накинула мантию и поспешно закуталась в неё. Все еще чувствуя себя несколько выбитой из колеи, она направилась к волшебнику, сосредоточенно глядя себе под ноги. Благополучно добравшись до Люциуса, она выглянула в окно, и открывшийся вид на мгновение ослепил её красотой. Гермиона стояла, потеряв дар речи, с благоговением уставившись на протянувшийся далеко в обе стороны белый песчаный берег, который лениво облизывали надменно мерцавшие в сумерках лазурные волны. Пейзаж оказался просто захватывающим. — Где мы, Люциус? — всё ещё любуясь видом за окном, смогла наконец выдохнуть она. — В Италии. Этот маленький коттедж принадлежит моей семье уже несколько веков и передаётся от отца сыну. Тебе здесь нравится, дорогая? С этими словами, он положил руку на плечо Гермионы и развернул к себе. Приподняв её подбородок двумя пальцами, заставил взглянуть на него. Разливающийся горячим сладким шоколадом баритон волшебника незаметно проник в разбитое сердце нашей ведьмы, согревая его, заставляя на мгновение замереть, пропуская удары. — Полагаю, с этой пятницы у тебя каникулы. Останься со мной здесь, Гермиона. Если только позволишь, я смогу сделать так, что тебе станет гораздо лучше, дорогая. Обещаю. Останешься? Пристальный взгляд прожёг её насквозь гораздо быстрей, чем хотелось признать. Ладонь, прикрытая её кудрями, скользнула с плеча и уверенно обосновалась на затылке. Пальцы подняли подбородок Гермионы немного выше, обжигая теплом. — Ты останешься, дорогая? — повторил Люциус, склонившись так, что его губы снова оказались в непосредственной близости от её губ. Сбитая с толку Гермиона почувствовала очередной приступ головокружения и смогла только жалко промямлить: — Но как же моя одежда и туалетные принадлежности? У меня ведь ничего нет здесь. Впрочем, у неё уже не осталось желания бороться с собой и сил сопротивляться обстоятельствам. Так что наша ведьмочка чуть разомкнула губы и потянулась к соблазнительному рту единственного и неповторимого Люциуса Малфоя. — Мы решим эту ничтожную проблему, Гермиона. Низкий смешок заставил воздух между ними вибрировать, поддразнивая губы и усиливая чувство предвкушения. — Не забывай, с кем имеешь дело, моя дорогая девочка. С этими словами он преодолел разделявшие обоих последние полдюйма, и их губы наконец встретились в медленном и чувственном поцелуе. Их первый поцелуй был поспешным и неожиданным, но сейчас пряный вкус рта, искусное мастерство губ и языка, властное собственничество и настойчивость рук Люциуса застали Гермиону врасплох. Почему-то она никак не ожидала, что всегда такой холодный, элегантный и надменно отстранённый Малфой может быть таким… таким всепоглощающим в момент собственной страсти. Она могла представить Люциуса требовательным, да, но таким чертовски, испепеляюще горячим — никогда. Спустя всего несколько секунд МАлфою удалось окружить её своим подавляющим присутствием. Одна рука вплелась в густые кудри, удерживая её на месте. В то время как жадный рот крепко прижимался к губам, а язык поощрял их взаимное исследование. Второй же рукой Люциус скользнул вокруг её талии и крепко прижал к напряженным бёдрам. Гермиона почувствовала мелкую дрожь, волнами прокатывавшуюся по его телу. Эти почти незаметные признаки сильного желания, заставили её буквально таять, растекаться по нему. И, судя по всему, эти вибрации оказались весьма заразительны, потому что вскоре она тоже трепетала в сильных объятьях. Ощутив животом очевидное возбуждение Люциуса, она вернулась в реальность. Ахнула и попыталась отстраниться от его греховных рук и рта. Угадав её состояние, он с почти неслышным стоном отпустил её. Посмотрев ему в глаза, Гермиона попыталась объяснить: — Люциус, я… Но внезапно все правильные слова испарились. Она стояла, хватая воздух ртом, а в горле вновь застрял колючий душивший комок. — Ш-ш-ш… — длинные указательный и средний пальцы приподняли её подбородок, а большой нежно погладил губы, после чего Люциус сказал: — Я не тороплюсь, Гермиона. Она улыбнулась сквозь слёзы, шмыгнула носом, кивнула и прижалась к широкой, словно созданной для утешения груди. Вздохнув, позволила пряному аромату Люциуса окутать себя пьянящим облаком. Да, дорогие читатели, в этот момент обычно своенравная и упрямая Гермиона Грейнджер чувствовала себя слабой и беззащитной. Мы, несомненно, не можем винить её, не так ли? На этот раз нашему любимцу зельевару всё-таки удалось разбить ей сердце. И да, находящийся рядом с ней в данный момент волшебник, возможно, был совсем не тем, по ком страдало сердце. Но он был рядом. И, что наиболее важно, этот конкретный человек весьма настойчиво демонстрировал готовность дать Гермионе как раз то, что она так отчаянно искала, а потому наша ведьмочка не хотела замечать никаких признаков возможного обмана или нечестной игры. Формула была поистине простой: Люциус Малфой предлагал ей свое утешительное присутствие, а она, Гермиона Грейнджер, как раз остро нуждалась в этом. Таким образом, без сожалений и оглядок она приняла всё происходящее.   Неоправданные ожидания Что касается Северуса Снейпа, тем же пятничным днём его можно было найти в собственной лаборатории в процессе варки зелий. День выдался мрачным, хотя, скорей, правильно было бы сказать: атмосфера в помещении была слишком переполнена кошмарным унынием. Короче, наш зельевар чувствовал себя весьма несчастным. Да, дорогие читатели, с того момента, как сделал шаг в собственную гостиную и заблокировал каминную сеть, с того самого проклятого вечера четверга мерзкий холодный и склизкий комок мрачного уныния заполз в его грудь и поселился там навсегда, так ему казалось на данный момент. Не то чтобы Северус в глубине души считал, что не заслужил всё это — безусловно, заслужил. Однако, справедливости ради, давайте подробней разберёмся в том, что случилось после того, как Снейп с холодностью ледяного айсберга попрощался с «мисс Грейнджер», и что именно подтолкнуло нашего зельевара к подобным крайностям. Когда в четверг вечером Северус вышел из собственного камина, его встретили темнота и тишина холодной и пустой гостиной. Он чувствовал себя почти больным, сил хватило лишь на то, чтобы, прислонившись лихорадочно пылавшим лбом к прохладной мраморной каминной полке, стоять и раз за разом повторять про себя: «Я поступил правильно. Я поступил чертовски правильно». Но с каждой минутой оправдывать собственную жестокость становилось трудно даже самому себе. — Чушь собачья, — простонал он. Час назад, в Мэноре, для Северуса, наблюдавшего за стоящей в окружении восхищённой толпы Гермионой, талию которой собственнически обвивала рука Люциуса, всё казалось весьма очевидным, абсолютно очевидным! Северус непоколебимо верил в то, что бывший блондинистый друг оказался прав. Гермиона выглядела такой счастливой, так очевидно гордилась собой! Глядя на нее, Снейп почувствовал, как его по самую маковку заполняет жгучий гнев. Он невероятно злился на самого себя за глупую влюблённость в эту независимую ведьму. Он невероятно злился на Гермиону за то, что она стоит там такая довольная в то самое время, когда он несчастен. Он невероятно злился на Люциуса за то, что тот оказался лживым козлом, но при этом во всём сказанном оказался прав. Вскоре каждая из долгих минут, проведённых в одиночестве в роли изгоя, превратилась для него в настоящую пытку, мучительную агонию. Хрустальные раскаты смеха Гермионы оглушали, сияющие улыбки — ослепляли. Ревность убивала его. Он сгорал, сходил с ума. Последний пук соломы в этот яростный костёр подбросил Кингсли Шеклболт. Именно тогда до Северуса дошло. Его наконец осенило: ему нет места рядом с Гермионой. Он просто ей не подходит. А потому он одним махом покончил со всем. Мастерски разрушил хрупкую гармонию, которая установилась меду ними, процедив несколько жестоких слов. Это была работа настоящего профессионала. Единственное, на что ему оставалось надеяться — что Гермиона будет счастлива с Люциусом… или каким-либо другим волшебником, какого бы ни выбрала. — Аргх, — кулак Северуса врезался в мрамор. Он не был готов представить Гермиону с Люциусом или или кем-либо ещё. Но сожалеть стало слишком поздно: с этим проектом он покончил. Сам захлопнул за собой дверь, и пути назад не было. Естественно, по мере того, как тикали минуты, а наш зельевар упирался лбом в холодный мрамор каминной полки в собственной гостиной, в голову начали закрадываться сомнения. «Был ли я прав? Поступил ли верно?» Вскоре подобные мысли возобладали над рассудком и наполнили душу угрызениями совести. — Довольно! — прорычал зельевар. Необходимо было перестать думать о Гермионе, и чем раньше, тем лучше. Решение казалось очевидным: чтобы избежать этих разрушительных для сознания мыслей и сомнений, надо привести себя в бессознательное состояние. Сейчас же! Потребление большого количества огневиски, наверняка, оказалось бы самым простым способом. Однако наш всегдашний стоик, а может, просто прирождённый мазохист, не мог позволить себе просто напиться. Нет, Северус направился в свою зельеварню. Оказавшись там, он заперся и выставил защиту, чтобы не допустить вмешательства Казимира, а затем начал варить, от всей души возблагодарив Мерлина за множество поступивших заказов, которые необходимо было выполнить. Спустя восемнадцать часов Северус Снейп всё ещё находился в лаборатории, всё ещё нависал над парящим котлом, всё ещё зельеварил. Конечно, практически на грани обморока от усталости. Однако, принимая во внимание, что подобный результат и был его наиглавнейшей целью, можно сказать, он почти достиг её. К тому же он понимал, что если вскорости не удалит защиту, его дом будет уничтожен одним надоедливым и крайне раздражённым домовиком. Северус чувствовал, как преданный эльф методично пытается проникнуть в лабораторию. Казимир был не из тех кто сдаётся легко и сразу. «Наглое мелкое создание, — подумал Северус, — неумолимо упрямое, прямо как Гермиона». Эта мысль повлекла за собой очередную волну отвратительного чувства потери, которую наш зельевар как раз и пытался выдавить из сердца, урабатываясь до полусмерти. Однако план не работал так, как предполагалось, потому что, хотя Северус чувствовал себя чрезвычайно усталым и совершенно опустошённым, переполненный болью взгляд Гермионы до сих пор преследовал его, а отчаянный оклик разрывал сердце. «Я поступил правильно», — сказал себе Северус в сотый и окончательный раз. Видите ли, дорогие читатели, последние восемнадцать часов наш зельевар потратил не только на изготовление зелий. Где-то между нарезкой ингредиентов и помешиванием исходящих паром жидкостей в котлах Северус сумел выстроить в уме красивое, стройное и логичное обоснование собственного поведения. Он нашёл идеальное объяснение своим действиям. И, поверьте, там не было ни слова о ревности, вспыльчивости или упрямстве. Нет, это была та самая идея, что так удобно преподнёс ему на днях Люциус. А именно: Северус любил эту ведьму, а потому и освободил её от себя, даря возможность заполучить лучшую жизнь. Не раз во время добровольного изгнания Снейп напоминал себе, как сильно ненавидит всеобщее внимание, и что, скорей всего, никогда не сможет преодолеть себя и помочь Гермионе с карьерой. Ну и на закуску, в качестве последнего аргумента, наш волшебник повторил, что никогда даже не думал о браке, не говоря уже о детях. Ужасно убедительная и удобная теория, не правда ли? Теперь было только вопросом времени и самовнушения, когда сам Северус начнет в неё верить. «Я поступил правильно», — горько усмехнулся Северус в последний раз. С трудом закупорив последний флакон, он рухнул в кресло, одновременно снимая защиту с лаборатории. В следующее же мгновение услышал сердитый щелчок, сигнализирующий о прибытии Казимира. — Мерлин, помоги мне, — устало пробормотал Северус и, не в силах больше бороться с земным притяжением, закрыл налитые свинцом от усталости веки.