Беглецы

      Макс дрожащими руками сжимает чёрный рюкзак. В голове огромное количество мыслей. Он из последних сил терпит гнев, который словно наркотик заполняет его кровь. Именно гнев. На всех. На Кэтрин, которая поступила так глупо. На Никиту и Олега, неспособных поймать пятнадцатилетнюю девчонку. На отца, что просто замкнулся в себе, сбросив на него всю ответственность за стаю. На него — пятнадцатилетнего мальчишку. На всю стаю, которая требовала от него взрослых решений, а он ничего не мог сделать. На себя… Он должен был сам прийти к ней тем вечером и попросить о помощи. Перебороть свою чёртову гордость и попросить о помощи! Макс не справится со всей стаей, только не один. Он один — ничто в этом огромном мире, раскрашенном в его сознании в чёрно-белые тона. И он осознаёт это только сейчас, когда ничего уже не вернуть…       Макс смотрел на пепелище домика в Канаде. Ещё неделю назад здесь пряталась Кэтрин. Маленький городок в свободной стране. Это так похоже на неё. Рядом что-то пытался разъяснить представитель местных властей, но он не слушал. Он ничего не хотел слышать. Ничего не хотел осознавать. К горлу подкатил ком, мешая свободно дышать. В животе спазм. Мышцы окаменели. Он будто превратился в статую.       В детстве, когда им с Кэтрин было по три, когда никто ещё не собирался разъяснять им кто из них альфа, а кто — омега, когда они были заодно в своей борьбе, когда мир ещё переливался миллиардами оттенков спектра, он признался сестре, что жутко боится каменных статуй в заброшенном лабиринте. «Орлиное гнездо» было построено по европейским традициям, поэтому на его заднем дворе располагался огромный зелёный сад. В его уголках прятались старые замшелые фонтанчики самых невероятных форм и удивительные статуи. Колонии моха покрывали эти превосходные произведения искусства ещё со времён революции. Сквозь каменную плитку проросли проросли тонкие стволы деревьев, а каменная лестница покрылась трещинами, в которых каждый год, будто маленькие солнышки прорастали жёлтые головки одуванчиков. По утрам здесь клубился негустой туман, белый, как сигаретный дым. Иногда они вместе находили здесь гнёзда трясогузок, спрятанных в кустарниках, и трупики птенцов, так и не научившихся летать. Старый сад нуждался в уходе, а стае просто не хватало рук и времени. Да и никто из бет не обладал навыками реставратора или садовника. Так что сад медленно становился частью Орловского леса. И самой жуткой его частью был лабиринт. Огромный и зелёный. Особенно пугали статуи. Маленький Макс искренне верил, что по ночам они оживают как в одной новелле, которую им с Кэтрин читал отец.        Когда Кэтрин выслушала его рассказ, она улыбнулась и сказала ему что-то, но как бы он не напрягал свою память, не мог вспомнить что. Зато помнит как она взяла его за руку и повела в сад, не проронив больше ни слова. Кэтрин остановила его окало каменного льва и с грустью посмотрела на изваяние. Он скалился на них беззубой пастью, внутри которой поселилась семья синиц. Его гриву покрыли тысячи зелёных трещин. Хвост отвалился и валялся где-то в стороне. Один из самых страшных хищников саванны вызывал лишь жалость. — А я боюсь воды, — призналась она. Больше они ничего друг другу не сказали, но после этого случая он больше не боится каменных статуй. А ведь всё могло быть иначе — как в детстве, без понимания, кто альфа, а кто омега. Мир мог оставаться разноцветным. Они могли улыбаться друг другу по утрам, а не отводить глаза. Но Кэтрин первая начала эту войну.       Они нашли следы пару дней назад. Если бы они сделали это хоть на день раньше… — Она перерезала газопровод, а затем просто зажгла зажигалку, — закончил свой рассказ представитель властей. — И к чему такие сложности? Не могла просто вены по-тихому в ванной вскрыть? «Это было бы слишком просто для Кэтрин» — промелькнуло в голове Макса. Его взгляд всё ещё прикован к пепелищу, и он сам стал статуей, которой боялся в детстве. — Где её тело? — Он не узнаёт собственного голоса. — Кремировали, — отвечает канадец, укладывая белые листы в свою папку. — Слишком обгорело… вам этого лучше не видеть. Но Макс не слушает его и вырывает из рук жёлтую папку, смотрит на фотографии. Обгоревшее тело, в котором он отказывается признавать Кэтрин лежит на полу раскинув руки и ноги. Сложно распознать человека. Лицо обгорело до костей, а кожа чёрная, как обгоревшее в лесном пожаре дерево. Он чувствует как к горлу подступает тошнота, и папка выпадает из его дрожащих рук. Мужчина бросается поднимать их, не обращая внимания на застывшего от ужаса пятнадцатилетнего подростка. — Я, пожалуй, пойду. — Канадец уходит, а Макс заходит за дом, чтобы никто из гончих не увидел, как он не смог сдержать рвотный рефлекс. Олег и Рита рыскали по пепелищу, а Никита медленно сполз по стеночке, обняв себя руками так, будто ему холодно. Ему сейчас хуже всех. Но он хотя бы имеет право это показать. Максу же нельзя показывать свои слабости, только не сейчас, когда стая обозлилась на отца. Позиции Макса окрепли, но долго ли он продержится без наследника, который просто не может появится на свет без омеги? Но Кэтрин мертва. Он уже не может дышать. — Она мертва, — произносит Макс, ещё не до конца осознавая это. Как сказать это отцу?

***

      Отцу сообщил Олег. Макс никогда не видел, чтобы люди старели так стремительно. Отец сел на кровать, не в состоянии ни слышать, ни видеть, ни говорить, ни даже дышать… Казалось, что в одно мгновение на его лице появилась ещё минимум дюжина морщин. Его спина сгорбилась, а руки сложились в замок, но всё равно было видно, что они дрожат. Глаза стали стеклянными, будто он умер. А может он действительно умер. Отец что-то шептал. Макс пытался разобрать его слова по невнятному хрипу, но не мог. Олег встряхнул бывшего вожака, но он продолжал что-то хрипеть. Простыни на его кровати были смяты. А сам он был в синем халате, который только прибавлял ему года, превращая в дряхлого душевнобольного. Больше всего на свете Макса страшили именно душевнобольные. Это отталкивало его, как и статуи в лабиринте. Может потому что, по слухам, их с Кэтрин мать тоже страдала этим. Вид отца приводил его в ужас, хотя это никак и не отражалось на его бесстрастном лице. Не было смысла оставаться, и не было предлога уйти. А потом в голове Макса снова всплыли фотографии в той папке, тошнота не заставила себя ждать, и он стремительно вышел из комнаты отца, а затем закрылся в своей ванной. Нужно было много чего сделать: написать речь, которую никто не будет слушать; сообщить всем о случившемся; проследить за подготовкой к прощальной церемонии… Хотя, зачем она нужна? После смерти волков сжигали, затем собирали пепел и относили в фамильный склеп. Но сжигать нечего. Стоит только отнести банку, и всё. Её поставят рядом с другими, а образ Кэтрин будет медленно вымываться из памяти волков, будто почва в русле реки, пока не превратится в смутные образы. Для начала они забудут её запах, затем голос, дальше будут забываться совсем мелкие детали: слишком светлая по сравнению с остальными почти белая прядь, выбивающаяся из хвоста; серые крапинки в голубых глазах, мелкий шрам над левоё бровью, две родинки в области правого плечевого сустава; кривоватые верхние резцы.       Макс медленно сползает по стеночке свой ванной, отделанной белым кафелем. Его тошнит. Голова кружится, как после прыжка с тарзанки. Он зарывается пальцами в седые волосы почти до боли. Что делать? Что же делать? Он развалит стаю. Он не знает как ей управлять. Не сейчас. Только не сейчас. Он должен задаваться этим вопросом не сейчас. Это должно было произойти лет через восемь, а желательно — десять. И отец должен был быть рядом, в нормальном состоянии, чтобы в любой момент прийти на помощь. Уж точно не сейчас, когда ему пятнадцать. Ни Кэтрин, ни он сам не были готовы к этому. Поэтому всё это произошло. Они не были готовы к свадьбе. Они не были готовы к управлению стаей. О чём только думал отец, оставляя пост вожака?! Он думал, что пятнадцатилетний подросток справится с русскими оборотнями?! Как?! Или может он просто не знал, что Ольга не выживет? Все знали, а он — нет?! Кэтрин была права. Она как всегда была права. В голове всплывает то утро, когда отец сообщил им о беременности Ольги. — Вы все с ума здесь посходили?! — кричала она тогда, подскочив со своего места, отбросив в сторону карандаши. — Она же не выживет! Пару мгновений назад она рисовала. Она всегда рисовала и слушала музыку, чтобы не внимать словам Марии, которая любила поболтать за своим старушечьими делами, сидя в кресле. Особенно любила говорить о том, что пора бы Кэтрин остепениться, бросить свои «глупости», под которыми подразумевала книги, рисование, музыку, компьютер. Всё, что позволяло Кэтти, да и самому Максу не подохнуть от скуки в разваливающемся особняке. Мария часто пихала его сестре в руки вязание или вышивку, тут же брезгливо отбрасываемые Кэтрин в сторону, словно ей предлагали заняться чисткой туалетов. — Замолчи! — одёрнула её старуха, отбросив своё вязание. — Ты ещё слишком молода, поэтому ничего не понимаешь. — Я ничего не понимаю?! — возмутилась четырнадцатилетняя Кэтрин, бросив взгляд на наставницу, хотя не считала её таковой. Мария боялась, когда Кэтрин смотрела на неё так, очень боялась. — Она в прошлый раз чуть умерла, старая ты дура! Если бы у неё было бы что-то в руках, она бы швырнула это в женщину. Мария в ужасе отступила, не в состоянии что-либо сказать. Зато у Кэтрин было что сказать: — Ольга не выживет! Неужели вы просто позволите ей умереть?! — Она с надеждой посмотрела на отца, он, как и всегда, отвёл глаза в сторону. Он не мог оказать поддержки. Кэтти с нескрываемым ужасом оглядела всех присутствующих в гостинной: замолчавшую наконец-то Марию, отца, Олега, Майю, Макса. Брат-близнец смотрел в камин, будто его здесь просто не было. Они действительно собирались поступить именно так. — Ребёнок же не виноват в том, что она не может его выносить! — пискнула Мария, и Макс тихо зарычал на неё, намекая на то, что лучше бы ей заткнуться, но Кэтрин всё прекрасно расслышала. — А она что, виновата?! — взорвалась она и бросилась на старуху, но Олег вовремя схватил её. Она брыкалась в его руках, словно пойманная цапля, продолжая кричать: — Она не виновата в том, что её здоровье не позволяет ей выносить его! Почему его жизнь дороже её жизни?! — Хватит, Кэтрин, — рявкнул Олег, хорошенько встряхнув её. — Этим ничего не решить. — Отпусти! — прорычала Кэтрин, выскользнув из медвежьих объятий беты, посмотрела на отца. — А если тебе придётся выбирать между мной и нерождённым ребёнком кого ты выберешь?! Она в упор смотрела на Сергея, а тот продолжал смотреть в сторону. Его молчание чётко давало ответ на поставленный вопрос. Молодой альфа мельком глянул ей в глаза. Зрачки сузились. Она могла обратиться… Он тоже мог. Макс чувствовал, как гнев заполняет его. Они действительно так думали. И это никак не могло уложиться в его голове. Макс закусил нижнюю губу, чтобы почувствовать боль и сосредоточиться на ней. «Один… два… три…» — Считал он про себя, проклиная всё вокруг, чувствуя, как по подбородку потекла маленькая тёплая красная струйка. Кэтрин убежала наверх, забыв свой альбом и плеер с наушниками на белом кожаном кресле. — Макс? — позвала Майя, но он не ответил и молча последовал примеру Кэтрин — ушёл в свою комнату.

***

      Заботу о похоронной церемонии возложил на себя Олег. Он заказал венки с белыми розами, свечи, назначил дату и ещё огромное количество всего. Макс был искренне благодарен ему за это. Всё, что он сейчас мог, — запереться в своей комнате, соврав Майе, что плохо себя чувствует, а может он и не врал. Иногда к двери подходила Рита. Она осторожно стучала в дверь, и он претворялся, что спит. Ни с кем нельзя разговаривать. Все враги. Все ищут в нём слабости. Через пару недель приедут представители Эйвэри. Они всегда первыми приносят соболезнования. Можно ли им доверять? А затем корейцы. Им точно нельзя доверять. Кому вообще можно доверять?!       Вчера приехали тройняшки. Илья, Денис и Кирилл. Они работали по всему миру, занимаясь семейным бизнесом, одним из нескольких. Они работали со членами стаи Эйвэри. Возможно англичане уже здесь. Тройняшки в последние три года редко бывали в «гнезде». Олег постучался в его дверь, но макс не ответил. Нужно прийти в себя за эти несколько дней. Нужно проявить стойкость. Больше некому её проявлять. Отца уже не вернуть. А Кэтрин и подавно… — Макс? — Олег был уже третьим его посетителем за сегодня. Он снова молчал. Олег сам разберётся с похоронами. Макс всё-равно ничего не знает о Кэтрин. Только сейчас он задумывается, пытаясь вспомнить какие цветы она любит. Любила… Её любимый цвет, блюдо, книга… Что он вообще о ней знает? А что о нём знала она? Н И Ч Е Г О — Можешь не отвечать, — сообщает Олег и просовывает в щёлку под дверью какой-то белый конверт, — но… ты теперь вожак, Макс. Если ты, конечно, помнишь об этом? «Сложно о таком забыть» — думает он, на его лице появляется усмешка. — Ты должен будешь произнести речь завтра. «Завтра?» Прошло уже четыре дня. А он и не помнит как они прошли. Значит, завтра… — Я всё написал. Только прочти, — продолжает Олег. Бета уже собирается уходить. — Эйвэри приехали? — спрашивает Макс, не узнав своего собственного голоса. Он говорил как семидесятилетний старик. — Что? — переспрашивает Олег, не разобрав невнятного Хрипа нового вожака. — Союзники приехали? — прокашлявшись, отвечает Макс, изменив свой вопрос. — Нет, — отвечает Олег, немного подумав. Макс отсчитывает его шаги в коридоре. Медленно до него доходит полученная только-что информация. 1. Завтра похороны сестры. 2. Ему придётся прочесть речь. 3. Никто из членов альянса и не собирается приезжать на похороны Кэтрин, потому что никого не интересует смерть омеги.       Макса медленно поднимается с пола, подобрав написанную Олегом речь. Ноги ватные. И ощущение будто он только что слез с детской карусели — комната вращается вокруг него. Рука произвольно хватается за стенку. Такое ощущение, будто он смотрит на мир через камеру отвратительного качества. На нём до сих пор белая футболка, в которой он приехал из Канады и чёрные джинсы. Он и не пытается вспомнить, где оставил кожаную куртку. Дверная ручка в его комнате всегда заедала, сколько он себя помнит. И сейчас она заедала. Макс рванул сильнее, послышались звуки ломающегося механизма замка. Дверь прекращает сопротивляться, и он выходит из своей спальни. Интересно, какое сейчас время суток? В этих коридорах всегда темно… и пыльно. Пыль попадает в лёгкие, вызывая сухой кашель. Макс брёл по бордовому ковролину, наступая на белые развязанные шнурки чёрных Конверсов. Винтовая лестница, ступеньки которой он любил пересчитывать в детстве. И сейчас начал пересчитывать. Девять ступенек — покидает первый пролёт. В коридорах так темно. Просто некому зажечь свет. Он бродит по пустующему крылу омег, надеясь, что не столкнётся с Марией. Останавливается у самой дальней двери и уже собирается постучать, но вспоминает, что там больше никого нет. Дверь открывается, скрипнув не смазанными петлями, словно застонав от боли. Макс осматривает комнату сестры.       Он крайне редко здесь бывал. Кэтрин не терпела чужого присутствия в своей комнате. Только когда младшая омега была совсем маленькой — она соглашалась с присутствием здесь отца, иногда — Никиты. Сергей или старший брат читали ей сказки, когда снова приходили кошмары. Они мучили её и поздней. Но с десяти лет она предпочитала бороться с ними самостоятельно. Дверь в её комнату всегда была закрыта, ясно показывая намеренье хозяйки этой комнаты отказываться от любой помощи. Может это было банальным упрямством, а может — Кэтти считала это только своей проблемой.       Макс проводит рукой по книжным полкам, читая слова на корешках. Рэй Брэдбери, Эмили Бронте, Джоджо Мойес, Эрих Мария Ремарк, Оскар Уальд. На кончиках пальцев остаётся слой пыли. Он вытирает их о штаны. Под ногами хрустнули окровавленные осколки разбитой вазы, застревая в белой резиновой подошве его кед. Макс замечает, что наступил на корочку старого детского альбома Кэтрин. Он нагибается, собирает разлетевшиеся рисунки, фотографии, нотную тетрадь. Рука тянется за последним фотоснимком, отлетевшим под кровать. Вглядывается в изображение, пытаясь вспомнить тот день когда она была сделана. Они вместе стояли на фоне ещё уцелевшего уголка сада. Им по пять. Он раскачивает Кэтрин на качелях. Они оба улыбаются в камеру. Всё самое страшное только впереди. Они узнают как мерзок этот мир только через год. Одна из немногих их совместных фотографий, где близнецы рады, что попали в один кадр. Макс ставит фотоснимок на тумбу рядом с кроватью, а сам опускается на незаправленную кровать. Некому было навести порядок в комнате Кэтрин, поэтому постельное бельё до сих пор лежит кучей рядом с окном. Макс тянется к белому медвежонку, имя которого он даже не помнит. Его пальцы перебирают гладкий искусственный мех, который приятно щекочет щёку. Маленькие чёрные глазки задорно смотрят на него. Нужно поспать. Завтра нужно показать всем, что он в порядке. Но он не может. Кэтрин была просто потрясающей лгуньей, он же никогда не умел врать. Завтра придётся учиться. Открывает верхний ящик. Кэтрин часто пила снотворное, му говорил отец. Белая упаковка, которая гремит таблетками, словно детская погремушка, попадет ему в руки. В голову закрадывается мысль — выпить всю пачку разом и забыть обо всём на вечно. Но так нельзя. Ради отца. Выпивает только две капсулы. Голова опускается на подушку без наволочки. Макс притягивает к себе безымянного теперь медвежонка. Сознание затуманивается. Чувство, будто какой-то неизвестный призрачный хирург вскрывает его мозг, освобождая от мучительных мыслей, не дававших спать ранее.

***

      Он просыпается спустя девять часов. Всё тело болит. В голове звенит. Макс сначала не понимает, что делает в комнате Кэтти. Ему кажется, что сейчас Кэтрин громко хлопните дверью своей ванной, подойдёт у полке, чтобы взять свой плеер и отправится на утреннюю пробежку, даже не заметив его присутствия. Он видит фотографию, которую подобрал вчера. И он начинает медленно вспоминать, что произошло. Больше нет надежды на то, что это был всего лишь странный сон.       Макс поднимается, в глазах сразу темнеет. Смотрит на часы. Полдень. У него есть час, чтобы привести себя в порядок. Он, подобно призраку, проникает в свою комнату, миновав Олега, Марию, Риту, Майю. Единственный, кто разбит настолько же как и он сам — Никита. Возможно, он также потерял счёт времени, сидя в своей комнате, слушая, как тикают часы. Кэтрин была для него утешением после смерти мамы.       В спальне Макса ожидает траурное деяние: чёрная рубашка, брюки и туфли. Всё это будет вступать в контраст с его седыми волосами и бледной кожей. Все будут смотреть на него. Руки будут предательски трястись. А он сам будет на грани истерики. Хорошо, что чужаки не приедут. Беты повозмущаются, но переворот не устроят, а чужаки — вполне… Все сломлены. Смерть Кэтрин — это не просто смерть Кэтрин, это смерть последней омеги. Ни одна девушка в стае Орловых больше не могла иметь детей, бетам с рождения наносили руны бесплодия. Всех гложет страх перед неизвестностью.       Макс медленно стягивает себя посеревшую от пота и пыли футболку, бесцеремонно бросает на пол. Седые волосы прилипли ко лбу и щекотали шею. Он стоял под струями воды, пытаясь привести мысли в порядок. Надел траурную одежду, застегнув каждую пуговку. Он несколько раз осмотрел себя, беспокоясь, что пропустил какую-то мельчайшую деталь. Выпил три капсулы успокоительного, хотя Евгения — доктор стаи — прописывала лишь по одной в день. Их с Кэтти рацион был невероятно схож. Утром — успокоительные, в обед (каждые полгода) — антидепрессанты, вечером — снотворное. Хотя его сестра, всё-таки, гораздо чаще принимала снотворное, чем он. На их прикроватных тумбах всегда стоял графин с водой, напоминая о разноцветных капсулах внутри. Макс ужасно боялся сумасшедших, хотя сам принимал таблетки горстями лет с десяти. Он тоже был болен. Может быть он боялся душевнобольных лишь потому, что боялся сам стать таким. Белый конверт с его речью оставался невскрытым, и он даже не собирался прорепетировать её. Макс просто собирался на максимум накачаться успокоительными и прожить этот день на «автопилоте». Пускаться вниз. в гостинную, где стоял огромный портрет Кэтрин, совсем не хотелось. Не хотелось слушать тихий ропот за своей спиной, ничего не хотелось, но в дверь снова постучала Майя: — Макс? — позвала она, и он уже собрался просто промолчать. — Я знаю, что ты здесь. — Её голос звучит отвратительно спокойно, и Макс продолжает молчать. — Почему ты ночевал в комнате Кэтрин? Значит уже приходила и заметила сломанный замок. Майя бесцеремонно распахивает дверь, когда он снова поправляет рукава чёрной рубашки. — Может хватит нас всех игнорировать? — Майя всё ещё до безобразия спокойна. — Никита ходит как призрак, отец с катушек съехал, давай ещё и ты здесь нюни развесь! Она впервые повышает голос, пока он поправляет уже воротник. Возможно он ответил бы ей, но успокоительные уже начали действовать. Макс просто проходит мимо, задев локтем. Майя удивлённо смотрит на него, а он идёт в сторону лестницы и снова считает ступеньки, пока не спускается в гостинную. Оборотни звенят посудой, о чём-то переговариваются, но с его появлением Макса замолкают. Олег искоса смотрит на Макса, а Макс на улыбающийся портрет Кэтрин. И он понимает, что она не улыбается, а нагло насмехается над всеми ними. Он продолжает разглядывать её черты, надеюсь запомнить их навсегда.Смотрит ещё с полминуты и отправляется в кожаное белое кресло, в котором обычно сидела она, слушая музыку и рисовала что-то. Макс не может, как обычно включить музыку и окунуться в свои мысли, но сейчас он и не хочет этого. Напротив сидит Никита. Вид у него не лучше, чем у отца. Сестра-близняшка Никиты спокойна как удав, а он сам пьёт отцовский бурбон. Напиться, чтобы забыться. Обычно так поступал Олег. Но тот сейчас был трезв как стёклышко. Сейчас всё это на его плечах.       Начинают произносить речи. Первая выходит Мария, затем Олег, Тройняшки, Майя, Рита. А дальше всё как в бреду. Смутные образы подходили к трибуне, смотрели на портрет Кэтти. Макс не мог разобрать невнятного шевеления их губ. Вероятно они говорили внятно, но Макс имел смелость выпить глоток бурбона вместе с Никитой, поздно вспомнив, что алкоголь и его препараты вещи несовместимые. Когда Олег подтолкнул его к сцене, он уже еле стоял на ногах. Засунул руку в карман, достал смятый белый листик. Букв расплывались, но он прочитал… прочитал до конца. Без чувств. Без переживаний. Без выражения. Просто прочитал. И даже не понял, что прочитал. Потом все начали расходиться по комнатам, и когда никого не осталось — он взял дрожащими руками банку с пеплом, забранную в морге в Канаде. Прозрачные стенки покрыты отпечатками чьих-то пальцев. — Я сам отнесу, — сообщает хриплый голос Никиты. Макс оглядывается и видит Никиту. Он серьёзно? — Ты помрёшь пока до склепа дойдёшь, — отвечает Макс, посмотрев на старшего брата. — Я сам отнесу, — повторяет он и, подумав, добавляет: — Так положено. Положено, что бета относит склянку в склеп. Откуда взялась эта тупая и бессмысленная традиция, но она существовала. Макс ещё раз смотрит на Никиту и вздыхает, понимая, что он не отступит. — Пойдём вместе, — говорит он и помогает пьяному в стельку Никите подняться с кресла.       Они вместе шагают по размякшему мартовскому грунту. Туфли утопают в грязи. Дует ветер. В небе сверкают звёзды. Никита пошатывается, а Макс придерживает его, беспокоясь, что старший брат просто свалится в лужу грязи. Макс сам несёт прах сестры, в очередной раз подавляя рвотный рефлекс. Они благополучно доходят до серого строения, окутанного ветвями деревьев. Летом склеп прикрывает свежая листва, а сейчас серое строение кажется ещё более пугающим, чем обычно. Никита опирается на каменную стену, пока Макс открывает решетчатую дверью. Они ставят банку в нужное отделение с надписью «Кэтрин Орлова», сделанную тройняшками. — Это мой худший кошмар, — сообщает Никита. Макс вопросительно смотрит на него, подняв левую бровь. Кэтрин делала также. — Отнести её пепел сюда, — поясняет Никита. Макс кивает, тупо перечитывая надпись. — Что будет дальше? — спрашивает Никита, разглядывая пол. Макс молчит несколько секунд, перебирая ответы, но вариант только один: — Я не знаю.